Only the Brave \ Только для храбрых

Поппи возится с его лодыжкой дольше, чем ему бы хотелось, но Джеймс не решается жаловаться. У медсестры слишком изможденный вид. Он с облегчением думает, что хорошо, что полнолуние только что прошло. Он бы не хотел, чтобы Поппи пришлось разбираться еще и с этим, помимо всего прочего. Сириус, стоя на страже у его кровати, все время вытягивает шею, пытаясь рассмотреть Регулуса и Доркас, которые явно наложили на себя заглушающее заклинание. Они выглядят погруженными в беседу, тема которой заставляет обоих хмуриться. Вернее, Доркас хмурится, потому что Регулус, честно говоря, вечно ходит с недовольной миной. Джеймс считает это очаровательным. Как только Поппи дает ему добро опереться на лодыжку, Джеймс вскакивает на ноги. Но прежде чем подойти к Регулусу, он осторожно кладет руку на плечо Сириуса. — Ты в порядке? Он почти уверен, что Сириус не знал о болезни отца до этого момента. И даже если Вальбурга уверяет, что Орион поправится… Все равно это его отец, верно? Джеймс не знает, что Сириус по этому поводу чувствует, но если что-то чувствует — он рядом. — Все нормально. — Если не нормально, это тоже ничего, — мягко говорит Джеймс. Стальные нотки решимости застывают в чертах лица Сириуса, и это только сильнее тревожит Джеймса. Оставим здоровье отца, Сириус не видел Вальбургу с той самой ночи, когда сбежал из дома, и Джеймс слишком хорошо его знает, чтобы не ожидать, что это выбьет его из колеи. С ним никогда не угадаешь. Никогда не знаешь, что его заденет. Но это неважно. Не для Джеймса. Он готов к этому. К чему угодно. К чему угодно, что потребуется Сириусу. — Сначала Реджи, — говорит Сириус. И на этом все. Джеймс замечает, как Доркас взмахивает палочкой, когда он приближается к кровати Регулуса. В ушах с легким хлопком возвращается звук, заглушающее заклинание снято. И Джеймс колеблется. Он не знает, что разрешено. Захочет ли Регулус, чтобы он был здесь, в больничном крыле, куда в любую секунду может кто-то войти? Конечно, они тут не одни, так что это не сразу бросится в глаза, но сам факт его присутствия здесь уже необычен. А уж присутствие здесь вместе с Сириусом — и вовсе неслыханное дело. Джеймс решает ограничиться тем, чтобы просто смотреть, не прикасаясь, жадно впитывая взглядом каждую частицу Регулуса, до которой может дотянуться. — Я так рад, что ты в порядке, — говорит Джеймс, одновременно с рыком Сириуса: — О чем ты, блядь, думал?! Губы Доркас дергаются. Она устраивается на стуле по другую сторону кровати, как зритель, приготовившийся к спортивному матчу, явно предвкушая ссору братьев Блэков. Регулус одаривает Сириуса одним-единственным презрительным взглядом, глубоко вздыхает и намеренно выбирает его игнорировать. Смотрит на Джеймса, слегка наклоняя голову. — Что случилось с твоей лодыжкой? — Что?! Что случилось?! — Сириус возмущен до глубины души. — Он ее сломал, потому что мы неслись сюда, чтобы спасти тебе жизнь этим утром! — Я его спрашивал, — указывает Регулус. Джеймс морщится, потирает затылок. — Ну. Тут, как бы, нечего добавить. Он одаривает Регулуса самой извиняющейся улыбкой, на какую только способен, но это ничуть не смягчает раздраженное выражение лица его парня. А чего Регулус ожидал? Что Доркас скажет Джеймсу, будто он сражается за свою жизнь, а Джеймс не бросится к нему? Если в процессе он сломал лодыжку — или потянул, как сказала Поппи — это совсем небольшая цена за то, чтобы спасти Регулуса. Хотя нет, не он его спас. Сириус. И Плакса Миртл, что Джеймс до сих пор не понимает, но, ладно. Он не осуждает. — О чем ты вообще думал, Реджи? Ты мог умереть, — настаивает Сириус, беспокойно размахивая руками. — Тебе повезло, что Доркас притащила тебя сюда и успела позвать нас вовремя. — Не надо. — Регулус резко обрывает его. — Не надо чего? Регулус закатывает глаза. — Хватит из этого драму раздувать. Я в порядке. Чем дольше Джеймс стоит рядом с его кроватью, тем сложнее ему держать руки при себе. И даже не в каком-то пошлом смысле. Ему просто хочется коснуться Регулуса. Обнять его. Сделать хоть что-то, чтобы убедиться, что он правда здесь, что с ним все в порядке. Что он цел. Что он жив. Джеймсу нужно почувствовать мягкость его кожи под пальцами, чтобы убедиться, что можно перестать волноваться. Но вокруг люди, и только что здесь была его мать, а еще… хм. Что-то происходило с Пандорой, хотя Джеймс так и не понял, что именно. А потом… — Это было действительно плохо, Рег, — вмешивается Доркас со своего стула, прерывая его мысли. — Не будь засранцем. Регулус пожимает плечами. — Теперь все в порядке. Сириус вскидывает руки в поражении. — И какой в этом был смысл? — Запереть слизеринцев в подземелье на некоторое время, очевидно, — лениво отвечает Регулус, словно его брат недостаточно умен, чтобы понять это. — У меня было противоядие. Его взгляд скользит к Доркас. — Почему ты вообще пришла в гостиную? — За книгой по истории, — бормочет она, явно испытывая неловкость. Один из локонов Регулуса упал ему прямо на лоб. Это отвлекает Джеймса. Ему хочется его поправить. — Да я просто не верю! — возмущается Сириус. — Если бы не эта чертова Плакса Миртл… — Да, кстати, что это вообще было? — спрашивает Доркас. Регулус театрально прижимает пальцы к вискам, всем видом показывая, что