Only the Brave \ Только для храбрых

Регулус уверен, что когда-то он сильно разозлил какое-то могущественное существо. В этой жизни или в другой. Это единственное объяснение, почему ему так повезло патрулировать поезд обратно в Хогвартс в компании не кого-нибудь, а самого Римуса, мать его, Люпина. Люпин выглядит нормально, хотя немного уставшим. На его челюсти время от времени подергивается маленькая мышца — явный признак напряжения. Из-за близости Регулуса или по какой-то другой причине, он не знает. Они идут молча примерно пятнадцать минут — достаточно долго, чтобы у Регулуса появилась надежда, что его пронесет. Но как только он начинает расслабляться, Люпин рывком открывает дверь в пустое купе и молча кивает на него, требуя зайти. Регулус смотрит на него, как на сумасшедшего. Качает головой и собирается уйти. Не тут-то было. Оказывается, Люпин куда сильнее, чем выглядит. Он хватает Регулуса за одежду и затаскивает внутрь, не обращая ни малейшего внимания на его возмущенный крик. Совершенно ошеломленный, Регулус выхватывает палочку. — Какого хрена, Люпин?! — Покажи руку, — требует тот, тоже доставая палочку. — Прямо сейчас. Аа. Значит, он все-таки его видел. Ну, это значит, что теперь знают все, потому что Люпин, Джеймс и Сириус не умеют держать язык за зубами. Хотя бы дает Регулусу шанс подготовиться к неизбежной буре, которая уже несется на него, как разъяренный дракон, у которого украли яйцо. Вот, что он получает за то, что позволил себе мечтать о страстной встрече с Джеймсом после двух недель разлуки. Надо было уже научиться не надеяться на хорошее. — Нет. Лицо Люпина напрягается. — Джеймс знает, что ты там был. Он тебя видел, понимаешь? Он раздраженно проводит рукой по лицу, выглядя так, будто устал от всего на свете. — И я сказал ему, что ты был там, чтобы спасти меня. Я заступился за тебя, потому что ты спас мне жизнь, — шипит он зло. — Но я не оставлю тебя с ним наедине, пока не увижу доказательства, что ты не Пожиратель смерти. Ты бы сделал то же самое ради Доркас. Чтобы защитить ее. О. Подождите. Что? Они дают ему шанс? Регулус настолько ошарашен, что забывает о своем упрямстве и без слов выполняет требование. Он закатывает рукава сразу на обеих руках — он ведь всегда дотошен в таких вещах. Он буквально чувствует, как напряжение спадает с плеч Люпина, когда тот видит гладкую, чистую кожу. Даже маленькая звезда, которую Джеймс нарисовал на его запястье, не пережила каникулы. Нужно будет попросить Джеймса нарисовать ее снова сегодня ночью. Убирая палочку, Люпин тяжело плюхается на сиденье и достает сигарету. — Я тебя, блин, вообще не понимаю, — устало говорит Люпин. — Какого хрена ты был с ними? Регулус достает свою сигарету, закуривает и садится напротив него. — У меня есть свои причины. — Они убивали людей, — говорит Люпин, наклоняя голову и приподнимая бровь. — Десятками. Что тут сказать? Да нечего, на самом деле. Люпин прав. Люди умерли. Это правда. И это беспокоит Регулуса куда меньше, чем, вероятно, должно было бы. Не то чтобы он не понимал, что отнимать жизни — это плохо. Он понимает. Но они на войне, и такое случается. Он не более ответственен за жертв атаки, устроенной Волдемортом, чем авроры ответственны за убитых Пожирателей смерти. Оба фронта проливают кровь, иначе это не война. По мнению Регулуса, вина лежит только на одном человеке — Томе Риддле. И только на нем. Из-за этого он не потеряет ни минуты сна. Хотя… он и так не может заснуть без зелья. Делает ли это его бессердечным? Возможно. В конце концов, его сердце бьется только по одной причине. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Люпин, когда они докуривают сигареты. — Почему ты спас меня? Регулус вскидывает бровь и смотрит на него. Похоже, пора закурить еще одну. Он прикуривает. Люпин тоже. — Ты должен мне долг, который я еще не взыскал, — говорит Регулус. Почему-то это заставляет Люпина улыбнуться. Улыбка выходит острой, с намеком на угрозу. Регулусу это нравится. Римус Люпин немного странный. Не такой, как его друзья. Такой же раздражающий, такой же чрезмерно заботливый. Праведный, что бесит Регулуса до чертиков. Но есть в нем что-то темное, размывающее его границы. Возможно, именно поэтому Регулус находит его привлекательным. Сириус все же знает толк в людях. — И все? — спрашивает Люпин, глядя в окно. Регулус фыркает. — А что ты надеялся услышать? — Что ты сделал это ради Джеймса, — отвечает Люпин, все еще не встречаясь с ним взглядом. Здесь есть что-то, отмечает про себя Регулус. Озарение — в том, что Люпин не считает себя достойным спасения ради самого себя, а только ради того, что он значит для других. И он не совсем ошибается. Регулус действительно не спас его из каких-то личных чувств. Он хорошо помнит тот момент. Как увидел, как Сивый тащит Люпина. Как у него скрутило живот, и в голове пронеслась единственная мысль. Сириус хочет его. Верни его. Вот и все. Регулус последовал за ними и остановил Сивого прежде, чем тот успел убить Люпина. Без сожалений. Без колебаний. Его первое убийство, и оно было ради брата. Сириус никогда этого не узнает. Но Регулус знает. И старается об этом не думать. Вместо этого он цепляется за удобную ложь, что все было ради долга. Так проще. Так лучше. Так он чувствует себя менее слабым. Менее уязвимым. Он не может просто так раз за разом спасать людей только потому, что однажды увидел, как Сириус строит им глазки. И все же… первая мысль в ту ночь, когда Сивый тащил извивающегося Люпина через заднюю дверь в темный переулок за гостиницей, была о его брате. О том, как Сириус смотрел на Люпина в Трех метлах в декабре. — Да, — лениво протягивает Регулус. А потом, потому что его уже давно мучает любопытство — слезет ли Люпин когда-нибудь со своего гребаного пьедестала и признает, что лучше Сириуса Блэка ему не найти, — он добавляет. — И ради Сириуса тоже. Глаза Люпина вспыхивают, когда он встречается с ним взглядом. — Ну да. Они мои друзья. Слово нагружено смыслом. Напряженное. Готовое взорваться. Регулусу любопытно, но не настолько, чтобы спрашивать снова. Он дал Люпину шанс, а тот его не принял. Регулусу пора перестать пытаться быть вежливым с этим идиотом. Он почти так же плох, как сам Регулус. И если Люпин и правда думает, что в этом мире есть кто-то лучше Сириуса, он окончательно тронулся. Ну. Регулус лучше, и Джеймс тоже. Но они недоступны, так что, объективно говоря, не ответить на чувства Сириуса — просто нелепо. Затушив сигарету, Регулус встает и дергает дверь. — Патруль еще не окончен. Люпин молча следует за ним. Они продолжают идти по поезду в тишине, которая не сказать чтобы комфортная, но, к счастью, далека от неловкости. *** Как только Регулус возвращается в школу, он отправляется на поиски Доркас. Барти и Эван протестуют и просятся пойти с ним, но одного взгляда хватает, чтобы их отшить. Недовольно бурча, они решают вместо этого разыскать Пандору, ведь за все каникулы так и не получили от нее вестей. Ходить по коридорам Хогвартса после того, как всего два дня назад он был в бою, кажется странным. Границы между тем, кем он станет, и тем, кем был, начинают размываться. Потому