Only the Brave \ Только для храбрых

У Регулуса сегодня не очень хороший день. Честно говоря, у него не было хороших дней уже много лет, но последние три особенно тяжелые. Ему было сложнее обычного заснуть прошлой ночью после инцидента с другими слизеринцами и Люпином. Ему пришлось выпить дополнительное зелье, чтобы оно подействовало, потому что обычная доза не сработала. Что-то подсказывает Регулусу, что ему, возможно, стоит обратить внимание на это или хотя бы немного побеспокоиться, но у него нет ни времени, ни сил на это. Он занят. Он напряжен. Он нервничает. Записка, которую ему прислал Джеймс, лежит в кармане, с утра понедельника. Регулус прочитал ее примерно миллион раз. Это жалко. Он знает. Отстаньте от него, пожалуйста. Спасибо. Сегодня уже среда, а Джеймс так и не пришел за ним. Это значит либо то, что он еще не сказал Сириусу, что маловероятно, потому что Джеймс — воплощение Годрика Гриффиндора, и трусости он никогда не испытывал, либо это означает, что Регулус оказался прав. Сириус уговорил Джеймса держаться от него подальше, и Регулус больше никогда не поцелует его. Регулус хочет убить своего брата. Это не ново, но интенсивность этого чувства усилилась. Приняв неизбежность еще одного дня в страхе, Регулус идет в Большой зал следом за Барти и Эваном. Доркас уже здесь, потому что она пошла прямо в гриффиндорскую башню, чтобы пойти с Марлин на завтрак. Это, думает Регулус, крайне неэффективно, но чем бы дитя не тешилось, лишь бы это нравилось Доркас. Он не собирается осуждать. Не тогда, когда у него есть записка с одной фразой, которую он вытаскивает всякий раз, когда у него есть шанс, чтобы снова зацикливаться на маленькой букве "J" в конце. Пандора машет им с места, где сидит рядом с Доркас. Барти и Эван садятся рядом, а Регулус занимает место рядом с девушками. Как только парни садятся, Доркас жестом приглашает их придвинуться поближе. Регулус даже не успел налить себе кофе. — Мне кажется, Мальсибер, Эйвери и компания что-то замышляют, — шепчет она. — Почему ты так думаешь? — спрашивает Эван. Барти уже смотрит вдоль стола, прищурившись. — Они ведут себя странно с тех пор, как попали сюда, — соглашается Пандора. — Их ауры все неправильные. Ну, более неправильные, чем обычно. Регулус догадывается, что это как-то связано с тем, что прошлой ночью их прокляли. Кто знает, сколько времени они пробыли в том коридоре, прежде чем заклинание развеялось или кто-то нашел их. Регулус надеется, что долго. Но он не упоминает об этом, потому что не хочет объясняться с друзьями. Вместо этого Регулус хмурится. — И каким образом это наша проблема? — Никаким, — говорит Доркас. — Во всяком случае, пока что. Но будь начеку. Их прерывает прибытие утренней почты. Регулус откидывается назад, подальше от пролившихся горячих напитков и сока, которые всегда являются следствием плохой меткости сов. Он ничего не ждет, так что воспользуется возможностью и наконец нальет себе большую чашку кофе, черного, как его душа, а затем взглядом окинет стол Гриффиндора. И он сразу же захлебывается кофе, потому что его брат смотрит прямо на него. Он знает. Регулус несколько раз кашляет, ставит чашку на стол. Он собирается с духом, снова поднимает взгляд и встречается с глазами Сириуса. Он зол. О, он чертовски зол. Сириус скрипит зубами, и под его левым глазом дергается маленькая мышца, которая появляется каждый раз, когда он сильно злится. Раньше они смеялись с этого на площади Гриммо, до того как Сириус сбежал. А. Вот как можно спасти стремительно ухудшающееся утро. Сириус, кипящий от ярости, сделал день Регулуса. Честно говоря, Регулус с трудом сдерживает улыбку, потому что это так увлекательно. И Регулус хорошо знает Сириуса, чтобы понять, что это не связано с прошлой ночью и Люпиным. Он надеется. Хотя это возможно… но на самом деле, то, что Регулус встанет на сторону слизеринцев, — это то, что его брат ожидает от него. Разве нет? Он бы никогда не стал злиться из-за чего-то столь обыденного. Нет. Это из-за Джеймса. Это должно быть из-за Джеймса. Он, должно быть, сказал ему, и Сириус просто сходит с ума. Знаете, что самое лучшее? Он не может ничего с этим сделать, потому что никогда не опозорит своего лучшего друга перед всей школой. Салазар Слизерин на метле. Это слишком хорошо. Регулус никогда не думал, что его влюбленность в Джеймса может иметь положительный побочный эффект, но теперь, когда он прямо смотрит на это, он доволен. Джеймс сказал Сириусу, что поцеловал Регулуса, и Сириус в ярости. Это по-детски и мелочно, но Регулус хочет подойти к их столу и побесить его. Если бы это не было так опасно, если бы это не означало потерю всего, чего он добился для своей мести, Регулус подошел бы к гриффиндорцам и поцеловал Джеймса прямо в губы, чтобы посмотреть, как Сириус сойдет с ума. Сириус думал, что он будет держать Джеймса всегда при себе, а Регулус забрал часть его. Часть, которой Сириус больше никогда не коснется. Это так радует, видеть, как Сириус тихо кипит, с такой силой вонзая вилку в яйца, что Марлин протягивает руку и держит его за запястье, вероятно, спрашивая, все ли с ним в порядке. Сириус агрессивно кивает, и Марлин отпускает его. Но Регулус все это видел, и он просто в восторге. Это чертовски прекрасно! Скорее всего, его брат злится не только из-за того, что Регулус испортил Джеймса, он, вероятно, также чувствует отвращение к Регулусу, но это уже вторично. Сириус чувствует отвращение к Регулусу уже много лет, так что еще один повод не имеет значения. Это не меняет ничего. Регулус будет наслаждаться молчаливым гневом брата и получать от этого удовольствие. Он пропускает взглядом Люпина — кстати, тот выглядит ужасно, еще хуже, чем после вчерашнего инцидента — и находит Джеймса. Тот разговаривает с Эванс и Макдональд, с кусочком тоста в руках. Он так живо беседует, страстно рассказывая, Салазар знает о чем. Он размахивает рукой, подчеркивая свои слова, и от этого выглядит еще привлекательнее. Регулус почти вздрагивает, потому что вспоминает, как эти руки касались его лица и запутывались в его волосах. — Ни хрена себе, — шепчет Эван, и Регулусу приходится отвести взгляд от Джеймса, чтобы посмотреть на своего друга. Эван держит Ежедневный пророк, который Барти читает через его плечо, на лице читается удивление. — Это плохо. — Что? — с любопытством спрашивает Регулус. Его друзей трудно шокировать. Эван молча протягивает ему газету, и Регулус видит ужасную фотографию с места преступления. «Мужчина был сбит поездом, идущим со станции Ливерпуля» — гласит заголовок. Считается, что на него наложили Империус, заставив выйти на рельсы как раз в тот момент, когда приближался скоростной поезд. Все утро над станцией парил