у него от них болит голова. — Хватит. Хватит надо мной суетиться. Сириус раздраженно отводит взгляд. Доркас откидывается назад, плечи поникают, она немного болтает ногами в воздухе — явный жест досады. А Джеймс остается на месте, просто смотрит на Регулуса. Просто… смотрит. На каждую деталь. На каждую линию. На каждую плавную и резкую черту. Потому что он в порядке. Он жив. Он здесь, красивый, здоровый, и невыносимо хочется поправить этот локон. — Что хотела эта старая карга? — спрашивает Сириус после напряженной, молчаливой минуты. Регулус ухмыляется. — Будто ты не подслушивал. Сириус коротко смеется в ответ. Джеймс, улыбаясь, потому что это так приятно — видеть, как Сириус и Регулус хоть в чем-то находят общий язык, заставляет себя отвести взгляд от этого чертового локона… и оказывается, что теперь смотрит на губы Регулуса. Что, на удивление, впервые не сводит его с ума моментально. — Кстати, — говорит Джеймс. — Я запутался. Это… ээм… Пандора? Ты… ты поцеловал Пандору? Мне стоит волноваться? Доркас подается вперед, явно любопытствуя, но не испытывая даже намека на тревогу. Сириус смещается в сторону, а Джеймс делает шаг ближе к кровати, засовывая руки в карманы, чтобы не дать себе снова потянуться к Регулусу. — Я не ожидал, что она здесь появится, — говорит Регулус. — Твоя мать или Пэн? — уточняет Доркас. — Обе, — с раздражением отвечает Регулус. — Пэн пришла навестить меня. Мать появилась вскоре после, и нам пришлось импровизировать. Это была идея Пэн. Брови Сириуса взлетают к самым волосам. — Притвориться, будто вы вместе? И кому от этого польза? — Это было самым простым решением, — пожимает плечами Регулус. Затем смотрит на Джеймса, и в его глазах на секунду мелькает сомнение, будто он не уверен, что тот не устроит ему сцену. Сириуса, судя по всему, это задело даже сильнее, чем самого Джеймса, потому что он не может оставить тему в покое. — Она не могла быть просто подругой, которая навещает тебя в больничном крыле? Обязательно надо было прикинуться твоей девушкой? — Ты продолжаешь высказывать свое мнение, будто мне есть до него дело, — огрызается Регулус. — Заткнись, Сириус. Ты невыносим. Сириус раздраженно взмахивает руками, одновременно тряся головой. Регулус намеренно не замечает его драматических жестов и осторожно переводит взгляд на Джеймса, нервно теребя простыню. — Слушай, Джеймс, я… — Эй. Все нормально, я понимаю, — мягко перебивает Джеймс. Оглядывается по сторонам, решает, что это достаточно безопасно, и едва заметно накрывает руку Регулуса своей. — Даже если бы не понимал, это ничего бы не изменило, — тихо отвечает Регулус. — Моя мать никогда не должна узнать правду. — Я понимаю, — повторяет Джеймс твердо. И он действительно понимает. Вальбурга Блэк из тех, кто верит, будто можно… как-то изгнать странность из человека. Будто это не просто часть того, кем он является. Вшитая в самую его суть, один из основополагающих элементов личности. Будто это нечто, что не следует любить и принимать, хотя на самом деле это прекрасная вещь, достойная того, чтобы ее берегли. Джеймс никогда не знал любви более настоящей, чем та, что у него есть с Регулусом, и его бесит, что собственная мать Регулуса этого никогда не увидит. Что, если бы она узнала, то попыталась бы это уничтожить, так или иначе. По какой-то причине эта мысль кажется Джеймсу до смешного нелепой, потому что он абсолютно уверен, их любовь переживет даже саму жизнь. Когда он умрет, он будет продолжать любить Регулуса и по ту сторону, где бы это ни было и как бы это ни выглядело. И все же, для Вальбурги Блэк такая любовь — это ошибка. Все, что хоть немного отклоняется от идеала совершенства в ее голове, каким бы ошибочным ни был этот идеал, не может быть принято. Маггловская кровь. Сексуальность. Сумасшедшую не переубедишь. Джеймс даже не хочет представлять, что она могла бы сделать с Регулусом, если бы узнала. Он сам готов кричать на весь мир о том, что любит этого мальчика, но только если это не причинит ему вред. Если это не поставит его под угрозу. Люди, которые действительно важны, знают. И этого Джеймсу достаточно. И если Регулусу приходится просить подругу выручить его в сложный момент, чтобы Вальбурга продолжала думать, что он интересуется девушками… ну. — Я правда понимаю, Рег, — повторяет Джеймс. — Все нормально. Я рад, что у тебя есть друг, который может помочь, если с матерью возникают проблемы. Регулус медленно разворачивает ладонь так, чтобы она легла поверх ладони Джеймса. Джеймс чувствует, как его накрывает волна нежности такой силы, что он почти теряет равновесие. — Я уйду отсюда уже этой ночью, — твердо заявляет Регулус. — Хмм, — только и говорит Джеймс, словно это вовсе не вызвало в нем жаркий отклик. Губы Регулуса дергаются, и Джеймс расплывается в широкой улыбке. Сириус все еще что-то бормочет себе под нос, качая головой, но уже не в приступе истерики. Прогресс, думает Джеймс. Доркас тяжело вздыхает и поднимается на ноги. — Я пойду… С громким хлопком дверь больничного крыла распахивается, открывая взору встревоженного Римуса Люпина. Он бросает быстрый взгляд по сторонам, его челюсти сжаты, глаза горят, как будто он готов к бою. Не обнаружив в больничном крыле угроз, он быстро пересекает пространство, оказываясь рядом с