что Регулус не уверен, кто он сейчас. Он мальчик, влюбленный в другого мальчика. Он убийца. Он ученик, наслаждающийся шестым курсом. Он человек с миссией пролить кровь. Он отчужденный брат. Он друг. Он наследник Дома Блэков. Он просто Рег. Он все это одновременно, а значит — ничто из этого. Разбираться в этом слишком больно, поэтому Регулус даже не пытается. Он отодвигает мысли в сторону и делает вид, что все в порядке. Время не утекает сквозь пальцы, и на руках у него нет крови. Доркас, как не удивительно, находится в гостиной Гриффиндора вместе с Марлин, которая только что вернулась в школу. Регулус находит первогодку, запугивает его и отправляет внутрь. Спустя пару минут Доркас выбирается из портрета, с улыбкой, в которой читается развлечение. — Ну и зачем ты так напугал этого бедного ребенка? — спрашивает она. Регулус пожимает плечами. — Не моя вина, что он такой неженка. — Да ладно тебе, Рег, — фыркает Доркас. — Ты же знаешь, какой эффект создаешь, когда используешь этот устрашающий взгляд. — Без понятия, о чем ты. Они вместе спускаются по лестнице и находят темную нишу в боковом коридоре, где сейчас не должно быть слишком оживленно. Все заняты распаковкой вещей и подготовкой к ужину. — Барти сказал, что ты провела каникулы здесь, — замечает Регулус, едва они садятся друг напротив друга, согнув колени так, что носки их ботинок почти соприкасаются. Доркас тяжело вздыхает и кивает. — Я официально разорвала отношения с семьей, — говорит она. — Все было чертовски грязно и драматично, но мне уже семнадцать, так что они не могут меня остановить. Я не смогу претендовать на наследство, но, будем честны, Мидоусы не такие уж богатые, так что я справлюсь. — А что после школы? — Мы с Марлин думаем съехаться, — отвечает Доркас, и, несмотря на все, на ее лице мелькает улыбка. — Она, конечно, хочет воевать. Я сразу сказала, что не дам ей запрещать мне помогать. У Регулуса внутри что-то неприятно сжимается, словно липкая, густая масса оседает в его желудке. — Доркас, это будет опасно. Она недовольно морщит нос. Регулус знает, о чем она думает, и, когда Доркас начинает говорить, он только убеждается в своей правоте. — Только не снова, Рег. Я не могу вести этот спор еще раз. Я просто сойду с ума. Прими тот факт, что я не могу стоять в стороне и смотреть, как она рискует своей жизнью, — серьезно говорит Доркас. — Я ее люблю. Дело в том, что Регулус понимает. Он понимает Доркас, и именно это делает все таким пугающим. Разве он сам не собирается развязать свою собственную войну ради мести? И разве эта месть не рождена чувствами, которые у него были еще до клетки, до костей, до боли? Чувствами, которые, возможно, все еще прячутся глубоко внутри, если поискать хорошенько. Не то чтобы он собирался искать. Но он знает. Регулус хотел бы отговорить Доркас, но он не такой лицемер. Он уважает свою подругу и потому уступает. Позволяет ей следовать за сердцем. Пусть хотя бы у одного из них это получится. — Я буду защищать тебя, — говорит он. — Буду делать все, что смогу, чтобы защитить вас обеих. Ее темные, глубокие, красивые глаза расширяются. Уголки полных губ приподнимаются в легкой улыбке. В ее взгляде тепло и благодарность, от которых Регулусу хочется поежиться. Но он принимает их. Он возьмет себе любую каплю тепла, какую сможет. Настанет день, не такой уж далекий, когда он будет по нему тосковать. — Как идут дела? Твой… план? — спрашивает Доркас, теребя шнурки на ботинках. — Все движется в правильном направлении. Доркас вздыхает, затем меняет позу, садясь на колени, чтобы быть ближе к Регулусу. — Я серьезно говорила перед каникулами. Я собираюсь помочь тебе, Рег. Так же, как и Марлин. Я не могу просто стоять в стороне. Мне даже не нужно знать, что именно ты делаешь. Просто… позволь мне помочь. — Это слишком опасно. — Я все равно собираюсь сражаться! — резко отвечает Доркас, в ее голосе звучит явный гнев. — Ты мой лучший друг, Рег. Я прошу тебя. Позволь мне быть рядом. Регулус меняет позу, глубоко тронутый ее настойчивостью, но при этом совершенно потерянный. Как… как вообще можно просто взять и принять помощь? И как сделать это так, чтобы не подвергнуть Доркас еще большей опасности? То, что она собирается бороться, правда. Но… вообще, каким образом она собирается это делать? — Ты собираешься стать аврором? — вдруг спрашивает Регулус, внезапно замерев от страха за нее. — Нет, — отвечает Доркас. — Нет. Марлин говорит, что есть другой путь. Ее сестра кое-что ей намекнула, но подробности пока не раскрыла. Не раньше, чем мы закончим школу. — Другой путь? Регулусу это совсем не нравится. Ни капли. Но он и не слишком удивлен. Дамблдор не дурак. Регулус готов поспорить, что тот прекрасно понимает, что половина Министерства давно в кармане у Риддла. Логично, что он создаст собственное сопротивление. — Я расскажу, когда узнаю, — отвечает Доркас. — Не уходи от темы. Как я могу помочь с твоим планом? Должно же быть хоть что-то. — Доркас, ты и так будешь сражаться вместе с Марлин, — настаивает Регулус. — Этого уже достаточно. И тут лицо Доркас озаряется внезапной мыслью. — Вот оно! Носки Салазара, конечно же, вот оно. Если я на одной стороне с Марлин… разве это не может быть полезно для тебя? Если бы ты знал, что мы делаем… — Что… — Мы могли бы обмениваться информацией, — говорит Доркас. — Я буду рассказывать тебе, что происходит. Ты сможешь помогать нам оставаться в безопасности. А я смогу следить за тем, чтобы тебя не поймали, верно? Это гениально. Я буду твоим шпионом, Рег. — Нет, Доркас, это… — Если ты скажешь, что это слишком опасно, еще хоть раз, я наложу на тебя заклятье, Регулус Блэк, — отрезает Доркас. Регулус хочет сказать «нет». Хочет сказать Доркас, чтобы она держалась подальше. Но его предательский мозг уже зацепился за идею. За ее возможности. За то, насколько легче будет защитить Доркас. Защитить Джеймса. Защитить Сириуса. Если он будет знать, когда, где и как. Черт возьми, это правда гениально. — Как мы вообще будем связываться? Если нас поймают, нас обоих убьют, — неохотно говорит Регулус. — Ты у нас гений, — пожимает плечами Доркас. — Вот ты и придумай. Невольно Регулус усмехается. Доркас довольно улыбается в ответ. — У нас есть время, Рег. Шесть месяцев, пока я не закончу ЖАБА. Думаю, за это время мы сможем придумать какой-нибудь тайный способ связи. Кивнув, Регулус проводит рукой по волосам. — Нам придется инсценировать ссору. Должно быть абсолютно ясно, что мы больше не друзья. Что бы не было никаких причин следить за тобой, Доркас. Я этого не позволю. — Ты… собираешься ее получить? — тихо спрашивает Доркас. — Эту… на руке? Регулус глубоко вдыхает, затем кивает. — Да. — Когда? Ты… ты говорил, что все начнется на пасхальных каникулах. Тогда? — Да. — Значит, решено. Мы разругаемся из-за этого. Должно быть несложно, — грустно говорит Доркас. — Ни один гриффиндорец… о, черт. О, нет. Рег. Выражение чистого, неподдельного ужаса на ее лице бьет Регулуса прямо в живот. Он не может этого вынести. Не может справиться с жалостью, с которой она смотрит на него. — Не надо, — говорит Регулус, резко поднимаясь на ноги. — Не смей. — Но