странный, ранее не запечатленный символ. Зеленый череп со змеей, выскальзывающей изо рта. Регулус знал, что это произойдет, но все равно чувствует себя так, словно его ударили кувалдой. Вот она, метка, которую он выбрал. Та, о которой ему говорили — скоро она будет предложена ему. Та, которую он примет, потому что сделал свой выбор давным-давно. Если честно, выглядит это безвкусно. Но, с другой стороны, Регулус не может ожидать хорошего вкуса от человека, который называет себя Волдемортом, не так ли? — Вот оно, — говорит Эван, когда Регулус передает газету Доркас, чтобы она тоже прочитала. — Метка Темного Лорда. — Что ты о ней знаешь? — спрашивает Регулус. Эван оглядывается, затем наклоняется ближе. — У моего отца она есть. Я видел ее только однажды, потому что они держат ее закрытой почти все время. Это правило Темного Лорда — чтобы если кто-то предаст, он не мог выдать слишком много имен. Барти кивает. — Умно, наверное. — Не всем дают метку, — добавляет Эван, довольный тем, что привлек внимание, даже если тема немного мрачная. — Теперь, когда у него стало больше последователей, Темный Лорд хочет, чтобы ее носили только самые приближенные. Это символ верности и готовности пойти на все. Получить такую метку считается честью. Регулус сглатывает, но Эван не замечает. Барти пожимает плечами. — А на руке она так же выглядит? Отвратительно, если честно. Эван смеётся, глядя на своего… парня (?). — Немного иначе, но идея та же. Они переглядываются. Неудивительно, что у отца Эвана есть метка. Он поддерживал Волдеморта с самого детства Эвана. Семья Розье гордится тем, что была одной из первых, кто присоединился к Темному Лорду. Холодная тревога стекает в желудок Регулуса. Он готов к этому, но увидеть метку впервые — все равно шок. Одно дело — вступить в ряды, пока кажется, что можно передумать. Совсем другое — когда этот символ навсегда останется на твоей коже. Это уже серьезный шаг. Регулус напоминает себе, что, скорее всего, не проживет достаточно долго, чтобы жалеть о чем-либо, так что какая разница. Но Эван? Он задается вопросом, пойдет ли тот по стопам своего отца. Регулус отчаянно надеется, что нет. — Почему змеи? — спрашивает Барти. Эван пожимает плечами. — Без понятия. Регулус снова садится. Конфликт — или война, как её называют некоторые, — длится уже много лет. Министерству пока не очень удаётся давать отпор, но Регулус знает, что с Минчумом все немного напряжены. Он занимает пост Министра магии уже около полутора лет и начал проводить изменения. Он, вместе с отцом Барти, активно сопротивляется. Чистит Министерство от шпионов. В Азкабане стало больше дементоров. Но всё происходило в тени. Обе стороны действовали скрытно. Одна — потому что неопределённость порождает страх, а страх — хаос. Другая — потому что признаться, насколько мало они продвинулись в борьбе, просто унизительно. Поэтому всё замалчивалось. Исчезновения. Необъяснимые смерти. Случайные убийства магглов. Всё скрывалось и заминалось. Ходили слухи, были смутные описания метки, порой появлявшейся над местами преступлений, но газетам запрещали публиковать её изображение. Регулус не уверен, почему. Он считает, что всегда лучше знать. Но если сейчас они решили показать её всему миру, это очень тревожный знак. Регулус не знает, что значит то, что это теперь раскрыто. Что теперь все знают, на что обращать внимание. — Это полная жопа, — говорит Доркас, бросая газету на стол. — А там сказано, почему именно этот человек стал мишенью? — спрашивает Барти. Эван качает головой. — Нет. Самое странное, что он не магглорожденный. Должно быть, разозлил кого-то влиятельного. Доркас усмехается. — Ты говоришь так, будто считаешь разумным убить кого-то, если он тебя разозлит. — Зависит от ситуации, — говорит Эван. — Иногда так и есть Доркас отводит взгляд, на её челюсти вздрагивает мышца. Она берёт свой сок, но рука дрожит. Регулус хотел бы, чтобы мир был таким же простым, каким Доркас хочет его видеть. Но это не так. Когда придёт время, он тоже будет убивать. И не дрогнет. По какой-то причине это заставляет его взглянуть на стол профессоров. Дамблдора нет. Не слишком странно для завтрака, но достаточно, чтобы Регулус заметил. Он бы не удивился, если бы директор был занят военными делами — все знают, что он достаточно силён, чтобы даже Волдеморт его побаивался. Пандора, последняя, кто читает новость, откладывает газету, но ничего не говорит. Она бледная, молчаливая, пристально смотрит на изображение метки, словно та может выпрыгнуть из бумаги и укусить её. А затем, к ужасу Регулуса, она поворачивает голову и смотрит на стол Гриффиндора. Туда, где сидят Джеймс и его друзья. Сердце Регулуса падает. Пандоре снова что-то приснилось? О чём? Почему? Его брови хмурятся, потому что он осознаёт: когда время придёт, оно придёт для всех, а не только для него. У него есть план мести, список имён, людей, которым он собирается устроить расплату. И всё это будет происходить на фоне войны, потому что иначе быть не может. Но впервые до него по-настоящему доходит: все, кто сейчас заканчивает Хогвартс, окажутся в мире, где даже просто существовать опасно. И прямо здесь, за завтраком, перед недоеденной едой и своим привычным чёрным как ночь кофе, Регулус принимает решение — Джеймс не должен быть вовлечён в войну. Он не будет. Конечно же, человек, который так хорош в квиддиче, пойдёт в профессиональный спорт и будет путешествовать по миру, играя. Верно? Он должен быть в безопасности. Регулус раньше об этом не задумывался, но теперь это становится критически важным. Джеймс. В безопасности. Регулус теперь знает, как он целуется, и это знание означает, что придётся кое-что скорректировать. Джеймс должен быть в безопасности. Он обязан. Но как Регулус это устроит? Джеймс — герой. Он гриффиндорец до мозга костей. Если существует человек, созданный для того, чтобы стоять на передовой и бороться за то, во что верит, то это Джеймс. Регулуса сейчас стошнит на слизеринский стол. Пандора всё ещё не сводит глаз с фотографии метки, и ему больше всего на свете хочется расспросить её. Но не сейчас. Если ей что-то приснилось про Джеймса, Регулус должен узнать. Просто не здесь, не на публике. На другом конце зала, за столом Гриффиндора, Джеймс уже читает газету. Сириус нависает у него над одним плечом, Марлин — над другим. Все трое выглядят потрясёнными, но Джеймс? Джеймс выглядит так, будто вот-вот расплачется. Это зрелище не нравится Регулусу, потому что Джеймс обычно такой счастливый. Улыбчивый. Тёплый и яркий. Человек, чье присутствие заполняет комнату светом. Практически полная противоположность Регулусу — но сейчас на лице Джеймса глубокая хмурость, и печаль тусклым налётом лежит на его чертах. Это