Сириусом, который ошарашенно уставился на него. — Где она? — яростно требует Римус. — Что? — первой реагирует Доркас. — Эта дьяволица, — рычит Римус, снова оглядывая больничное крыло, будто до конца не уверен, что Вальбурга не выскочит из-за угла. — Она была здесь. Я примчался так быстро, как мог. Следует ошеломленная тишина. Джеймс наблюдает, как Сириус сглатывает, и взгляд Римуса немедленно ловит это движение. — Да чтоб вас всех, — раздраженно вздыхает Регулус. — Обязательно нужно устраивать такие спектакли? От тебя, Люпин, я ожидал большего. Доркас бросает на Регулуса странный взгляд, но его всплеск эмоций, похоже, разряжает обстановку. Сириус кладет руку на плечо Римуса — Джеймс почти уверен, что это первый раз, когда он коснулся его сознательно с тех пор, как они вернулись в школу, — и говорит: — Неужели ты думал, что он проживет со мной в одной комнате семь лет и ничему не научится? Они смеются. Даже губы Регулуса чуть дергаются, и от этого у Джеймса на душе становится теплее. — Вальбурга ушла где-то полчаса назад, — мягко говорит Доркас. — Все в порядке, Римус. Она пришла только чтобы убедиться, что с Регулусом все хорошо. На Сириуса она едва посмотрела. Римус натянуто кивает, затем опускает взгляд, словно вдруг смутившись. — Ну, раз с вами все в порядке, я пойду дальше на свой обход, — говорит он. Рука Сириуса падает с его плеча. — Обход? На губах Римуса мелькает легкая улыбка. — Занятия на сегодня отменены. Нас, старост, попросили разнести новость. Доркас оборачивается к Регулусу, ее глаза сверкают от восторга. — Рег, ты мой любимый человек на свете, ты знал? Регулус не отвечает, но на его губах появляется призрачная, чуть застенчивая улыбка, пока он наблюдает, как Доркас выходит из больничного крыла, что-то бормоча о том, что нужно найти Марлин. Как только дверь за ней закрывается, его зеленые глаза устремляются на Римуса. Подозрительно он спрашивает: — Откуда ты знал, что моя мать была здесь? У Джеймса перехватывает дыхание. Он не говорил Регулусу о карте. Глупо, конечно, потому что, зная те вещи про них о которых он знает, что для него вообще кусок пергамента с чертежами школы? Но для Джеймса это символ их дружбы. Мародеры, легендарные нарушители порядка Хогвартса. В карте есть частичка каждого из них. Магия настолько сложная, что невероятно, что они смогли ее создать в таком возрасте. Он дорожит ею, даже если это кажется нелепым. А еще… он не хочет, чтобы Регулус попросил его перестать следить за ним с ее помощью. Так что, знаете, лучше ему не знать. — Я столкнулся с Пандорой, — просто говорит Римус. — Джеймс, кстати, тебе надо зайти в кабинет МакГонагалл. Что-то про расписание по квиддичу, теперь, когда Слизерин не сможет сыграть свой матч на следующих выходных. — Ладно, — кивает Джеймс, затем на секунду колеблется. Он смотрит на Регулуса, затем на друзей. — А вы могли бы… проверить, где Поппи? Ну, ненадолго? Оба друга обмениваются страдальческими взглядами, но послушно задвигают шторы и становятся на пост, чтобы Джеймс мог сделать то, что хотел уже последние двадцать минут. Прежде чем Регулус успевает возразить, что их кто-то может увидеть, Джеймс наклоняется и прижимается к его губам. И, к потрясающему, совершенно прекрасному удивлению, пальцы Регулуса скользят на его затылок, сжимаясь в волосах, когда он отвечает на поцелуй. Джеймс думает, что никогда не привыкнет к этому ощущению. К тому, как весь мир вспыхивает светом только для них. Из-за них. Когда они разрывают поцелуй, Джеймс дышит прерывисто. — Я очень рад, что ты в порядке. — Ты уже говорил, — с мягкой улыбкой отвечает Регулус. — Увидимся вечером? — Да. — Регулус быстро касается его губ еще раз. — Вечером. *** Из-за безумного заговора по отравлению устроенного Регулусом, расписание по квиддичу пришлось поменять. С согласия обоих капитанов матч Гриффиндор против Пуффендуя поменяли местами с Слизерином против Когтеврана. Это благородный поступок, убеждает себя Джеймс, соглашаясь. Даже если теперь у него всего неделя, чтобы подготовить команду. Занятия возобновились уже на следующий день, но весь Слизерин все еще на карантине, так что Доркас половину своего расписания проводит с гриффиндорцами, а половину — с когтевранцами. Регулус, у которого до ЖАБА еще год, просто договорился со Слизнортом, что неделю будет ходить на занятия с Пандорой. Остальным слизеринцам выдали письменные задания, чтобы они могли заниматься в своих гостиных. Когда Джеймс спросил Регулуса, сколько это продлится, тот ответил: шесть дней — по одному за каждого, на кого напали старшие слизеринцы, — плюс один дополнительный, потому что семь — счастливое число в магии. Джеймс не смог не рассмеяться. С приближающимся матчем Джеймс вводит еще более жесткий график тренировок и упражнений, из-за чего теперь встает в пять утра — к большому недовольству Регулуса — и делает все возможное, чтобы его команда разгромила Пуффендуй. Джеймс не уверен, что тревожит Регулуса, последствия пережитого стресса или что-то еще, но тот стал более непостоянным. И, похоже, без особой логики. Может, дело в том, что Джеймс не самый наблюдательный человек, но он так и не смог разобраться, что вызывает эти резкие перепады настроения. Они происходят неожиданно — и внезапно тянут Регулуса вниз, делая