Джеймс… блядь. О, дерьмо. О, нет. — Она прижимает руку ко рту, в глазах блестит влага. Регулус выдерживает. Сохраняет маску — жесткую, нейтральную. Как будто он не раскалывается изнутри. — Мне жаль, Рег, — тихо говорит Доркас. — Ты еще можешь передумать, знаешь? А Регулус… он не отвечает. Потому что может ли? Сможет ли он отказаться от своей мести просто ради того, чтобы не причинять себе боль, ломая Джеймса? Это означало бы открыто вступить в бой, а не вести его в тени. Перейти на другую сторону и признать так много вещей, которые он даже не уверен, что может озвучить. Это означало бы, что Доркас останется в безопасности. Ей не пришлось бы для него шпионить. Это означало бы остаться с Джеймсом. И, черт возьми, он хочет. Но он не может. Он не будет. Регулус дал себе клятву, и он ее не нарушит. Что он за человек, если теперь отступит? Если он не может быть верен самому себе, то что он из себя представляет? Кто он тогда? Он человек с планом. Он мальчишка, которого сломали, но который собрал себя заново, чтобы вершить правосудие. Регулус не может передумать. — Нет, Доркас, — говорит он. — Я не могу. И не передумаю. — Ну, значит, так тому и быть, — говорит она, тоже поднимаясь на ноги. — Похоже, мне остается только отработать свою роль шпиона так хорошо, чтобы ты смог выполнить свою миссию и вернуться к нам. Что-то в ее словах цепляет Регулуса. Он резко оборачивается к Доркас, и расстояние между ними оказывается слишком маленьким. Он видит, как ее это ошеломляет. Его взгляд становится холодным, пронизывающим. Голосом, острым как лезвие, Регулус произносит: — Доркас. Ты не можешь никому сказать. Поклянись мне, что, что бы ни случилось, насколько бы ужасно это ни стало, ты не скажешь Джеймсу правду. — Регулус… — Нет, — рычит он. — Ты хочешь, чтобы его кровь была на твоих руках? — Что? — Ты не знаешь Джеймса так, как знаю его я, — шипит Регулус. — Если он заподозрит хоть малейшую возможность, что я… не совсем Пожиратель смерти или что-то в этом роде. Если он подумает, что есть надежда, он попытается спасти меня. Он не остановится. Это убьет его. Ты понимаешь меня? Доркас стоит перед ним, ошеломленная, испуганная до глубины души. Регулус чувствует вину. Немного ненавидит себя за то, что говорит с подругой так жестко. Но он не может рисковать. Он не может рисковать Джеймсом. — Я понимаю, — говорит Доркас. — Поклянись мне. — Я не расскажу им правду, — отвечает Доркас серьезно, не отводя взгляда. — Клянусь, я не скажу. Ты сам скажешь, когда все закончится. Удовлетворенный, Регулус кивает. Доркас протягивает руку. Колеблется. И Регулус заставляет себя ответить. Встречает ее на полпути. Их пальцы соприкасаются, сплетаются. Легкое сжатие. А затем Регулус отпускает. #### Регулус опаздывает. Джеймс чувствует, что вот-вот полезет на стены от тревоги. Где Регулус? Почему его нет? Они всегда встречаются в одно и то же время, чтобы избежать ненужных разговоров, которые могли бы их выдать, так что Джеймс оказался у Выручай-комнаты ровно в назначенный час. Он попросил комнату, сделать его собственную спальню дома, потому что ужасно скучал по Регулусу все рождественские каникулы и хотел поделиться с ним хотя бы частичкой этого уюта. Он уже час сидит на кровати, один. Регулуса нигде нет. Джеймс цепляется за надежду, что с ним все в порядке — он видел его во время ужина, через зал, — и что его рука по-прежнему чиста. Римус сказал им, к огромному облегчению и Джеймса, и Сириуса. Так что, что бы ни задержало Регулуса, он в порядке. Он в порядке, да? А если что-то случилось? Дверь открывается, и Регулус входит. Джеймс взлетает с кровати, пересекает комнату — скорее летит через нее — и останавливается прямо перед Регулусом. И тут же замирает. Тело цепенеет, руки беспомощно дрожат по бокам, не зная, куда деться. Они просто стоят, глядя друг на друга в тишине. Забавно, как всего две недели могут разрушить столько прогресса. В последний раз, когда они были здесь, они занимались любовью. Говорили об этом, как взрослые. Принимали решения вместе. Все было так плавно, естественно, легко. А сейчас? Джеймс даже не знает, как поздороваться. Почему это так неловко? Он не хочет, чтобы было неловко. Так не должно быть. Нужно что-то сказать. Что угодно. Просто сломать лед. Регулус, у которого никогда не было особого терпения, вообще пропускает стадию разговора и прерывает панические мысли Джеймса, вставая на носки и грубо прижимая губы к его губам. И вот так все становится просто. Джеймс выдыхает в поцелуй с облегчением, проникая языком в рот Регулуса, а затем подхватывает его на руки и несет к кровати. Регулус вцепляется в него, зарываясь пальцами в волосы, сжимая его ногами вокруг талии. Кровать скрипит, когда они падают на нее вместе. Джеймс на мгновение замирает, просто разглядывая Регулуса, распластавшегося на матрасе, его темные кудри разметались по подушке, словно нимб. После двух недель разлуки первые слова, которые Джеймс говорит Регулусу: — Ты такой красивый. Такой чудесный. Щеки Регулуса окрашиваются розовым, и Джеймс больше не может сдерживаться. Они снова целуются, их одежда сбрасывается на пол. Джеймс ведет губами от уголка губ Регулуса вниз, к ключице, расстегивая пуговицы его рубашки. Она распахивается, и Джеймс нетерпеливо сдвигает ее назад. Отметина красная, яростная. Она заживает, но так резко выделяется на коже Регулуса, что у Джеймса в голове всплывает образ капель крови на снегу. Он замирает. Неосознанно, против воли — но все же. Регулус напрягается, опуская руки, которые секунду назад расстегивали ремень Джеймса. — Забыл про это. Глаза Джеймса расширяются. — Ты забыл? Он откидывается назад, садясь на пятки прямо на кровати, проводит дрожащими пальцами по волосам. Атмосфера меняется резко, стремительно, как порыв ледяного ветра, сбивающий дыхание. — Что случилось, Рег? — Ты не говорил с Люпином? — раздраженно спрашивает Регулус. Он все так же полулежит, опираясь на локти, как будто весь этот разговор его не касается. — Я видел тебя, — говорит Джеймс. — Я был там. Я слышал, как ты говорил с Малфоем. Я знаю, что Сивый укусил тебя. И знаю, что ты… ты убил его. Его голос звучит удивительно ровно, и за это Джеймс благодарен себе. Это позволяет ему продолжать. — Римус говорит, что ты спас его. И, что твоя рука все еще чиста. Но я видел маску у твоих ног, Рег. Я не сказал им. Не рассказал про маску. Пожалуйста. Мне нужно знать. — Ты знал, что я убил Сивого? — Регулус наконец садится прямо, всматриваясь в Джеймса с удивлением. — Когда я… ты знал? И все равно… — он неопределенно взмахивает рукой, намекая на их расстегнутые рубашки, на опухшие губы. — Он был монстром, — твердо говорит Джеймс. — И ты сделал это, чтобы спасти Римуса и защитить себя. Это… ну, убивать нехорошо, но он был опасен. А ты спас Римуса. Так что… Он нервно прочищает горло. — Но почему ты был там, Рег? — У меня не было выбора, — спокойно отвечает Регулус. — Это был тест. Мне нужно было его пройти. — Тест? — Джеймс все больше заводится. Что за тест? Кто его испытывает? Регулус застегивает рубашку, и Джеймсу хочется протестовать, но в животе уже клокочет странное, тяжелое