не годится. Регулус отворачивается, потому что иначе он сделает что-нибудь глупое. Он отодвигает свою тарелку с завтраком, больше не чувствуя голода. Краем глаза он замечает, как Джеймс вскакивает и быстро выходит из зала. Один. Решение не требует размышлений. Регулус просто встаёт и идёт следом. — Увидимся на уроке, — бросает он друзьям на ходу. А потом он тоже выходит за дверь. Он слишком медленно идет и теряет Джеймса из виду. Почти готов сдаться, но тогда слышит это. Приглушенный звук. Глухой удар, как будто что-то упало. Или кто-то ударил. Регулус идёт на звук, поворачивает в боковой коридор и натыкается на дверь кладовки. Он толкает её, заходит внутрь, сразу же запирает её за собой и накладывает заглушающее заклинание. На всякий случай. Джеймс свернулся клубком в углу, и Регулус сразу понимает, что тот его не слышал. Плечи Джеймса дрожат, он что-то шепчет в пространство между коленями, но слова захлёстываются рыданиями, их невозможно разобрать. Воздух в комнате тяжёлый. Пропитан печалью. И это значит, что Регулус не делает ни шага вперёд. Он остаётся у двери. Он не знает, хочет ли Джеймс, чтобы кто-то был рядом. Если бы роли поменялись, Регулус не хотел бы. У него тоже бывают дни, когда он не желает видеть никого. Они случаются не так уж часто, но случаются, и Регулус научился с ними справляться. — Поттер? Джеймс поднимает взгляд, и, увидев Регулуса, тут же выпрямляется, натягивая на лицо слабую улыбку. Проводит рукой по волосам. Регулус замечает, что другую руку он держит за спиной. — Регулус. Что ты здесь делаешь? — спрашивает Джеймс, но в его голосе нет агрессии. Лишь любопытство, словно он не может придумать ни одной причины, по которой Регулус мог бы его разыскивать. — Ты расстроен, — отмечает Регулус. — Почему? Джеймс пожимает плечами, пытаясь выглядеть беспечным, но выходит у него из рук вон плохо. Он просто не умеет притворяться. По крайней мере, не для кого-то столь наблюдательного, как Регулус. А если добавить к этому тот факт, что Регулус уже несколько лет безнадёжно влюблён в этого парня и, соответственно, следит за каждым его движением... Достаточно сказать, что он научился читать Джеймса, как открытую книгу. — Всё в порядке. Просто вёл себя глупо, — говорит Джеймс. Регулус оглядывается. Комната маленькая и захламлённая: вдоль стен сложены старые парты, сломанные стулья, несколько коробок покрыты слоем пыли. Его взгляд цепляется за доску на стене. За вмятину размером с кулак. — Расскажи, — настаивает Регулус. На мгновение кажется, что Джеймс откажется, что будет продолжать этот спектакль про «просто глупость». Но потом он моргает, смотрит на Регулуса — и ломается. Рассыпается так быстро, что Регулус даже не успевает подготовиться. — Это моя вина, — шепчет Джеймс, и его глаза краснеют. Салазар помилуй, он плачет. Регулус должен был подумать об этом заранее. Он не умеет справляться с таким. Никогда не умел. Что ему теперь делать? Хорошо хоть, что он остался у двери — так у него есть оправдание, почему он... э-э... не пытается утешить Джеймса прикосновением. Не то чтобы Регулус знал, как это вообще должно выглядеть. И что раздражает больше всего — Регулусу хотелось бы знать. Потому что он бы очень хотел прикоснуться к Джеймсу, но совсем не так, как нужно в такие моменты. Он не... он просто не может... Салазар Слизерин, помилуй, это так неловко. Он сглатывает, а потом пытается вытащить из Джеймса больше информации, чтобы понять, что, чёрт возьми, происходит. — Что именно? — Этот человек, — говорит Джеймс, стараясь взять себя в руки, но проигрывая битву — по его щекам текут слёзы. К счастью, он не рыдает, а просто тихо плачет. Если бы начались всхлипы, Регулусу пришлось бы бежать. Он проводит черту именно там. — Человек в Ливерпуле. Это моя вина. И вот это... Ох. Ну нахрен. Просто нет. Регулус не любит, когда кто-то плачет, но ещё больше ему не нравится мысль о том, что Джеймс считает себя виноватым в этой мерзости. Регулус внезапно осознаёт, что ему просто невыносимо видеть Джеймса в таком состоянии. Он не знает, как утешать, но он знает, как разбираться в фактах. — Ты наложил на него Империус? Джеймс перестаёт плакать и смотрит на него, как на идиота. — Конечно нет! — возмущённо восклицает он. А, вот это уже лучше. С этим Регулус может работать. Намного лучше, чем с плачем. — Ну вот и всё. Тогда это не твоя вина. Джеймс опускает взгляд, потом снова смотрит на Регулуса. В его глазах столько боли и отчаяния, что Регулусу вдруг хочется его обнять. Что, честно говоря, пугает. Он не испытывал подобного импульса уже много лет. — Он собирался сделать что-то плохое, а я его остановил, — говорит Джеймс. — А теперь его убили из-за этого. Это моя вина, что он мёртв. Регулус понимает, что здесь есть что-то важное, что-то, что нужно разобрать, понять, остановить. Но он не успевает, потому что Джеймс снова начинает плакать. Регулус этого не допустит. Он решительно подходит к нему и грубовато толкает в грудь. — Не делай этого. Прекрати. — Если бы я не… он был бы… — Джеймс качает головой. — Нет, — злобно говорит Регулус. — У него был выбор. И у того, кто его проклял, тоже был выбор. Люди принимают решения и вынуждены жить с последствиями. Не будь таким чертовски высокомерным, чтобы думать, что это имеет какое-то отношение к тебе. Джеймс моргает, делает дрожащий вдох. — Но, если бы я его не остановил, он бы не погиб сегодня. — И, если бы его мать не трахнула его отца несколько десятилетий назад, его бы тоже не убили сегодня, — возражает Регулус. — Такая логика мышления просто идиотская. Честно, Джеймс. Ты можешь лучше. Джеймс несколько секунд просто смотрит на него, а потом смеётся. Он смеётся, и Регулус не может сдержать улыбку. Проходит мгновение, но Джеймс всё же успокаивается. Вздыхает и кивает. — Спасибо. Регулус пожимает плечами, затем кивает в сторону его тела. — Покажи мне руку. Джеймс морщится, но, к удивлению Регулуса, не спорит. Будто решил позволить Регулусу взять ситуацию под контроль, возможно, потому что сам сейчас явно не в себе. Так что он показывает, и Регулус тут же хочет треснуть его по голове за такую глупость. — Мерлиновы яйца, что, чёрт возьми, с тобой не так? Регулус делает шаг вперёд и берёт его руку в свою. Она опухшая, в синяках, костяшки разбиты и кровоточат. Регулус не удивился бы, окажись там сломаны кости. — Я не думал, — смущённо признаётся Джеймс. — Всё нормально. Поппи вылечит. Поппи? Нет. Регулус должен убедиться, что рука заживёт правильно. Поппи, конечно, добрая, но вечно занята, а Регулус не станет рисковать тем, что она уделит этому недостаточно внимания. — Нет. — Это что, наказание? Я должен лечиться по-маггловски? — недоверчиво спрашивает Джеймс. Регулус