его еще более колючим и резким, чем обычно. Это быстро проходит, и Джеймса не беспокоит сам факт, что это происходит. Его беспокоит, что он не понимает, почему. Иногда это даже немного пугает. Заставляет думать, что Регулус и правда что-то от него скрывает. Какой-то гниющий в глубине секрет, до которого Джеймсу не добраться. Они начали препираться. Не страшно, но достаточно, чтобы это можно было заметить. Больше, чем Джеймсу бы хотелось. Каждый раз, когда он объявляет, что идет на тренировку, Регулус сразу становится мрачным. Когда он возвращается, нужно приложить усилия, чтобы тот оттаял. Будто Регулус хочет проводить каждую секунду вместе, но при этом намеренно ищет повод поругаться из-за какой-нибудь чепухи. Это сбивает с толку. Ну, Джеймсу нравится, что Регулус хочет быть с ним, но он просто не понимает, откуда берется эта срочность в его голосе. Это не потребность, не зависимость. Регулус слишком сдержан для этого. Слишком горд, чтобы быть навязчивым. Это что-то другое. Что-то более острое. Более отчаянное. Темное, как секреты, которые прячут глубоко внутри. — Я просто не понимаю, почему тебя это так задевает, — как-то раз сказал Джеймс, когда Регулус резко вспылил на предложение пробежаться вокруг замка. — У тебя уже была тренировка утром, — ответил Регулус. — Немного перебор, не думаешь? — Матч через три дня! Я все компенсирую после. Потом какое-то время не будет таких нагрузок. — Мне не нужно, чтобы ты компенсировал это потом. Я хочу, чтобы ты остался сейчас, — сказал Регулус, его глаза широко распахнуты, челюсть напряжена. Джеймс сел рядом и посмотрел прямо на него. — Рег. В чем дело? И Регулус сразу же сменил тон. Быстро и безжалостно. Он покачал головой, встал. — Ничего. Иди бегай. Я буду здесь, когда ты вернешься. И так продолжается. Почти каждый день. Несмотря на их постоянные препирательства, в школе сейчас царит удивительно приятная атмосфера, и Джеймс вынужден это признать. С приближающимся матчем по квиддичу и отсутствием слизеринцев, разбрасывающихся оскорблениями и заклятиями, он почти смог забыть о войне. Конечно, он чувствует себя виноватым. Те, чьи родственники становятся мишенью, наверняка не могут себе позволить забыться. Но Джеймс… в скором времени окажется на передовой. Июнь, и затем они отправятся сражаться. Разве это плохо позволить себе неделю невинного счастья? Ко всему прочему, Римус и Сириус наконец нашли некий баланс. Хотя они по-прежнему отказываются разговаривать о своих чувствах — Римус избегает этой темы даже с Джеймсом, а Сириус просто уверен, что Римус им не интересуется — теперь Римус хотя бы не ищет поводов покинуть комнату, если пробыл в ней с Сириусом больше пяти минут. Одни наедине они по-прежнему ни за что не останутся, но хотя бы в компании могут сосуществовать без прежней неловкости. Джеймс надеется, что если они выиграют матч в эти выходные, то алкоголь на вечеринке, возможно, их разговорит. Человек имеет право мечтать. На празднованиях побед в квиддиче порой происходили и не такие безумные вещи. — Ты опять за свое, — недовольно говорит Регулус, тыкая его пальцем в ребра. — Что? — Думаешь о Сириусе и Люпине, — отвечает он с раздражением в голосе. Сегодня они не ссорились совсем, и Джеймс в отличном настроении. Он улыбается, а затем переворачивается на бок, чтобы посмотреть на Регулуса. Они лежат в постели, и сейчас либо очень поздно, либо очень рано. В зависимости от того, кого спросить. Еще один прекрасный бонус карантина в том, что Регулус не может вернуться в свою спальню. Проблема размещения двух студентов заставила Слизнорта задуматься, пока Лили не предложила, чтобы Доркас пожила у них. Слизнорт, который души не чает в Лили, согласился. С Регулусом дело оказалось сложнее. В итоге решили, что он останется в больничном крыле. Он не остался в больничном крыле. Мадам Помфри желает ему спокойной ночи, затем уходит в свою комнату, и каждую ночь Регулус встает, заправляет постель и направляется в Выручай-комнату. Даже если Поппи и считает его ранние подъемы странными, она ни разу этого не сказала. — Как ты вообще знаешь, о чем я думаю? — спрашивает Джеймс, лениво ведя пальцем вверх по руке Регулуса. Он нарисовал звезду несколько часов назад. Ему нравится, когда Регулус просит его повторить. Это кажется более интимным, чем секс, этот момент, когда он рисует символ их связи на нежной, мягкой коже его внутренней стороны предплечья. — Либо о матче, либо о моем идиотском брате и еще большем идиоте, который его не любит. — Осторожнее, Рег. Ты звучишь так, будто тебе обидно за Сириуса, — смеется Джеймс, зарываясь рукой в его кудри. — Как ты смеешь. Улыбаясь, Джеймс быстро целует кончик его носа, отчего Регулус раздраженно отшатывается. Это очаровательно, и именно поэтому Джеймс делает это в первую очередь. — Римус тоже любит Сириуса. Поверь мне. — Странный способ это показывать, — бурчит Регулус. Это только сильнее развеселило Джеймса. Регулус, в общем-то, не ошибается, но, если уж на то пошло, он и сам имеет весьма странные способы показывать свои чувства. — Чья бы корова мычала. Регулус возмущенно вздыхает. — Напомню, что мне понадобилось несколько недель и одна очень драматичная истерика с твоей стороны, чтобы понять, что я тебе нравлюсь, — указывает Джеймс. — Я не