чувство — это ночь не пойдет так, как он надеялся. Он ненавидит все это. Войну. Выбор, который они вынуждены делать. Обстоятельства, загнавшие их по разные стороны. — Да, Джеймс. Тест, — повторяет Регулус. — Или ты думал, что Волдеморт оставит в покое Наследника Дома Блэков? У Джеймса перехватывает дыхание. Регулус смотрит на него, вздернув подбородок, вызывающе. И в этот момент он снова напоминает ему себя в тот вечер — того, кто говорил с Малфоем. Уверенный, ленивый, чуть-чуть жестокий. — Ты с ним встречался? — Голос Джеймса хриплый, слабый, но этим придется довольствоваться, потому что лучше он сейчас просто не может. — Мне пришлось объяснить, почему я убил Сивого, — спокойно отвечает Регулус. — У тебя проблемы? — Нет. Никто не знает, что я спас Люпина. Вот оно, то самое напоминание, в котором Джеймс нуждался. Единственное, что действительно важно. Регулус подверг себя риску, чтобы спасти Римуса. Так что, если его заставили участвовать в нападении? Он… — Ты причинял людям боль? — тихо спрашивает Джеймс. — В отеле. До того, как спас Римуса. Ты… ранил кого-нибудь? В глазах Регулуса на миг мелькает беспокойство, но он не отступает. Не оправдывается. — Да. Я не убил никого, кроме Сивого. Но я причинял боль. Джеймс издает приглушенный звук, полный отчаяния, и отворачивается. Он не может… Регулус спас Римуса. Регулус сознательно причинял боль. Как ему принять и то, и другое? Джеймс умеет видеть только хорошее, но… Регулус только что признался, что делал это намеренно. И это… На то была причина. Должна быть причина. Может быть, если бы он не сделал этого, тест был бы провален? Но что это вообще значит — тест? Если Регулус был под давлением, тогда это другое. Правда? Потому что у него не было выбора? — Магглы? — едва слышно выдавливает Джеймс, все еще не глядя на него. — Нет, — отвечает Регулус. По крайней мере, он честен, думает Джеймс. Регулус отвечает четко, без прикрас. — Я был в группе, которая напала на министерский прием. — Значит… ты, эм… сражался? С людьми, у которых были палочки? Которые могли дать отпор? Регулус кивает. О. Ладно. Хорошо. Джеймс может… ну. Он может это принять, верно? Нападение все равно бы произошло, независимо от того, был там Регулус или нет. Там были десятки Пожирателей смерти. Это не вина Регулуса, если он просто делал то, что должен был. Регулус не охотился на невинных, беззащитных людей. И он спас Римуса. Он спас Римуса. Черт. Этого достаточно? Может ли этого быть достаточно? — Джеймс, — мягко произносит Регулус. — Я же говорил тебе, что сделаю ужасные вещи. Джеймс смотрит на него. Запоминает каждую деталь. Взъерошенные кудри, которые секунду назад были в его руках. Идеальную линию подбородка. Высокие скулы, под которыми лежит такое манящее углубление, что Джеймсу хочется провести по нему языком. И глаза. Пронзительные, зеленые, ясные. Бросающие вызов. Регулус не сожалеет. Джеймс это видит. Тогда почему он все еще здесь? Почему не может отвернуться? Почему ему так хочется забыть обо всем, просто поцеловать Регулуса снова, пока у них не останется воздуха? Что это говорит о нем самом? — Я не… Я… — Джеймс раздраженно выдыхает. — Люди погибли, Рег. — Я знаю. Регулус сползает с кровати и начинает застегивать рубашку. Джеймс наблюдает за ним, потеряв дар речи, пока тот спокойно приводит себя в порядок. Поднимает плащ с пола. Когда Регулус поворачивается, чтобы уйти, Джеймс понимает. Он знает. И ему стыдно. Он не уверен, сможет ли когда-нибудь снова взглянуть на свое отражение. Как он посмотрит в глаза друзьям, притворяясь, что все еще достоин их? Не сможет. И что пугает больше всего — Джеймс не уверен, что ему это важно. Потому что да, он чувствует ужасную боль за жертв. И да, он по-прежнему уверен в своих убеждениях — он будет сражаться. Будет защищать невинных, насколько это в его силах. Он не оправдывает случившееся, не отрицает, что это было ужасно. Регулус причинил людям боль и стал частью атаки, в которой погибли ни в чем не повинные. И все же Джеймс выбирает верить, что за этим есть что-то большее. Он выбирает Регулуса. Потому что любит его. А это… это для него важнее всего. — Рег… — Джеймс срывается с кровати, хватает его за запястье и тянет обратно, в свои объятия. Регулус не сопротивляется, поддается легко, охотно. Утыкается лицом в его грудь. — Я… Объясни мне. Пожалуйста. Я хочу понять. Я хочу… смириться с этим. — Меня попросили принять участие в атаке, чтобы доказать, что я на их стороне, — тихо говорит Регулус, его голос глушится в рубашке Джеймса. — Я не мог отказаться. Это вызвало бы подозрения, особенно после того, как один Блэк уже оказался предателем. Джеймс вздрагивает при случайном упоминании Сириуса, но заставляет себя слушать дальше. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, Джеймс? — Регулус отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я знаю, что это неправильно — нападать на людей, которые не были готовы. Не ждали этого. Невинных людей. Но я все равно это сделал, потому что альтернатива означала поставить на кон собственную жизнь. Регулус смотрит прямо на него, не моргая. — У меня нет ничего против магглов и маглорожденных. Но я не собираюсь умирать ради них. Дыхание Джеймса сбивается. Его руки крепче сжимают Регулуса, потому что… да. Он сделал ужасную вещь, но разве можно винить его за то, что он не хочет умирать в шестнадцать? Он в ужасном положении. Джеймс это понимает. Глубоко в змеином гнезде, за ним наблюдают десятки глаз, которые ждут, когда он их предаст, как и его брат. Вальбурга уже потеряла одного сына. Джеймс не настолько глуп, чтобы думать, что она рискнет потерять и второго. — Ладно, — говорит Джеймс, поднося руку к лицу Регулуса, нежно касаясь его щеки. Регулус моргает, его губы чуть приоткрываются. — Ладно? — Ну, нет. Ни хрена не ладно. Но что ты должен был делать? И ты… ты сказал, что сражался только с теми, кто мог дать отпор, — говорит Джеймс, дыша сбивчиво, потому что всего этого слишком много. Слишком тяжело. Почему именно об этом им приходится говорить, когда они наконец снова увиделись? Это чертовски несправедливо. — И ты спас Римуса! Так что да. Ладно. Регулус явно не этого ожидал. Джеймс видит это, потому что впервые за все время лишил его дара речи. Он осторожно проводит ладонью вверх по его спине, затем вниз, пока не кладет руку на его талию. Эту чертову талию. Две недели он мечтал об этом прикосновении. — Мне нужна сигарета, — говорит Регулус, делая шаг назад, выскальзывая из рук Джеймса. — О, — говорит Джеймс, и разочарование в его голосе настолько явное, что он съеживается от собственной реакции. Регулус, занятый сигаретой, этого не замечает. Где-то на задворках сознания Джеймс осознает, что он уже слишком глубоко увяз. Глубже, чем Регулус. И обычно это нормально. Всегда есть кто-то, кто вкладывается чуть больше, чем другой, да? И это он. И он не против, потому что… он влюблен. Он ничего не может с этим поделать. Но потом происходит что-то подобное. И Регулус остается невозмутимым, а Джеймс чувствует это. Страх. Неуверенность. А что, если я ему не нужен, и он уйдет? Это когти, цепляющиеся в его грудь и сжимающие