просто смотрит на него. — Иногда я правда удивляюсь, как ты вообще до сих пор жив. Джеймс издаёт недовольный звук, но позволяет Регулусу осмотреть руку. Регулус изучает повреждения, осторожно надавливает подушечками пальцев, проверяя, насколько всё плохо. Честно говоря, Джеймсу пора бы уже прекратить вредить себе. Его руки. Ему нужно быть осторожнее, иначе Регулус просто приделает к нему перчатки, которые можно будет снимать только ради поцелуев. А это, кстати, ещё одна проблема. Регулус не гнался за Джеймсом в пустую комнату после трёх дней ожидания, чтобы теперь просто так его отпустить. Ему нужно, чтобы Джеймс снова его поцеловал. Ему нужны его руки в своих волосах, их тела — ближе. А для этого Джеймсу нужны обе функционирующие руки. Регулус достаёт палочку и принимается за работу. Дезинфицирует, очищает. Это занимает несколько минут, а Джеймс всё это время молча за ним наблюдает. Сначала Регулус проверяет кости, затем снимает отёк, чтобы закрыть раны. — Ты хорош в этом, — замечает Джеймс. Регулус начинает сшивать мышцы и кожу. — Я должен быть, — выпаливает он, не особо следя за тем, что говорит, пока сосредоточен на лечении. Он чувствует, как Джеймс напрягается, и мысленно ругает себя, но слова уже сказаны, и нет смысла притворяться, будто их не было. Джеймс — лучший друг Сириуса. Он знает, какая у них была семья. В каком-то смысле эта мысль даже облегчает. Рассказывать не придётся, потому что Джеймс и так понимает. И если у Регулуса когда-нибудь случится по-настоящему плохой день, когда его будет раздражать буквально всё, когда он едва сможет вынести даже звук собственного голоса... Ну, тогда Джеймс, наверное, поймёт. Потому что Сириус выбрался, но не раньше, чем на нём успели оставить следы. А значит, Сириус тоже немного сломан, верно? Должен быть. Регулус не учился исцеляющим чарам, чтобы использовать их на себе. Нет. Это пришло потом. Заклинания работают. Регулус почти закончил, и он доволен — когда он закончит, на руке Джеймса не останется ни следа от раны. Это огромное облегчение, потому что такие руки, как у Джеймса, не должны страдать. Их нужно беречь любой ценой. В первую очередь, чтобы они могли творить с Регулусом всякие непристойные вещи. Ладно. Да. Он признает. Регулус слишком много думает о руках Джеймса. Больше, чем, вероятно, является нормой, но, если уж на то пошло, это вообще в его стиле. Так что всё нормально. — Я рассказал Сириусу, — неожиданно говорит Джеймс. — О поцелуе. Поцелуй. Регулусу нравится, как это звучит. Возможно, даже слишком. Определённо больше, чем должно. Но всё же. То, как Джеймс это произнёс, будто это что-то важное. Регулус мог бы вскрикнуть от радости. Никогда в жизни бы не сделал этого, но мог бы. В мыслях. — Регулус? Регулус поднимает взгляд на Джеймса и ухмыляется. — Я знаю, что ты ему рассказал. Он в ярости. Брови Джеймса взлетают вверх. — Не выгляди таким довольным. — Тебя это беспокоит? — Я… ну. Мне нужно было, чтобы он знал и понял. Было бы здорово, если бы он поддержал, но это не обязательно, — осторожно отвечает Джеймс. Он наблюдает за Регулусом, ожидая реакции, но не дождётся. Не в том, что касается Сириуса. Регулус не хотел, чтобы тот знал, но это было единственное условие Джеймса, так что выбора у него не было. Если честно, Регулус даже не думал, что они снова будут вот так говорить. Но они говорят. Значит, все прошло нормально, верно? Но это не значит, что он хочет иметь хоть что-то общее с братом. Теперь, когда это улажено, а Джеймс, судя по всему, держит слово и не собирается останавливать… что бы это ни было… Регулус не видит причин когда-либо снова поднимать тему брата. Он убирает палочку обратно в кобуру. Рука Джеймса теперь как новая. — Всё. Готово, — говорит Регулус. — Спасибо, — отзывается Джеймс. Регулусу пора отпустить его руку. Но он не хочет. Она тёплая, больше его собственной, и Регулусу просто хочется держать её. Без причины. Ну, нет. Он врет. Причина есть: Джеймс здесь. Он вернулся. Он рассказал Сириусу, и тот не хочет, чтобы он был здесь, но он всё равно здесь. Будто Джеймс читает его мысли, потому что он переплетает их пальцы, разворачивает руку так, чтобы им было удобнее. И это… Регулус так ошеломлён, что не может осознать даже половины чувств, бушующих в теле, проносящихся в голове. Но одна мысль всё же вырывается вперёд, выбивая из него дыхание. Джеймс выбирает Регулуса. Регулусу, честно говоря, хочется разрыдаться. Его никогда раньше никто ни для чего не выбирал. Горло сжимается, и он рушится, как карточный домик, но что ему делать? Как ему сохранять самообладание, когда Джеймс… когда он… — Я хочу тебя поцеловать, — говорит Джеймс, слегка потянув за их соединенные руки, чтобы подвести Регулуса ближе. Он позволяет своему телу двигаться, ступая в личное пространство Джеймса и чувствуя тепло, которое тот излучает. — Можно я тебя поцелую? Регулус не отвечает. По крайней мере, не словами. Он просто. Он делает это. Потому что прошло уже три дня, и он думал, что больше этого не будет, так что он возьмет это, пока может. Регулус прижимается ртом ко рту Джеймса. Джеймс тут же целует его в ответ, беря поцелуй под контроль. Регулусу это нравится. Ему нравится, что Джеймс берет на себя ответственность, что он добивается того, чего хочет, потому что то, чего хочет он, хочет и Регулус, даже если он не знает об этом, пока они этого не делают. Например, покусывание губ. Джеймс снова прикусывает нижнюю губу Регулуса, как и в первый раз, и все тело Регулуса становится жидким. Ему кажется, что он загорится, и, помоги ему Салазар, Регулус ни капельки не боится сгореть. Регулус обнимает Джеймса за шею и прижимается к нему ближе. Джеймс тихо стонет, низко, из самой глубины, и Регулус чувствует это душой. Руки Джеймса пробегают по телу Регулуса, останавливаясь на задней поверхности его бедер, что как бы хорошо? Это немного странно, но... О. Регулус больше не держит собственный вес, потому что Джеймс просто. Он поднял его. Ноги Регулуса обвились вокруг талии Джеймса, и теперь руки Джеймса буквально сжимают задницу Регулуса, и это... Это... Мерлин, мать твою, помоги, Регулус сейчас упадет в обморок. — Так - хорошо? — спросил Джеймс, проводя влажными поцелуями по шее Регулуса. Так - хорошо? Регулусу никогда в жизни не было так хорошо, но он, кажется, потерял способность говорить, поэтому, вместо этого он проводит губами по линии челюсти Джеймса, чувствуя себя богом, когда второй мальчик вздрагивает и снова стонет. В какой-то момент Джеймс находит стену, чтобы прижать их к ней, и это становится еще лучше. Поцелуи у стены теперь один из любимых способов для поцелуев Регулуса. Регулус знает, что Джеймс чувствует, что у него встал, но Регулус почти