мог сказать наверняка. Половину времени ты был злым, вторую половину — мрачным и загадочным. — Но тебе нравятся мрачные и загадочные. — Мне и злые нравятся, — невозмутимо сообщает Джеймс. — Просто я не знал, нравлюсь ли я тебе. — Ты просто не очень наблюдательный, — фыркает Регулус. Джеймс мягко прижимает подушечку пальца к его нахмуренным бровям, и выражение лица Регулуса разглаживается. У него такая мягкая кожа, что Джеймс мог бы провести целый день, просто изучая его тело кончиками пальцев. — Правда? — спрашивает он рассеянно, отвлекаясь на то, как локоны Регулуса красиво закручиваются у ушей. — Просто говорю, что это было довольно очевидно. Я бы не продолжал возвращаться на крышу, если бы не хотел тебя. И не стал бы позволять тебе беспокоить меня там. — Ммм, — соглашается Джеймс, теперь уже полностью сосредоточившись на том, чтобы провести пальцем по прямому носу, затем по скулам, острым, как нож. — Ты такой красивый. Регулус не отвечает, его ресницы дрожат, пока Джеймс продолжает очерчивать его черты. — Я одержим этой линией, — говорит Джеймс, проводя по изгибу скулы. — И этой, —линия его челюсти. — И этой, — изгиб шеи. Регулус вздрагивает, его глаза резко распахиваются, пронзая Джеймса взглядом такой силы, что, кажется, он видит его насквозь. — Продолжай, — шепчет Регулус. — Вот это, — Джеймс наклоняется и прикусывает его ключицу, потому что пальцев уже недостаточно. — И вот это, — впадинка у основания его горла. Регулус сбивается с дыхания. Большего поощрения Джеймсу и не нужно. — Ты такой чертовски прекрасный, Рег, — бормочет он, осыпая поцелуями его грудь, спускаясь ниже. Останавливается у бедра, зубами проводя по его линии — резкой, элегантной. — Ты сводишь меня с ума. Он проводит языком по линии кости, и бедра Регулуса дергаются вверх, с его губ срывается тихий, требовательный звук. Джеймс довольно улыбается про себя, затем поднимается на руках, зависая над своим парнем. Улыбка, которую он получает в ответ, хищная. По-настоящему греховная. Этого более чем достаточно, чтобы Джеймс наклонился и впился в его губы, обещая куда большее. Рассвет застигает их переплетенными друг с другом, в смятых простынях, с растрепанными во все стороны волосами. По мнению Джеймса, нет лучшего способа начать день матча по квиддичу. #### Если бы не война, Регулус уверен, что имя «Джеймс Поттер» с благоговением шептали бы по всему волшебному миру. У него есть все — стремление, страсть, талант, преданность делу. Лучший охотник, которого мир видел за очень, очень долгое время. — Еще десять очков Гриффиндору! — оглушительно объявляет комментатор, голос перекрывает шум трибун, пока обе команды — красные и синие — носятся по полю в яростной схватке. — Поттер сегодня в ударе! Он в ударе каждый день, идиот. Жаль, думает Регулус, дуя на замерзшие ладони, что он такой благородный. Если бы не это, он бы стал профессиональным игроком. Уехал бы из Англии, присоединился к команде где-нибудь подальше от Волдеморта, его лицо печатали бы на плакатах и в журналах, и Регулус мог бы смотреть на них и тайно лелеять мысль, что когда-то он был тем, кого любил Джеймс Поттер. Но Джеймс не станет просто наблюдать, пока убивают невинных людей. Он будет на передовой, и если только не похитить его — идея с клеткой в подвале все еще на рассмотрении — его не остановить. А это значит, что Регулусу нужно взять себя в руки и поторопиться. Чем дольше он возится с поисками и уничтожением крестражей, тем дольше продлится война. Тем дольше Джеймс будет в опасности. Одним из самых раздражающих последствий его аллергической реакции и безумного забега в больничное крыло стало то, что его сумка осталась в общежитии, а значит, всю неделю у него не было возможности изучать дневник. Завтра карантин снимут, и первым делом Регулус напишет в нем, чтобы посмотреть, что произойдет. Выбора нет. Он перепробовал все остальное. И если этот блокнот правда крестраж, то пора начинать работать над тем, как его уничтожить. Джеймс выполняет опасный вираж с идеальной точностью, и Доркас громко ахает, зажав рот ладонями. Регулус усмехается, в груди разливается теплое чувство гордости, несмотря на тревожные мысли, терзающие его. В последнее время так и бывает. Тепло и радость, запятнанные тьмой, которая день за днем наступает все сильнее. Баланс между легким отстранением и жадным проживанием оставшегося времени найти так сложно. Будто он держит в одной руке надежду, а в другой — скорбь, и они тянут его в разные стороны, разрывая на части. Существует ли вообще баланс в таком деле? Регулус думает, что нет. Возможно, поэтому ему так тяжело. И получается у него просто отвратительно. Это ощущение срочности — как яд, проникающий в каждое слово, в каждое действие. Он целует Джеймса так, будто каждый раз — последний. Касается его с лихорадочным благоговением. Даже их разговоры сливаются в расплывчатый шум, потому что Регулус не может по-настоящему сосредоточиться на них. Время уходит, и он осознает это так остро, что это разрушает даже те крохи, что у него остались. Но он старается, а это ведь тоже что-то значит, правда? Старается хватать счастье обеими руками и выжимать из него каждую каплю. Старается отталкивать Джеймса ровно настолько, чтобы тот все равно возвращался. Когда помнит, что