сердце так сильно, что боль становится почти физической. Все это — один сплошной бардак. Джеймс чувствует себя виноватым за то, что ему так легко закрыть глаза на ужасные поступки Регулуса. Чувствует облегчение, потому что тот здесь, целый и невредимый. Чувствует благодарность за то, что Регулус спас Римуса. Чувствует слишком многое сразу и не знает, как с этим справиться. Не подозревая о том, что творится в голове Джеймса, Регулус сидит на краю кровати, молча курит, не отрывая взгляда от точки на ковре. Джеймс закусывает внутреннюю сторону щеки, не зная, что сказать или сделать. — Я ухожу, — говорит Регулус, докуривая сигарету. — Прямо сейчас. Я ухожу. Затушив сигарету, Регулус поднимается. Элегантно. Грациозно. — Рег… Он поднимает руку — жест, ясно говорящий: «Замолчи и слушай». У Джеймса не остается выбора, кроме как подчиниться. — Два дня, — говорит Регулус. — После чего я вернусь сюда. Если через два дня ты все еще будешь считать, что это нормально… ну. Ты знаешь, где меня найти. Джеймс просто смотрит на него, чувствуя, как внутри закипает злость. Что делает Регулус? Он просто уйдет? Вот так, просто? Это возмутительно. Весь этот цирк с «ты герой» пора заканчивать. Джеймс не герой. Разве он только что это не доказал? Он закрывает глаза на действительно ужасную вещь только потому, что влюбился в человека, который ее совершил. Мерлин всемогущий, он в бешенстве. Он ради любви предал свои принципы — или, по крайней мере, большую их часть — а теперь Регулус вот так просто уходит, словно ожидая, что Джеймс передумает? К черту это. — Регулус, — рычит Джеймс. Это звучит как приказ. Регулус резко оборачивается. — Мне не нужны, блядь, два дня. Он видит, как у Регулуса перехватывает дыхание. Как румянец выступает на его щеках. Без слов Регулус кивает, подносит руку к застежке плаща и расстегивает его. Тот падает на пол бесформенной грудой. Джеймс не знает, что на него находит в этот момент. Может, это все еще последствия пережитого в той атаке, может, ярость и путаница из-за их чертовски запутанных обстоятельств. Может, страх перед тем, что будет дальше. Или вина за то, что он решил простить. Что бы это ни было, оно свирепо. Они бросаются друг на друга, сталкиваясь посреди комнаты. Там есть кровать. Есть диван. Даже красивый ковер у камина — потому что да, у Джеймса в комнате есть камин. Все это остается без внимания. Забыто. Они цепляются друг за друга прямо на полу — ногтями и зубами, языками и губами. Они оседают на землю, окруженные одеждой, которую теперь придется зашивать, и теряются в телах друг друга. Это не нежность. Это ярость. Быстро, жадно, без изящества, без тонкости. И без слов. Они слишком заняты, слишком поглощены жестоким столкновением своих тел, чтобы говорить. Когда все заканчивается, остается только истощение, пот. Переплетенные конечности, сбитое дыхание. Спина Джеймса ударяется о пол, его грудь тяжело вздымается. Очки все еще на нем, смещенные и в разводах. Регулус смотрит на него, в глазах немой вопрос. Джеймс молча опускает руку в сторону. Его ответ — тоже без слов. Вздохнув, Регулус ползет в это пространство и опускает голову ему на грудь. Их кожа влажная, липкая. Джеймсу все равно. И, судя по тому, как Регулус лениво водит пальцем по его коже, ему тоже. — Ты открыл мой подарок? — спрашивает Джеймс. — Я не был уверен, что... — Он все это время был у меня в кармане, — отвечает Регулус. Джеймс улыбается. Для Регулуса это означает, что подарок ему понравился. — Он заставил тебя улыбнуться? — Как ты думаешь? — огрызается Регулус, и, хотя Джеймс не видит его лица, он знает, что тот краснеет. Джеймс тихо смеется. — Пандора отлично поработала, — говорит он. — Она очень талантлива, — соглашается Регулус. Потом сглатывает, собираясь с духом. — А тебе... тебе понравился твой подарок? Джеймс улыбается. Без предупреждения он переворачивается так, что теперь Регулус лежит на полу, а он оказывается сверху, опираясь на предплечья, чтобы не придавить его своим весом. — Понравился ли мне твой подарок? Губы Регулуса тоже дергаются в намеке на улыбку. — Он очень… уместный, — вдруг говорит Джеймс, осознавая, насколько это правда. — Я имею в виду твою любимую песню. — Почему? — Регулус чуть хмурится. Джеймс целует его между бровей. — Ну... Оказывается, для меня действительно мало что имеет значение. Мне плевать на весь остальной мир, — Джеймс отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. — Потому что я влюблен в тебя. Разве не об этом в ней поется? Регулус тает. По-другому это не назвать. Он становится полностью мягким. Его обычная хмурость, напряженность, колючесть — все исчезает, растворяется, оставляя только изумление. Джеймс чувствует, как его сердце будто расправляет крылья и взлетает. Вот. Этот взгляд. Прямо сейчас. Вот, ради чего оно того стоит. Кровопролитие. Боль. Любые ужасные решения, которые им еще предстоит принять. Они переживут все. Они должны. Джеймс не примет другого исхода. Они выживут и найдут способ. И он получит свой коттедж. Они получат свой коттедж. — Джеймс, — голос Регулуса дрожит. Он все еще улыбается и выглядит таким молодым, таким прекрасным. Счастливым. Ошеломляюще счастливым. Будто не может поверить, что Джеймс способен его любить. И разве это не самая нелепая мысль? Потому что, как он может не любить его? — Регулус, — шепчет Джеймс. — Я… Но пальцы Регулуса прижимаются к его губам, а в глазах мелькает нечто похожее на страх. — Не говори этого, — шепчет он. — Я все испорчу. Джеймс замирает, потому что знает — Регулус не готов сказать это в ответ. И это нормально. Джеймс понимает. Он знает, что Регулус его любит. Он уже сказал это по-своему. — Тебе не нужно говорить это в ответ, — бормочет Джеймс, прижимаясь губами к его пальцам. — Я знаю. Ты показал мне. Так что ничего страшного, если ты не скажешь. Но я… я хочу, чтобы ты услышал. Медленно, осторожно Регулус опускает руку. Его взгляд прикован к Джеймсу, полон недоверия, будто он не верит, что это происходит на самом деле. — Регулус, я люблю тебя, — мягко говорит Джеймс. И то, как Регулус вспыхивает при этих словах, навсегда останется для Джеймса одним из самых любимых зрелищ в мире. Втайне он думает, что, возможно, Сириус — самая яркая звезда на небе. Но Регулус — самая яркая звезда на земле. И он сияет здесь, в его объятиях. Для него. Джеймс готов лопнуть от переполняющего счастья. Регулус отвечает ему. Не словами — это дается ему слишком трудно. Но поцелуем. В том, как его губы двигаются, как его язык заигрывает, как его пальцы сжимаются на шее Джеймса. Я тоже тебя люблю. *** Когда Джеймс прокрадывается обратно в свою комнату, из-под занавесок вокруг кровати Римуса пробивается свет. Обычно он так не делает, но его сердце переполнено — Регулус любит его, и он любит его через французскую музыку — и ему хочется поделиться этой радостью с друзьями. Он не знает, как долго это продлится, потому что рано или поздно война снова настигнет его, и Джеймсу придется разбираться со всем этим. Но сейчас в его сердце есть место только для любви. Он знает, что Римус и Сириус еще не обсудили поцелуй, и, честно говоря, у него уже