уверен, что у Джеймса тоже, так что все в порядке. Правда же? Должно быть нормально? Они бы не делали этого, если бы это было не так. Кроме того, Регулус просто не может ничего с этим поделать. Джеймс чертовски сексуален, а языком он вытворяет такое, что Регулус бессвязно стонет и задыхается. Они перестают целоваться только тогда, когда слышат, как по коридору за дверью топают полчища учеников, давая понять, что либо они уходят сейчас, либо пропустят свое первое занятие. Регулус хотел бы просто остаться здесь навсегда, но он также знает, что не может этого сделать. — Джеймс, — говорит он, слегка дергая его за волосы, чтобы тот перестал делать то, что он делает со его шеей, и посмотрел на него. Джеймсу, видимо, нравится, когда его дергают за волосы, потому что он издает еще один из этих греховных звуков и вознаграждает Регулуса небольшим пощипыванием особо чувствительного места, которое сбивает все его мысли. — О, блядь. Джеймс. Еще один стон, глубокий и греховный. Долгий, томный поцелуй, который заставляет Регулуса на краткий миг забыть собственное имя. Затем Джеймс останавливается и смотрит на Регулуса. Он задыхается, но его глаза настолько яркие, что могут осветить весь мир. — Мне это нравится, — говорит он. — Когда ты называешь меня Джеймсом. Регулус даже не заметил этого, если честно. Оно как бы... выскользнуло. Но это глупо, не так ли? Он не может называть его Поттером, когда они занимаются этим. Поэтому Регулус пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения. Чтобы было понятно: это имеет большое значение. Но Регулус устроит панику по этому поводу позже. Наедине. Теперь, когда рот Джеймса не прикасается к коже Регулуса, он может думать. Итак. — Нам нужно идти на занятия, — говорит Регулус. Джеймс обижается. Буквально обижается. Регулус ненавидит то, как от этого слабеет его решимость. — Мы можем просто пропустить сегодня занятия. Регулус хочет поддаться искушению. Он так чертовски хочет поддаться. Но он не может. Кто-то заметит, а этого не может случиться. От этого зависит сама жизнь Регулуса. — Нет, мы не можем. Никто не должен узнать, — говорит ему Регулус. Он старается быть серьезным, что несколько менее эффективно, когда он все еще цепляется за Джеймса, ноги обхватывают его талию и все такое. — Ты не можешь никому рассказать. Ты понял? К его огромному облегчению, выражение лица Джеймса проясняется. — Да. Я никому не скажу. Я бы никогда не подверг тебя риску, Рег. Что Регулус должен был сделать с этим, кроме как снова поцеловать Джеймса? Он знает, что застал его врасплох, потому что у него вырывается вздох, но Джеймс не зря обладает рефлексами охотника и быстро берет себя в руки. А потом они снова целуются, на этот раз настойчиво, и Регулус думает, может быть, да, им стоит просто пропустить сегодня занятия. На этот раз поцелуй разрывает Джеймс. — Твою мать. Не делай так больше, или я не позволю тебе выйти из этой комнаты. Регулус откидывает голову на стену, пытаясь перевести дыхание. Если Джеймс пытается ему угрожать, то у него это ужасно получается. Они надолго застывают в таком положении, переводя дыхание и осознавая, что это то, что они теперь делают. Регулусу все еще кажется, что он находится во сне и в любую секунду проснется и обнаружит, что все это было фантазией. Но этого не может быть, потому что его фантазии никогда и близко не были похожи на это. Никогда не было и вполовину так хорошо. Регулус смотрит вниз на Джеймса, который поднимает на него глаза сквозь ресницы. Твою мать. Регулус так влюблен в этого идиота. — Сейчас я тебя опущу, — говорит ему Джеймс. — Хорошо? Он кивает, и тут ноги Регулуса оказываются на твердой земле, и это просто... Ему это не нравится. Он ненавидит это. Если бы Регулус мог, он бы заставил Джеймса постоянно носить его на руках. Вот только. Ну. — Точно, — говорит Регулус, поправляя свой галстук, который в какой-то момент развязался. Джеймс улыбается и делает шаг назад, чтобы дать ему немного пространства. — Итак, — говорит Джеймс. Делает паузу. Потирает заднюю часть шеи, что, как заметил Регулус, он делает, когда нервничает. Регулус приподнимает бровь. Джеймс улыбается, покусывая губу. — Я... эээ... мы собираемся это сделать? Типа. Снова? Ты... хочешь этого? Регулус растерянно моргает. Он уставился на Джеймса, не зная, что сказать. Он осознает, что у него нет опыта в... этом. Люди, поцелуи и все, что происходит между этим. Это называется — перепихнуться, он знает. Иногда это перерастает в отношения. Да и вообще. Он никогда не делал этого раньше. Но Джеймс этого не знает. Джеймс не может этого знать. Это смущает, а Регулус хочет, чтобы Джеймс думал, что он крут и знает, что делает. Он старается звучать непринужденно, когда говорит: —Конечно. Джеймс светится от счастья. — А, ладно. Да. Хорошо. — Он делает вдох. — Послушай. Ты мне нравишься. Очень. Очень. Поэтому я бы хотел продолжать делать это, а также разговаривать. Узнавать тебя получше. Так что просто. Да. Я хотел, чтобы ты знал. Ты мне очень нравишься. Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. Как Джеймс может говорить такое? Регулус тяжело дышит, и ему очень хочется сказать Джеймсу, что он тоже нравится Регулусу. Но он не может. Не знает, как. Слова просто не приходят. Но это не имеет значения, потому что слова — это всего лишь слова, и они не должны быть ответом ко всему. Регулус смотрит на Джеймса и вспоминает, что тот занял его место рядом с Сириусом, что он заставил Сириуса захотеть бороться настолько сильно, что бы выбраться. Регулус ненавидел его за это. Возможно, он до сих пор его немного ненавидит. Но это чувство теряется в дымке всего остального. В тепле Джеймса. В том, как он смотрит на Регулуса и как может заставить его смеяться благодаря своей искренности и нелепости. В том, что он просто не сдаётся. Он… Джеймс продолжает пытаться. Во всём. Заставить Регулуса с ним разговаривать. Заставить его улыбнуться. Собрать грёбаный кубик Рубика. Джеймс не сдаётся, и Регулус чертовски от него зависим. О, Мерлин, помоги ему. В этот момент Регулус понимает, что больше не ненавидит Джеймса. Не может. Возможно, он никогда и не ненавидел, а просто завидовал своему брату. Потому что Сириус всегда получает всё самое лучшее. Он всегда был первым, а жизнь постоянно напоминала Регулусу, что он — второй. Во всём возможном. Но не в этот раз. В этот раз Регулус первый, разве нет? Потому что Джеймсу не нравится Сириус так. Джеймсу нравится Регулус. Джеймс хочет продолжать его целовать. Это он. Это ему достаётся что-то хорошее. И у Регулуса никогда не было ничего, что было бы только его, что было бы таким драгоценным, поэтому он будет держаться за это обеими руками столько, сколько сможет. До тех