вообще должен отталкивать. А это, если честно, случается это не так уж и часто. Тем не менее, его усилия, похоже, приносят плоды, потому что Джеймс явно начал что-то подозревать. Он продолжает спрашивать Регулуса — мягко, по-своему бережно — все ли с ним в порядке. Не случилось ли чего. Регулус старается показать Джеймсу, что дело не в нем. Что то, что его тянет вниз, — это нечто другое. Совсем иное. Он говорит Джеймсу столько, сколько может — в основном через свои поцелуи и прикосновения, — что тот идеален. Что он замечательный. Такой заботливый и милый. Горячий и сексуальный, такой, каким Регулус всегда мечтал его видеть. Но он также пытается сказать, что Джеймс прав — что что-то внутри него гниет, и в конце концов это разорвется. Как ему удержать все это на грани, не позволяя рухнуть слишком рано? Регулус не может — не позволит — этому развалиться, пока не придется. Но он и не может просто притворяться, что все в порядке, потому что тогда Джеймс не поверит ему, когда он решит уйти. Честно говоря, никто не подготовил Регулуса к этому. Это, без сомнения, самая сложная вещь, с которой он когда-либо сталкивался. — Блэк отбивает бладжер прямо в Эндрюса, тот в шоке роняет квоффл — и да! Дамы и господа, Поттер снова в атаке! Регулус следит за Джеймсом, когда тот несется к кольцам с невозможной скоростью. Его команда в идеальной форме, что никого не удивляет, ведь он поднимал их с постели в пять утра, как маленький диктатор. Если бы Регулус не мог сосчитать оставшиеся недели на пальцах, он бы даже нашел это смешным. Но он не находит. Регулус вообще не особо смеется в последнее время. — Ловец Когтеврана заметил снитч! — кричит комментатор. Прищурившись, Регулус находит ловца взглядом. — Он его не видел, — говорит он Доркас. — Это отвлекающий маневр. Доркас смотрит на него с открытым ртом. — Как ты это понял? Он лишь пожимает плечами, наблюдая, как ловец Гриффиндора, Сильвервуд, понимает, что это уловка, и отворачивается, продолжая искать настоящий снитч, к явному раздражению ловца Когтеврана. За это время Джеймс забивает еще два гола. — Они выиграют в любом случае, — говорит Регулус, поворачиваясь в сторону и хрустя спиной. Холод пробирает его до костей. — Джеймс слишком хорош. — Они устроят вечеринку, — замечает Доркас. — Если выиграют. В гостиной. Ты мог бы прийти. — В гостиную Гриффиндора? — Регулус смотрит на нее так, будто она сошла с ума. Не отрывая глаз от поля, Доркас кивает. — Слизеринцы все еще под замком благодаря тебе. Так что, почему бы и нет? Второго шанса у тебя не будет. — Будут разговоры, — скептически отвечает Регулус. Дело не в том, что он не хочет идти. Конечно, хочет. У него нет особого желания переступать порог башни Гриффиндора, но он не может просить Джеймса пропустить вечеринку в честь победы. А значит, если Регулус туда не пойдет, они не увидятся этой ночью. А у него каждая ночь на счету. — С каких это пор тебя волнует, что думают люди? — удивленно спрашивает Доркас. — С тех пор, как это стало иметь значение, — мгновенно отвечает Регулус. Джеймс уходит в пике, впечатляюще закручиваясь в воздухе, а Сириус проносится прямо над тем местом, где он только что был, и с силой отправляет бладжер в загонщика Когтеврана. С другой стороны, Марлин отбивает второй мяч в сторону охотников, которые в панике бросаются врассыпную, чтобы не попасть под удар. Они с Сириусом очень хороши. — Их вечеринки всегда такие классные, — бормочет Доркас. — Жаль, что ты не можешь пойти. — Мне тоже, — говорит Регулус. — Но я не могу придумать достаточно веской причины, почему должен там быть. — Твой брат? Регулус приподнимает бровь. — Он дал мне сигарету в Трех метлах, и вы чуть в обморок не попадали. Ну уж нет. Никто ни за что не поверит, что мы вдруг начали ладить. — А вы ладите? — Нет, — фыркает Регулус. Доркас усмехается. — О, вау. Только посмотри на это! — выдыхает она, на мгновение отвлекаясь на то, как ее девушка с такой силой отбивает бладжер, будто хочет отправить его прямиком в космос. — Это очень странно, что мне нравится, когда Марлс становится агрессивной? Регулус усмехается, вспоминая злого Джеймса. — Нет. Пускай слюни сколько хочешь на свою секси-загонщицу. Доркас толкает его плечом. Она делает вид, что случайно, но Регулус-то знает. Но ничего не говорит. Они сидят в молчании, наблюдая за игрой. Регулус следит за Джеймсом, Доркас — за Марлин. Когда ловец Гриффиндора ловит снитч, трибуны ревут, словно лев. Шум становится для Регулуса почти невыносимым, ему приходится стиснуть зубы и зажмуриться, чтобы не потерять равновесие. Доркас, которая, пожалуй, лучший друг, чем он заслуживает, без лишних слов накладывает заклинание, приглушающее звук. Регулус выдыхает, наполовину улыбается ей в знак благодарности. Они ждут, пока трибуны почти опустеют, прежде чем направиться вниз. Доркас едва сдерживает восторг, но знает, что, как бы открыты ни были гриффиндорцы, при всей школе все же не стоит быть слишком очевидными. Регулус ловит взгляд Джеймса сквозь толпу. Тот светится от радости, и это похоже на удар молнии. — Пойдем со мной, — говорит Регулус Доркас, кивая в сторону. Доркас смотрит на него с легким сомнением, но поцеловать Марлин прямо посреди поля она все равно не может, так что лишь пожимает плечами и следует