заканчивается терпение. Да, Джеймс понимает — была атака, и она, скажем так, подпортила всю романтику, на которую рассчитывал Сириус со своим полуночным поцелуем, но, черт возьми, они выжили. Они здесь. Целые, невредимые. Разве этого недостаточно? В ту ночь погибло так много людей. Но они — нет. Они выжили. Разве это не достаточный повод, чтобы решиться? Чтобы воспользоваться моментом и взять от него все? Джеймс решает, что пора вправить Римусу мозги. Осторожно он подходит к кровати и оттягивает занавеску. — Лунатик, ты в порядке? Можно к тебе? Римус тяжело вздыхает, потому что отказать ему было бы действительно жестоко, и Джеймс это прекрасно понимает. Он молча кивает, убирая книгу, которую читал. Джеймс забирается внутрь и на всякий случай накладывает заглушающее заклинание. Они сидят какое-то время, их колени почти касаются друг друга. Римус выглядит уставшим. Он сегодня не брился, и на его лице темнеет щетина. Джеймс вспоминает, как Сириус как-то спрашивал о ней. О том, будет ли по-другому целовать кого-то с щетиной. Кого-то, как Римус. — Что с тобой? — спрашивает Джеймс. — Почему ты тут сидишь и маешься? Взгляд, которым одаривает его Римус, заставил бы человека послабее дрожать. — Не начинай, — отмахивается Джеймс. — Ты маешься. Уже два дня. Я думал, ты будешь рад. — Я не хочу говорить об этом, — отвечает Римус, скрещивая руки на груди. Джеймс громко фыркает. — Плохая новость, друг. Я не уйду, пока ты не объяснишь, что у тебя с Сириусом. И почему ты так, блин, усложняешь. Римус приподнимает бровь. — Без обид, Джеймс. Но это вообще не твое чертово дело. — Вы мои лучшие друзья, — возмущается Джеймс. — Так что это мое дело. — Нет. Я не хочу это обсуждать. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. Не поднимай эту тему. Мы все просто притворимся, что этого не было, и пойдем дальше, — резко отвечает Римус. — Притворимся, что этого не было? — Джеймс смотрит на него в ужасе. — Извини, что? Ты… ты не можешь быть, блядь, серьезен. На мгновение наступает тишина, и Джеймсу приходится действительно сосредоточиться, чтобы не расхохотаться. Ну и выбор слов, конечно. Но, с другой стороны, кто вообще называет ребенка Сириус? Такие ситуации просто неизбежны. Даже у Римуса в глазах мелькает тень веселья. — Оставь это в покое, — говорит он. — Я серьезно, Сохатый. Не лезь в это, черт возьми. Джеймс чувствует, как немного сникает. Он не понимает. Он был уверен, что Римус хочет этого. Что он хочет Сириуса. Он был настолько уверен, что даже не пытался отговорить Сириуса, когда тот пришел к нему за помощью, чтобы спланировать этот чертов поцелуй в полночь. На самом деле, Джеймс даже подзадоривал его. Ладно, не даже, а откровенно подогревал его решимость целую неделю. Он был личным болельщиком Сириуса. Потому что… ну, они же идеальны друг для друга. Они одержимы друг другом. Так в чем же дело? В чем проблема Римуса? Они сидят в тишине. Джеймс, сердце которого вот-вот разорвется от любви, надежды и переполняющих его возможностей. Да, идет война. Да, в мире все не слишком радужно. Но он любит Регулуса, а Регулус любит его. И этого должно быть достаточно. Это их спасет. Они выживут. Они прорвутся через это дерьмо и построят себе жизнь. И Римус. Который… отвергает единственное, чего всегда хотел. Потому что Джеймс не самый внимательный человек в мире, но он и не слепой. Римус жаждал этого годами. Сириуса. И теперь он отказывается? У Джеймса это не укладывается в голове. Почему он просто… не возьмет это? Сириус отдал это ему так смело, без страха, в откровенно романтичном жесте. Почему Римус закрывается? — Ты хотя бы поговоришь с ним об этом? — осторожно спрашивает Джеймс. — Я не буду вмешиваться, но Сириус… — Не надо, — перебивает Римус, звуча смертельно устало. — Просто не надо. Пожалуйста. И Джеймсу хочется спорить. Хочется схватить его за плечи и вытрясти из него объяснение. Но Римус никогда не показывает слабость, а это «пожалуйста» было таким искренним, таким болезненным, что что-то внутри Джеймса дрогнуло. Какие бы ни были у Римуса причины, они достаточно весомы, чтобы на него так давить. Джеймс не может, не имеет права проигнорировать то, что причиняет его другу такую боль. — Знаешь, — тихо говорит он, сползая с кровати Римуса, чтобы уйти к себе и хоть немного поспать. Признавая поражение. — Ты заслуживаешь быть счастливым, Римус. В ответ он получает затравленный взгляд. #### Начало 1978 года отмечено страхом, проникающим в самые кости. Он распространяется, заполняя все вокруг. То, что Пожиратели смерти смогли устроить атаку на министерский прием, убить почти пятьдесят магглов и шестерых авроров, окончательно закрепило их как силу, с которой нужно считаться. Больше никаких сомнений в их возможностях и численности. Больше никаких скрытых намеков и шепота о случайных исчезновениях. Сдвиг в общей атмосфере ощущается на всех уровнях. Нападение в канун Нового года стало самым публичным и самым жестоким актом войны, совершенным Волдемортом и его сторонниками. Это была провокация. Демонстрация силы. Переломный момент в конфликте. Теперь точно известно — их много. У Волдеморта целый легион, и они не боятся убивать. Газеты отказываются печатать его имя, называя его «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Некоторые семьи забирают своих детей из Хогвартса, предпочитая держать их дома или вовсе покидая страну. Другие же, наоборот, отправляют их в школу, веря, что Дамблдор сможет их защитить. В стенах Хогвартса разделение становится явным. Две совершенно четкие, непримиримые фракции. Слизеринцы — и все остальные. Стычки в коридорах становятся обычным делом, и старосты с трудом успевают разнимать очередную драку между слизеринцами и маглорожденными. Когда Дамблдор все же появляется в школе — а это случается все реже, — он произносит речи о единстве и сплоченности. Учителя делают вид, что все в порядке, но письма приносят новости о новых атаках, исчезновениях, смертях, и прямо на уроках ученики срываются на слезы. Походы в Хогсмид отменены до дальнейшего уведомления, а вокруг замка усилены меры безопасности. Теперь даже тренировки по квиддичу проходят под присмотром преподавателей, что бесит Джеймса до невозможности — потому что это значит, что он не может задерживаться дольше положенного. Для Регулуса это означает одно: пробираться тайком стало сложнее. В отличие от Джеймса, у него нет мантии-невидимки. Спустя годы Регулус будет вспоминать январь 1978-го и понимать, насколько его собственный, личный мир, полный болезненной влюбленности, был неуместен на фоне всего происходящего. Но это его не волнует. Пусть весь остальной мир сгорит дотла, если только он сможет провести еще немного времени с Джеймсом. В этом тумане скорби, окутывающем замок, Джеймс остается единственным источником света для Регулуса. Почти каждую ночь они встречаются в Выручай-комнате и теряются друг в друге. Несмотря на надвигающуюся катастрофу, этот январь станет одним из лучших месяцев в жизни Регулуса, потому что, что идет после «Я люблю тебя», если не мечтательные свидания, поцелуи, перерастающие в страсть, и объятия у камина после всего? Каждый