пор, пока не придёт время для его мести и ему неизбежно придётся отпустить Джеймса. Но это ещё далеко впереди, а прямо сейчас они вдвоём в этой комнате, наедине, в тишине после их поцелуев. Регулус не будет думать о мести. Не тогда, когда Джеймс смотрит на него вот так. Они смотрят друг на друга несколько мгновений. Регулусу нужно что-то сделать. Он хочет что-то сделать, чтобы показать Джеймсу то, чего он не может сказать. Поэтому он поднимает руку, тянется к лицу Джеймса и кончиками пальцев проводит по его щеке и линии челюсти, как тогда, в больничном крыле, несколько недель назад. Лицо Джеймса тает. Он просто… тает, и из его губ срывается тихий, довольный вздох. Регулус хочет запомнить это лицо. И он запомнит. У него есть несколько месяцев, и он намерен сохранить каждую деталь в памяти, чтобы, когда у него больше не будет Джеймса, у него осталось хотя бы это. Совершенное воспоминание о нём. Когда Регулус опускает руку, щёки Джеймса тёмные, а глаза искрятся. — О. Да. Ладно. Я тоже, — говорит он. И Регулусу хочется его снова поцеловать, потому что Джеймс каким-то образом понимает. Он чувствует его на уровне, на котором не должен бы, но всё же. Похоже, творить невозможное — это особенная магия Джеймса Поттера. Это сносит Регулусу крышу, и он чувствует себя так, будто его тело слишком мало для него. Будто он сейчас просто разрастётся и вырвется из собственной кожи от того, насколько… правильно это — говорить с Джеймсом на своих собственных условиях. Он улыбается ему, потому что времени на ещё один поцелуй нет, но Джеймс этого заслуживает. И Регулус старается. Он улыбается так широко, как только может, и его наградой становится выражение чистого восхищения на лице Джеймса. А потом он кивает и поворачивается к двери, потому что ему действительно пора идти, иначе у них будут неприятности. Джеймс останавливает его. — Подожди, — говорит он. — Просто… эм, я не смогу прийти на крышу сегодня. Я хочу. Очень хочу. Но моему другу… ну, ему сейчас тяжело, и он нуждается во мне. Регулус смотрит на него через плечо и видит колебание на его лице. Но он понимает. И из-за этого Джеймс нравится ему еще больше. Потому что, если бы Доркас было плохо, Регулус тоже был бы рядом. Это то, что он понимает. Это то, что он уважает. — Тогда завтра? — спрашивает он. Улыбка Джеймса озаряет всю комнату. — Завтра. #### Это плохая луна. Сердце Джеймса разрывается за Римуса, за Лунатика, пока тот борется со своей природой. Волк и анимаги провели ночь, гоняясь друг за другом — в этом нет ничего необычного. Но каждый раз, когда одному из них удавалось поймать другого — обычно Бродяге, потому что он самый безрассудный и всегда остаётся рядом с волком, — Лунатик вёл себя дико. Намного более дико, чем обычно. С этим ничего не поделаешь. Они все знают, что одни луны бывают легче, чем другие, и эта, поздне-октябрьская, была просто ужасной. Джеймсу пришлось буквально оттаскивать Сириуса от Хижины, потому что тот отказывался оставить Римуса одного. Дрожащего и голого. В синяках и ранах, хоть и не слишком серьёзных. Хоть что-то хорошее. С тех пор как они стали анимагами, Римус больше не причинял себе тяжёлых увечий. Теперь всё позади. Питер идёт впереди, проверяя, безопасно ли им добраться до спальни. Джеймс и Сириус ковыляют по коридорам, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Они тоже в синяках и крови, но целы. Они пережили ещё одну луну, и они помогли пережить её Римусу. А это самое главное. Когда они укладывают Сириуса в постель, Питер помогает Джеймсу добраться до его кровати. В спальне тихо, мрачно. Так бывает всегда на рассвете после полнолуния. Питер суетится вокруг них, выполняя ритуал, который они отточили давным-давно. Он приносит им воду, мокрые тряпки, чтобы смыть с кожи грязь из Запретного леса. Затем Питер открывает единственный ящик в тумбочке Римуса, который им разрешено трогать, и достаёт оттуда два флакона. Он передаёт один Сириусу и один Джеймсу. Они выпивают сразу же, потому что зелье настолько мерзкое, что, если задержаться хоть на секунду, проглотить его не получится. — Меч Годрика на дне озера, — морщится Сириус. — Это на вкус как подошвы ботинок Питера. Питер только фыркает, довольный, что сам не должен это пить. — Вам нужно восстановиться. В воскресенье тренировка Ордена. Сириус и Джеймс несчастно кивают, пытаясь сдержать гримасы, пока допивают зелье. — Ты заметил, что Дамблдора не было ни на завтраке, ни на обеде? — спрашивает Джеймс. Сириус валится обратно на кровать. — Он, наверное, с Аластором, да? Сражается с ними? Заставляет их заплатить? Аластор стал для Сириуса чем-то вроде героя. Он буквально одержим этим человеком в стиле «хочу быть, как он, когда вырасту». Когда он узнал, что на тренировки в Хогсмид не приедет сам Грюм, был страшно разочарован. — Как ты думаешь, каково это будет? — спрашивает Питер. — Когда мы будем в Ордене. — Мы уже в Ордене, — сипло отвечает Джеймс, закашливаясь от мерзкого послевкусия зелья. Сириус ухмыляется: — Да, мы в Ордене. Все четверо. Это чертовски круто. Мы покончим с этой войной, Сохатый. Ты, и я, и Лунатик, и Хвост. Питер сияет, но нервно перебирает пальцами. — Это же будет опасно. Правда? — В этом-то и прикол, — говорит Сириус. — Если бы было просто, это делал бы каждый. Но это будет не просто кто угодно. Это будем мы. Спасители волшебного мира. — Мне нравится, как это звучит, — улыбается Джеймс. — Мы герои. Питер закатывает глаза. — Пока нет. Но да. Звучит неплохо, да? Они все погружаются в свои фантазии, и в случае с Джеймсом это включает в себя бурные аплодисменты в переполненном зале. Его родители сидят в первом ряду. С одной стороны от них — Сириус, небрежно закинувший руку на плечи Римуса (в голове у Джеймса эти двое вместе уже несколько лет), а рядом с ними Питер, держащийся за руку с Олив. С другой стороны — Регулус, который смотрит на него с гордостью и улыбается так широко и ярко, что затмевает звезду, в честь которой был назван. Регулус. Джеймс хочет его видеть. Отчаянно. Надеется, что у него сегодня не слишком загруженный день. Может, удастся улизнуть на какое-то время? Если он отправит ему записку с приглашением встретиться прямо среди дня, тот придёт? Джеймс сомневается, но… а вдруг? Джеймсу также хочется спросить Регулуса о небольшом инциденте, который, судя по всему, произошёл у него с Римусом во время патрулирования. Римус почти ничего не рассказал, только что случилась какая-то стычка. Он «наткнулся» на группу слизеринцев, а потом появился Регулус, как полагается старосте, и прекратил всё это. Судя по всему, Питер тоже был там. Он сказал, что заметил Римуса на карте и пошёл проверить, потому что Сириус и Джеймс в тот момент были в Астрономической