за ним. Он ведет ее в кладовую для спортивного инвентаря, недалеко от раздевалки. — Внутрь, — говорит он. Доркас послушно заходит, и они ждут. Конечно же, спустя несколько минут Джеймс и Марлин появляются, неся сундук с мячами. Доркас радостно взвизгивает и бросается к Марлин, которая тут же роняет сундук, нисколько не заботясь о напряженном стоне, который вырывается у Джеймса, когда ящик с грохотом ударяется о землю. Она полностью игнорирует своего капитана, распахивая объятия, чтобы поймать свою девушку и поцеловать ее. Качая головой, Регулус берет сундук вместо Марлин и помогает Джеймсу отнести его в конец небольшой комнаты. — Поздравляю, — говорит он, на секунду опуская взгляд, задерживаясь на Джеймсе и его до нелепости сексуальных бедрах в обтягивающей квиддичной форме. — Очень впечатляющий полет. Джеймс тут же гордо раздувается, как павлин, а потом с улыбкой кивает в сторону Марлин и Доркас. — А ты не собираешься…? Регулус смотрит на него. А потом — к черту все. Он прыгает на Джеймса, обвивая его талию ногами и крепко обхватывая шею руками. Джеймс издает приглушенный звук чистого восторга, его руки тут же поднимаются, чтобы удержать Регулуса, пока он сам жадно тянется за его губами. Они целуются глубоко, неспешно. Пальцы Регулуса запутываются в волосах Джеймса. Они влажные от пота, но Регулусу все равно. Он просто не может обращать внимание на такие мелочи, не тогда, когда Джеймс пахнет ветром, метлами и этой терпкой, мускусной, до одури сводящей с ума мужской энергией. — Да чтоб меня, — выдыхает Марлин, будто у нее только что выбили весь воздух из легких. Регулус ее не слушает. Доркас, похоже, делает что-то безбожно хорошее языком, думает он, но все, на что он сам способен в этот момент, — ощущать, как губы Джеймса скользят по его шее, как царапают кожу зубы. — Ого, — восклицает Доркас. — Так, значит, Джеймсу все-таки можно трогать, да? — Подожди, ты знала? — удивляется Марлин. Приоткрыв один глаз, Регулус видит, как обе девушки стоят рядом, разглядывая их. Джеймс на секунду отрывается от его шеи, чтобы тоже посмотреть. Он улыбается, Регулус это чувствует. — Я не знала, можно ли рассказывать, — говорит Доркас. Обращается к Марлин, но смотрит на Регулуса. Джеймс слегка разворачивается, чтобы лучше видеть девушек, и Регулус недовольно дергает его за волосы, все еще прилипнув к нему, как коала. Он совершенно не собирается спускаться на землю в ближайшее время. — Ладно, — говорит Регулус. — Если ты ей доверяешь, значит, и я тоже, наверное. Только не рассказывайте никому, или мне придется вас утопить в озере. Марлин хохочет, в то время как Джеймс поднимает голову, глядя на него. — Может, не стоит угрожать убийством моей загонщице? — Хмм, — неопределенно отвечает Регулус. Доркас сияет, затем тянет за собой Марлин, которая без лишних вопросов следует за ней. — Через сколько кто-нибудь из команды заметит, что вас двоих нет? — спрашивает Доркас. Регулус не слышит ответа, потому что он снова целует Джеймса. На поиски приходит Сириус. Потому что, на удивление, его брат на этот раз включил голову, догадался, что здесь увидит, и вызвался идти вместо Сильвервуд, которая, как оказалось, хотела обсудить с Джеймсом какую-то тактику. Регулусу с неохотой приходится вернуться на свои ноги, поправляя одежду и волосы. Марлин и Доркас взволнованно обсуждают вечеринку, а Джеймс выглядит таким счастливым, что у Регулуса внутри что-то предательски сжимается. Он мягко тянет его за рукав, привлекая внимание. — Я не иду, — говорит Регулус. На лице Джеймса на мгновение появляется замешательство. — На вечеринку. Я не приду. Я не могу. Джеймс тут же надувает губы. — Не надо. Ты знаешь, что я не могу. — Я не хочу праздновать без тебя, — жалуется Джеймс. Это заполняет грудь Регулуса теплым, приятным чувством. Квиддич — это страсть Джеймса, и просто… приятно видеть, что он так расстроен из-за того, что Регулус не сможет пойти на вечеринку в честь победы. — Я буду ждать в комнате, — говорит Регулус, чуть пожимая плечами, словно это ничего не значит. Джеймс запускает обе руки в волосы и громко стонет от досады. — Ты в порядке, Кэп? — спрашивает Марлин. Она смотрит на них, как и Доркас с Сириусом. — Да, — отмахивается Джеймс, а потом снова сосредотачивает внимание на Регулусе. — Я могу ее пропустить. Сердце Регулуса трепещет в груди. Он хочет попросить его остаться. Так отчаянно, что слова толпятся у самого горла. Но он не может. И не по какой-то благородной причине вроде «это несправедливо по отношению к Джеймсу». К черту это. Регулус хочет быть эгоистом. Нет. Настоящая причина, по которой он должен отправить Джеймса на эту вечеринку, — в том, что ему пора привыкать снова быть одному. Ты должен начинать подготавливать почву. Привычное чувство вины и тоски закручивается в его животе, вызывая легкую тошноту. Регулус мотает головой, потому что слов все равно не найдется. К счастью, Джеймс слишком одержим квиддичем, чтобы спорить. — Я приду пораньше, хорошо? Обещаю, — говорит он, целуя его снова. — Просто… повеселись, Джеймс, — отвечает Регулус, чуть подталкивая его за плечо, давая понять, что пора идти. Когда Джеймс выходит из комнаты, их взгляды встречаются с Сириусом, и Регулус едва заметно кивает, поздравляя его. Тот отвечает широкой