раз, когда он кладет голову на грудь Джеймса или лениво рисует узоры пальцем на гладкой, натянутой над мышцами коже, Регулус чувствует, будто оказался в параллельной реальности. Будто ему достался подарок, который он не заслужил, и теперь он должен дорожить им изо всех сил, пока его не отняли. Он цепляется за это, потому что да — он счастлив как никогда, но под всей этой радостью есть нечто неизбежное. Тоска. И понимание того, что потеря уже близко. А часы, к его разочарованию, продолжают идти вперед. Война отравляет все. Просачивается в трещины, проникает даже в Выручай-комнату. Регулус болезненно осознает, как события той новогодней ночи изменили их. Они по-прежнему они, но теперь у них больше острых углов, и лавировать между ними становится все труднее. Не каждый день. Иногда их любовь все еще остается сладкой и нежной. Мягкой. Это шепот и смешки, глупые шутки. Это объятия и довольные вздохи. Это напоминает Регулусу самое начало. Но оставаться мягким сложно, когда каждое утро совы приносят очередную порцию дурных новостей, а Джеймс слишком чуткий, чтобы этого не чувствовать. Поэтому в другие дни нежности в них нет вовсе. В такие моменты все становится темным, отчаянным. Это два мальчишки, которые сражаются изо всех сил, лишь бы остаться друг с другом. Которые отказываются позволить миру разорвать их, даже если с каждым днем удерживать связь становится все труднее. В такие дни, когда Джеймс ощущает тяжесть войны и вину за то, на что он закрывает глаза ради Регулуса, они ссорятся. Бросаются в друг друга злыми, бессмысленными словами, повышают голоса, но так и не говорят главного. Потому что они не могут говорить о том, что на самом деле таится под всем этим. Они не могут тронуть настоящие реалии войны или того, что она значит для них. Что их ждет за стенами школы. Поэтому они кружат вокруг этого, раздражаются и доводят друг друга до точки, о которой Регулус еще месяц назад даже не подумал бы. Регулус, который вдобавок ко всему этому осознает, как ускользает каждое мгновение, запоминает их моменты до последней детали. Даже сложные. Он бы предпочел спорить с Джеймсом, чем делать что угодно с кем-то еще. Поэтому он принимает все. Берет и уродливое, и любит его так же сильно, как любит мягкое и прекрасное. И изо всех сил старается удержать Джеймса рядом, что часто означает спорить, пока их ссора не перерастет в страсть. В один из таких вечеров Регулус приходит в Выручай-комнату после нескольких часов в библиотеке, где безуспешно пытался разобраться, что же это за маленькая черная тетрадь Тома Риддла. Он раздражен — по дороге какая-то стайка младшекурсниц пробежала мимо, толкнув его так, что сумка свалилась с плеча. Джеймс стоит у камина, скрестив руки на груди. Он смотрит на пламя, но поворачивается, когда слышит, как открывается дверь. По выражению его лица Регулус понимает, что сегодня будет один из тяжелых дней. — Привет. — Привет, — Регулус бросает плащ и сумку на диван и пересекает комнату. — Все в порядке? — спрашивает Джеймс, когда Регулус оказывается на расстоянии вытянутой руки. — Да. — Ммм, — Джеймс кивает, а затем вытягивает руку, сплетая их пальцы. Тянет, и Регулус делает шаг ближе. Джеймс обнимает его целиком, пряча лицо в его волосах. — Что случилось? — спрашивает Регулус, чувствуя напряжение в его плечах, ощущая, как Джеймс едва заметно дрожит в его объятиях. — Сильвервуд. — Джеймс прочищает горло, сглатывает. — Сильвервуд, мой ловец. Ее кузина пропала. Она узнала об этом во время тренировки, и я… что я должен сказать? Как мне ее утешить? Это просто ужасно. Как и следовало ожидать, Регулусу нечего на это ответить. Он не может предложить Джеймсу никакого утешения, потому что тот прав. Невозможно найти слова для человека, потерявшего члена семьи из-за войны. — Ты делаешь все, что можешь, — говорит Регулус. — Это все, что ты можешь сделать. — Этого недостаточно. Кажется, что этого недостаточно, — шепчет Джеймс. — Не твоя обязанность защищать всех от их боли. Джеймс резко отстраняется, вглядываясь в лицо Регулуса. — Мне не все равно на Сильвервуд. Она мой ловец. Я должен… я не знаю, быть способен сделать так, чтобы ей стало хоть чуть-чуть легче. Я ее капитан. Она моя ответственность. — Ты заботишься о слишком многих людях, Джеймс, — вздыхает Регулус. — Ты берешь на себя ответственность за чувства слишком многих людей. Это нездорово. Регулус прекрасно осознает, насколько иронично, что именно он читает кому-то лекции о том, что здорово, а что нет. Но что поделать. Он всегда был лучше в раздаче советов, чем в их принятии. Не видит смысла менять привычку именно сейчас. — Что это вообще значит? — У Сильвервуд есть друзья. Остальные члены семьи. Пусть они заботятся о том, чтобы ее утешить. — Это довольно бессердечно, Рег, — хмурится Джеймс. Пожав плечами, Регулус проводит рукой по его взъерошенным волосам. Чувствует, как Джеймс вздрагивает под его прикосновением, немного расслабляется, несмотря на тревогу, отражающуюся на лице. — Ты хочешь, чтобы мне было плевать на всех, кроме себя? — Это уберегло бы тебя от множества разочарований, — спокойно отвечает Регулус. — Мне не нравится, когда ты грустишь. — Тебе не нравится? — Нет. Не нравится. Джеймс отступает, заставляя Регулуса опустить руку. Разворачивается, начинает мерить комнату шагами. Он взвинчен, и Регулус это ненавидит. Но он не возьмет своих слов обратно. Не может. — Какого черта, Рег? Я не могу не заботиться. Это неправильно. Я хочу заботиться. Я хочу помогать людям. Я хочу… — Не надо, — перебивает Регулус, потирая висок пальцем. В последнее время они ведут вариации одного и того же разговора как минимум дважды в неделю. Честно говоря, он уже вымотан. — Не говори со мной о борьбе. Не снова. — Не снова? — Джеймс вскидывает руки в воздух. — Тут вообще-то война идет. Кузина Сильвервуд — это не единичный случай. Это происходит каждый день. Мы не можем просто делать вид, что этого нет! Люди умирают за этими стенами! — Я в курсе. — В самом деле? — Да, Джеймс, — шипит Регулус, невольно делая шаг вперед. — Я, блядь, прекрасно осознаю, что происходит, что это значит, и в какой опасности ты находишься из-за своего чертовски благородного сердца, которое хочет спасти весь мир. — О, так теперь я тупой, потому что благородный? — Ты же знаешь, что да, — резко отвечает Регулус. Джеймс качает головой, смотрит на него с раздражением. — Как ты можешь быть таким спокойным? Как ты можешь просто стоять тут, говорить такие вещи и не… не чувствовать ничего? — Ты думаешь, я ничего не чувствую? — Регулус вдруг оказывается прямо перед ним, так близко, что их груди почти соприкасаются. — Я чувствую все. Из-за тебя. Потому что ты так чертовски заботишься обо всех остальных, что забываешь заботиться о себе, а я… Черт! Да к черту все это, Джеймс. Я устал. — Регулус… — Нет! Да пошла к черту тетя вашей Сильвервуд, если честно. Мне плевать, если ей грустно, но мне не плевать, что грустно тебе, и что ты снова думаешь о войне, о сражениях, и я просто не могу… — Кузина. — Что? — Ее кузина, а не тетя. — О, ради всего Мерлина! — Регулус резко отворачивается, его грудь тяжело вздымается. — Не