башне, а это всегда значило что-то очень важное. Джеймс и Сириус тут же загнали Питера в угол с допросами, но тот только отмахнулся, заявив, что ничего особенного не произошло. Так что, по сути, Джеймс просто ищет повод. Он знает это. На самом деле он просто хочет увидеть Регулуса. Жаль, что впереди ещё целый день занятий. Занятий без Регулуса, потому что тот на год младше. Ужас. — Напомни, что у нас сегодня по расписанию? — спрашивает Джеймс, поворачиваясь к Питеру. — С утра трансфигурация, — отвечает Питер. — Потом у меня гербология, а у вас вроде алхимия. Сириус громко стонет, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на друзей. — У Римуса углублённая нумерология. Значит, я пойду на неё, а ты — на алхимию, Сохатый. Джеймс кивает. Римус терпеть не может просить кого-то одолжить ему конспекты после полнолуния. Он уверен, что это привлекает лишнее внимание к его пропускам, и постоянно боится, что кто-то догадается о его тайне. Поэтому уже два года как Джеймс и Сириус по очереди посещают его дополнительные занятия, чтобы записывать за него лекции. Половину времени они вообще не понимают, что происходит, но их конспекты подробные, а Римус пока не жаловался. Зелье начинает действовать, и Джеймсу становится немного легче. Не идеально, он будет ощущать ломоту целый день, но хотя бы хромать не придётся. Сириус поворачивает корпус, и его позвоночник громко хрустит. Питер уже скидывает одежду, чтобы первым забраться в душ. Он никогда не получает серьёзных повреждений, потому что слишком мал, поэтому после полнолуния всегда берёт на себя роль сиделки. Джеймс обожает его за это. Когда в ванной включается вода, Сириус и Джеймс одновременно плюхаются обратно на кровати. — Мне нужен годовой отпуск, — стонет Сириус. — Как думаешь, как там Лунатик? — Чувствует себя дерьмово, скорее всего. Он переживает худшее из всех нас. Но зато у него есть Поппи, так что… — Джеймс пожимает плечами, даже несмотря на то, что лежит, и в этом нет никакого смысла. — Слава Годрику за Поппи, — с чувством говорит Сириус. Джеймс соглашается. Он поворачивает голову, встречаясь взглядом с лучшим другом. Сириус уже смотрит на него, нахмурив брови, будто пытается прочитать его мысли. Джеймс кривится, а потом говорит: — Я увижусь с ним сегодня вечером. Просто… чтобы ты знал. Ему не нужно объяснять, с кем. Сириус и так знает. Тот закатывает глаза и драматично закидывает руку на лицо. — Годрик, дай мне сил. Как часто это теперь будет происходить? — Эм… довольно часто? — Угомонись. Как часто — это часто? Ты что, Сохатый… не каждый же день? — Сириус приподнимает руку, чтобы бросить на него испепеляющий взгляд, но тут же роняет её обратно. — Держи свои руки при себе. Это мой младший брат, и ты не будешь… ну, это. Ты не будешь. Я запрещаю. — Ты даже сказать этого не можешь, — усмехается Джеймс. Это плохая идея. Сириус тут же перекатывается на бок и смотрит на него с явной угрозой. Джеймс сдаётся. Пока Сириус ведёт себя относительно адекватно, он не собирается испытывать судьбу. Не с Регулусом. Он фыркает. — Слушай, всё очень… прилично. В основном, он курит, а я болтаю. Сириус удивлённо приподнимает брови. — В смысле, серьёзно? — Ага, — кивает Джеймс. — Ну. Мы, конечно, целовались. Очевидно. Я же говорил. Но в основном — да. Разговариваем. — О чём он говорит? — спрашивает Сириус, кусая губу и морща нос, как будто ему не хочется спрашивать, но любопытство берет верх. И потом, — Подожди, что? Регулус курит? Джеймс делает вопросительный кивок головой в сторону Сириуса, и тот понимает. Он утвердительно кивает в ответ. Джеймс сползает с кровати и ползет на кровать Сириуса. — У него есть какой-то маггловский друг, который подсадил его на сигареты, — говорит Джеймс. Сириус хмурится, но Джеймс не дает ему перебить. — Сириус, это нормально быть любопытным. — Это не нормально, — говорит Сириус сразу, почти как рефлекс. — Нормально, — настаивает Джеймс. — Он твой брат. И, может, он был глупым той ночью, когда ты убежал, и сделал ошибку. А если он об этом жалеет? Ты бы не хотел простить его и двигаться дальше? — Он выбрал их вместо меня, Джеймс, — говорит Сириус, закрывая глаза. — Он был испуганным ребенком. Сириус фыркает. — Это он тебе эту жалостливую историю рассказал? Я думал, ты умнее, Сохатый. — Мы еще не обсуждали глубокие вещи, — признается Джеймс. — Мы только начали… знаешь, знакомиться. Мы никогда не говорили о тебе, кроме того случая, когда сказал, что не собираюсь скрывать это от тебя. Сириус бормочет что-то невнятное. Питер открывает дверь в ванную, и из неё выходит клуб пара. Сириус соскальзывает с кровати и исчезает в ванной без лишних слов. Джеймс вздыхает. Он знает, что на всё нужно время. Но он никогда не был терпеливым, так что неудивительно, что ему тяжело. Если бы Джеймс мог, он бы заставил Сириуса и Регулуса помириться прямо сейчас. К сожалению, всё не так просто. Поэтому Джеймсу нужно научиться ждать. Дать Сириусу время и пространство. — Ты в порядке, Сохатый? — спрашивает его Питер. — Да, Пит, — говорит Джеймс. — Просто устал. Ты знаешь. Питер проводит расческой по волосам. Смотрит на Джеймса. — Ты не обязан мне рассказывать, но я знаю, что что-то не так. Просто… ну. Я тут, если что. Если тебе что-то нужно. Джеймс улыбается другу. Его сердце немного теплеет, как всегда, когда он напоминает себе, как ему повезло. Сколько людей он любит. — Спасибо, Пит. Я… ну, что-то происходит. Но я не могу об этом поговорить, — говорит Джеймс. — Но спасибо. — В любое время, — тоже улыбается Питер. Перевернувшись на кровати, Джеймс садится, подперев подбородок коленом. — Как Олив? Щеки Питера краснеют, и он широко улыбается. И затем он начинает рассказывать Джеймсу о том, какая потрясающая у него охотница. Она смешная, добрая, и, похоже, любит слушать, как Питер разглагольствует о растениях. Она тоже увлекается гербологией. Когда Сириус выходит из душа, он находит хихикающего Питера, и Джеймса, который подзадоривает его, и сразу же присоединяется к веселью. Он добродушно подкалывает Питера по поводу его девушки, хотя Питер настаивает, что они ещё не обсуждали, являются ли они официально парой. Когда Джеймс добирается до душа, они все уже сильно опаздывают, так что пропускают завтрак. Это приводит к унылой паре уроков по трансфигурации. Но МакГонагалл знает, что ночь полнолуний всегда тяжела для них. Она не в курсе части с анимагами, но она понимает, как трудно им смотреть, как это влияет на Римуса. Поэтому, несмотря на то, что она строгая и порой пугающая, на следующий день после полнолуний МакГонагалл всегда дает им «свободный пропуск». Она закрывает на них глаза. Она не ругает, когда Сириус засыпает на несколько минут, или когда Джеймс продолжает