смей так делать, — говорит Джеймс, его голос становится низким и гневным. — Ты не можешь кричать на меня, а потом просто отвернуться и оставить меня с этим одного. — Джеймс… — Я сказал, посмотри на меня. — Тогда перестань быть таким тупым. — Мои чувства не тупые. — Ты имеешь полное право на свое ошибочное мнение, — фыркает Регулус, упрямо продолжая смотреть в стену. — Мы спорим уже десять минут из-за кузины твоего ловца, когда могли бы заниматься совсем другими вещами. Если это не тупо, то я даже не знаю, что тогда тупо. — Что ты только что сказал? — Голос Джеймса становится ниже, темнее, и Регулус чувствует всплеск триумфа. Единственный способ вытащить Джеймса из такого состояния — разозлить его до такой степени, чтобы злость перебила чувство вины. И Регулусу это чертовски нравится. В этом есть что-то немного больное, немного порочное. Но ему плевать. Он будет толкать Джеймса до тех пор, пока тот не сорвется и не возьмет свое с той же жадностью, что и всегда. — Я ухожу, — объявляет Регулус, делая шаг к двери. — Нет, не уходишь! — рычит Джеймс. — Посмотри на меня, Регулус. Посмотри. На. Меня. Медленно, Регулус поворачивается. Смотрит на Джеймса. И скручивает губы в ту самую ухмылку, от которой у него всегда подгибаются колени, потому что Регулус — ужасный, эгоистичный человек. И Джеймс поддается. Он стонет, пересекает комнату в два шага, запуская пальцы в его волосы и притягивая его лицо для яростного поцелуя, будто способен изгнать из себя вину и грусть силой их страсти. — Ты такой чертовски эгоистичный, — шепчет Джеймс, прикусывая кожу на его шее, прямо под воротником рубашки. — Тебе это нравится. — Заткнись. — Джеймс снова вонзается зубами в его кожу. Регулус прижимается к нему бедрами, двигаясь вперед. — Заставь меня. Это последнее сказанное вслух слово на очень долгое время. А потом, когда Джеймс выгоняет из себя каждую плохую эмоцию стоном и потом, он остается лежать, держа Регулуса в объятиях, и снова становится мягким. Он шепчет, уткнувшись в макушку Регулуса, говорит, что сожалеет, что позволил всему этому так сильно повлиять на него. Говорит, что любит его и что не хочет больше ссориться. Никогда. А Регулус обнимает его в ответ, говорит, что все в порядке, и продолжает рисовать пальцем узоры на его коже. Говорит, что они больше не будут ссориться, хотя это ложь. Регулус знает, что это случится снова. Кто-то получит плохие новости, Джеймса захлестнет боль, и он выльет все на Регулуса. И Регулусу плевать. Он примет это. Жадно, охотно. Он возьмет боль Джеймса, его злость, его вину и превратит их обратно в него самого. Он доведет Джеймса до ярости и вырвет ее поцелуем. Будет делать это столько раз, сколько сможет, пока их время не истечет. *** Через три с половиной недели после начала января Регулус начинает задаваться вопросом, почему Рабастан Лестрейндж постоянно вокруг него крутится. Он просто всегда рядом. Приходит на обед, усаживаясь поближе к Регулусу, Барти и Эвану. Ищет их в гостиной. Иногда даже появляется в библиотеке, что невероятно неудобно, потому что Регулус там явно занимается не школьными заданиями. И дело не только в Рабастане. Долохов, Эйвери, Мальсибер — тоже. Северус, тоже, но только потому, что остальные так делают. Сначала Регулус не понимает, зачем они постоянно прогоняют людей, чтобы сесть с ним за обедом, почему они из ниоткуда появляются, чтобы пройтись с ним до следующего урока, даже если их расписания не совпадают. И почему, стоит ему зайти в гостиную, его тут же окликают, приглашая присоединиться к их компании. — Потому что все говорят, как хорошо ты показал себя в новогоднюю ночь, — объясняет ему Эван в конце января, пока они готовятся ко сну. Вся эта «пижамная рутина» — чистой воды фарс, по крайней мере, для Регулуса, потому что, как только все уснут, он сбежит на встречу с Джеймсом в Выручай-комнату. Но нужно сохранять видимость, потому что Селвин, к сожалению, все еще делит с ними спальню. Мысль о том, чтобы убить его и замаскировать это под несчастный случай, никогда еще не казалась Регулусу столь заманчивой. Тем более что первые убийства у него уже позади, так что никакой дрожащей руки больше не будет. У него, впрочем, уже есть план, как избавиться от него без убийства. Просто подходящий момент пока не представился. Да и сначала нужно закончить варить противоядие. А это требует времени. — Все говорят? — уточняет Регулус. — Малфой рассказал моему отцу, что ты в одиночку держал оборону у дверей бального зала, — говорит Эван. — А я слышал, как Лестрейндж рассказывал Снейпу, что после этого ты лично встретился с Темным Лордом, — добавляет Барти, бросая на Регулуса любопытный взгляд. — Это правда? Они особо не обсуждали это. Регулус специально избегал их из-за таких вот разговоров. Эван кажется немного обеспокоенным, но не так сильно, как должен бы, и это нервирует Регулуса. Он надеялся, что Эван откажется присоединяться. С каждым днем это кажется все менее вероятным. Барти же сделает все, что сделает Эван. У него вообще нет сомнений насчет вступления в ряды Пожирателей. Регулус подозревает, что он хочет этого даже больше, чем Эван, просто потому, что это станет последней каплей. Бартемиус Крауч-старший, скорее всего, умрет от сердечного приступа, если его сын получит метку. А Барти живет ради того, чтобы сделать отцу все назло. Достаточно сказать, что последние пару недель Регулус совсем не был в настроении проводить время со своими друзьями и детьми Пожирателей смерти. Когда он не следит за зельями или не корпит над книгой о Наследии, он проводит время с Пандорой. Потому что она понимает без слов. Потому что она не заставляет его испытывать никакие особые эмоции по поводу событий рождественских каникул. — Да, я встретился с ним, — отвечает он Барти. — Вау, — говорит Эван, и у Регулуса что-то неприятно сжимается внутри. — Он такой же пугающий, как о нем говорят? — Он, блядь, ужасен, — отвечает Регулус. Барти и Эван переглядываются. — Ну, теперь ты у нас знаменитость, — говорит Эван. — Я имею в виду, еще более знаменитый, чем раньше, благодаря своему благородному имени. Барти хихикает. Регулус закатывает глаза. Из ванной выходит Селвин, уже в пижаме, с полотенцем в руках. Он бросает Регулусу уважительный кивок, что только подтверждает слова Эвана, прежде чем скрыться за шторами своей кровати. Регулус — стратег. Умный. Манипулятор, если называть вещи своими именами. Он умеет видеть возможности, когда они появляются. Ему не слишком нравится Рабастан Лестрейндж, но из всех этих людей он, пожалуй, самый терпимый. А Регулусу пора начинать использовать свое обаяние. Пускать в ход когти. Люциус уже у него в кармане. Родольфуса или Беллатрису он даже не станет трогать — они нестабильные фанатики, доверять им нельзя. Долохова, Эйвери и Мальсибера он терпеть не может, так что о них и речи быть не может. Тем более что они постоянно ошиваются рядом с Северусом, а тот вызывает у Регулуса лишь отвращение. Но Рабастан? Рабастан, в общем-то, ничего. По меркам Пожирателей. И, что важнее всего, у него есть собственные обиды, которые он несет. Регулус сделает все, чтобы этим воспользоваться.