опрокидывать чашку, которую они должны трансфигурировать. Когда Джеймс входит в Большой зал на обед, он ловит взгляд Регулуса, и снова он желает, чтобы у них был способ что-то друг другу передать. Что угодно. Это немного похоже на пытку — видеть Регулуса, но не иметь возможности поговорить с ним. Лицо Регулуса остаётся беспристрастным, слегка нахмуренным. Но он не отрывает взгляд от Джеймса, пока Крауч не говорит что-то ему, и Регулус не отводит взгляд. Джеймс цепляется за этот момент, за маленький жест. Это должно что-то значить, верно? Они втроем обедают с рекордной скоростью, закидывая еду в рот, как будто никогда не ели. Они выходят из Большого зала за пятнадцать минут, оставив себе сорок пять, чтобы навестить Римуса в больничном крыле. Сириус заворачивает две сладкие булочки в большую салфетку и кладёт в карман, потому что все знают, что Римус их обожает, а дают их не так часто. Питер быстро целует Олив, чем вызывает восторженные крики Джеймса и Сириуса, и щеки Питера становятся красными, а потом они уходят. Джеймс знает запах больничного крыла лучше, чем должен. Лучше, чем ему хотелось бы. Они бывали здесь слишком часто, думает он. Но с этим ничего не поделаешь. Даже если бы они не калечились, разыгрывая учеников — а они это часто делали — есть хотя бы восемь полнолуний за учебный год. Это уже слишком много. Белые плитки, белые простыни, металлические кровати. Всё так знакомо, что Джеймс может представить это с закрытыми глазами. И разве это не трагично? Ему было всего одиннадцать, когда он впервые оказался здесь после их первой проделки. Она прошла успешно, но он упал, когда бежал, чтобы не попасться, и сломал лодыжку. Сириус нес его до больничного крыла позже в тот день. Когда его нос щекочет сильный запах дезинфицирующего средства и металла, Джеймс задумывается, не стоит ли им проводить своё время по-другому. Не должны ли они были причинять меньше хаоса? Мир горит за пределами этих стен, а они потратили столько времени на шутки, без всякого смысла. Ну, ладно. Причина была. Это было по-настоящему смешно, и они чертовски хорошо повеселились. Это было эпично, и у них есть как минимум три школьных рекорда — наибольшее количество наказаний, самая длинная серия проигрыша кубка дома намеренно (к великому разочарованию Минни), и они уже четвертый, — теперь пятый, — год подряд становятся самыми популярными учениками Хогвартса по итогам ежегодного опроса среди студентов, организуемого тем, кто в тот год является основным сплетником. Но что, если бы они стали лучше в магии вместо этого? Что если? Джеймс знает, что Регулус думает, что это не его вина, и он так оценил его слова вчера. Это действительно помогло ему. Но он всё равно чувствует вину. Он думает, что, может, был другой путь. Такой, который не привёл бы к тому, что тот человек умер так ужасно. Он отгоняет эти мысли, как только они достигают кровати Римуса. Римус свернулся в кокон из одеял, полусидя, с подушками за спиной. Он выглядит усталым и немного измождённым, но на пути к восстановлению. Так всегда. Утро — самое худшее, а потом он начинает восстанавливаться, и через день или полтора почти снова в порядке. Пока не наступит следующее полнолуние. Снова и снова. — Привет, Лунатик, — мягко говорит Сириус, садясь на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Привет, Бродяга, — отвечает Римус. Он звучит устало, но смотрит на Сириуса с той же смесью радости, тоски и заботы, что и всегда. — Нормально. Завтра будет лучше. Сириус достает булочки из кармана и гордо показывает их Римусу. — Вот, может, они помогут? Он звучит так искренне, с такой готовностью помочь. Сделать что-то, чтобы Римусу стало лучше. Джеймс чувствует, как его сердце немного тает. Сириус смотрит на Римуса с таким открытым выражением чистого обожания, что он выглядит моложе. Мягче. Тот Сириус, которым он мог бы стать, если бы не родился у Вальбурги Блэк. Римус, в свою очередь, старается скрыть свою реакцию. Его челюсть напрягается, а губы на мгновение становятся тонкой линией. Его глаза закрываются. Римус вздыхает, затем приходит в себя и берет булочки из рук Сириуса. — Спасибо, Бродяга. — Всегда пожалуйста, Лунатик, — улыбается Сириус. Челюсть Римуса расслабляется, затем снова напрягается, маленькая мышца дергается. Это слишком много, слишком рано. Римус всегда немного нестабилен до и после полнолуний, и Сириус сейчас сильно на него влияет. Обычно он хорошо справляется со своими эмоциями, но явно не сегодня. Они должны помочь ему, потому что Сириус — тот ещё тупица. Джеймс собирается вмешаться, когда Питер опережает его, тоже прочитав настроение друга. — Эй, — спрашивает Питер, подходя ближе. — Что случилось? Римус качает головой, притворно зевает так неестественно, что Джеймс сомневается, что кто-то поверил. — Просто было тяжело. Мне нужно отдохнуть. И Джеймс думает, что он понимает. Общение с Регулусом открыло ему глаза на многие вещи. Потому что, если бы парень, который ему нравится, сделал что-то такое милое для него, как Сириус только что для Римуса, и ему не позволяли бы никак показать, что он чувствует… Джеймс, наверное, тоже хотел бы, чтобы его оставили в покое. Подходя ближе, Джеймс берёт Римуса за руку и слегка сжимает её. — Эй, всё в порядке. Мы дадим тебе отдохнуть. Римус благодарно смотрит на него, но Сириус хмурится. Озабоченный. — Лунатик? Что не так? Джеймс отпускает Римуса, чтобы потянуть Сириуса за руку, и тот поддаётся, позволяя немного отойти назад, но всё ещё смотрит на Римуса, как будто не понимает, почему его просят уйти. Джеймс и это понимает. Потому что Сириус всегда рядом с Римусом после полнолуний. Всегда. Каждое полнолуние, с того момента, как они узнали. Однако, похоже, Римус достиг своей грани. Потому что он смотрит на Сириуса с той же любовью и тоской, как всегда, но также с каким-то смирением, что пугает Джеймса. Как будто Римус сдался. Как будто он, возможно, отказывается от Сириуса в этом смысле. Джеймс начинает тревожиться. Римус не может быть таким. Он не может сдаться. Не может опустить руки. Джеймс не хочет, чтобы он сдался, потому что Римус не понимает этого, но Сириус так же без ума от него, как и Римус от Сириуса. Просто они не могут это увидеть. Джеймс не в первый раз задается вопросом, не следует ли им что-то с этим сделать. Но Сириус пугается легко. И у него слишком много проблем. Он может отреагировать плохо. Это было бы хуже. Поэтому Джеймс сдерживает себя, и Римус говорит: — Мне нужно побыть одному немного, ладно? Спасибо за булочки, Бродяга. Ты лучший друг, о котором можно только мечтать. Сириус вздыхает, принимает поражение. Кивает. — Ладно. Что угодно для тебя. Он не говорит ни слова до конца дня.Джеймс не настаивает.