улыбкой. А потом они уходят, и Регулус остается один. Даже Доркас в этот раз не остается с ним. *** Через час Пандора находит Регулуса, сидящего в нише окна. Он молча смотрит в темноту за стеклом, перекатывая снитч между пальцами, даже не осознавая этого. Пандора садится напротив, подтянув ноги, чтобы случайно не коснуться его, и тоже смотрит на темнеющее небо. Он курит сигарету, думая обо всех ужасных вещах, которые ему вскоре предстоит совершить. О том, насколько пугающим кажется его задание. Тишина приятная. Регулус знает, о чем хочет поговорить Пандора. Знает, почему она здесь. Почему искала его. После случившегося с матерью он попросил ее дать ему немного пространства, и Пандора послушалась. Но время вышло. В последнее время Регулусу кажется, что время просачивается сквозь пальцы, как песок. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне, — говорит он, нарушая тишину, когда больше не может ее растягивать. Пандора поворачивается к нему. Ее взгляд такой мягкий, такой заботливый. Она эфемерна, как ее сны. Регулусу порой кажется, что она не совсем принадлежит этому миру. — Ты встретил волка, пса и оленя, — говорит Пандора. — Значит, мои сны порой бывают буквальными. Это тревожит. — Я в порядке, — настаивает Регулус. — Ты помнишь сон о пещере? Откидывая голову назад и опираясь о стену, Регулус бормочет: — «Думай о солнце», так ты сказала. Забавно, но теперь ему кажется, что он понимает, что это значит. Придет момент, и он захочет сдаться. И он подумает о Джеймсе. И продолжит идти. Это его не удивляет. Совсем. Потому что Регулус разобьет сердце Джеймса, чтобы тот остался в безопасности, но он не перестанет его любить. Это, думает Регулус, невозможно. Скорее он перестанет существовать, чем перестанет любить Джеймса Поттера. — А если пещера тоже буквальна? — спрашивает Пандора, нервно перебирая пальцами ткань юбки. — Пока не планирую никаких визитов, — отвечает Регулус. — Пэн, ты рассказала мне о снах. Это все, что ты можешь сделать. Не терзай себя. — Я говорила тебе, что видела еще один, — настаивает Пандора. — Перед тем, как появилась твоя мать. А потом… когда она была там. Рег, она опасна для тебя. — Мм? — Твоя мать, — тихо говорит Пандора. — Я почувствовала это в той комнате. У нее есть когти, и если она вцепится… с ней ты не в безопасности. А теперь, когда твой отец болен… По позвоночнику Регулуса пробегает холодок. Он знает, какие у его матери когти. Знает их слишком хорошо. Он сам просил ее научить его выпускать такие же. — Вот почему ты… ну, ты знаешь? — Да, — отвечает Пандора. — Это было… шестое чувство? Регулус кивает. Он и сам не смог бы придумать лучшего прикрытия для своих секретов. Конечно, это не гарантированная защита, но если его мать заглянет в его мысли в поисках романтических чувств, теперь Регулус может представить Пандору. Притвориться, что думает о ней, что тоскует по ней. Это не то же самое. Даже близко не похоже. Но лучше, чем ничего. — Хочешь поговорить о своем отце? — мягко спрашивает Пандора. — Нет. Расскажи мне о своем новом сне, — вместо этого просит Регулус. Он вспоминает, как она шептала ему о нем в больничном крыле, пока он оправлялся после своей идиотской ошибки и аллергической реакции, которую она ему принесла. Но тогда их прервала мать, и у них не было возможности обсудить все как следует. Да и сам Регулус чувствовал, что просто не выдержит еще одной плохой новости. Именно поэтому он попросил Пандору подождать неделю, прежде чем снова поднимать этот разговор. Пандора подается вперед, ближе к Регулусу. — Мне приснилась корона. Точнее, не совсем корона. Она была похожа на диадему Когтеврана. Думаю, это означает мудрость. В ближайшие месяцы тебе понадобится много мудрости. Ее голос приобретает тот странный, воздушный оттенок, который всегда появляется, когда Пандора говорит о своих снах. Это даже успокаивает, несмотря ни на что. — Ты ищешь ее и находишь. Мудрость. Диадему. Но тебе нужно быть осторожным, потому что… вокруг нее словно темная аура. Что-то злое, и я подумала, что это может быть связано с темной магией. Я не уверена. Но что бы это ни значило… это может тебе помочь или навредить. Но я не увидела как. Сон стал очень темным и страшным, и я проснулась, прежде чем он закончился. Регулус не дышит. — Ты видела, где я ее нашел? Пандора качает головой. — Нет. Ты просто ее нашел. Я даже не уверена, что ты искал ее. Ну, специально, я имею в виду. — Диадема Когтеврана, — бормочет Регулус, снова переводя взгляд в окно и погружаясь в мысли. Вспоминая. — Конечно, — Регулус с понимающим видом кивает. — Приятно слышать, что кто-то из нашего факультета помог разобраться с ситуацией. — Да, — Слизнорт заметно гордится. — Том был очень предан Слизерину. Он был очарован историей, всегда расспрашивал о создателях Хогвартса, их жизнях, деяниях, всем таком. Он даже размышлял о поиске их реликвий. Хотел собрать небольшую коллекцию, если можно так сказать. Регулус чувствует, что подбирается к чему-то важному. Слизнорт, насколько он может судить, понятия не имеет, что этот мальчишка — Волдеморт. Он решает рискнуть и надавить чуть сильнее, посмотреть, получится ли вытянуть еще информацию. Постоянно расспрашивал об основателях Хогвартса. Коллекция реликвий. Молодой, самоуверенный Том Риддл. Потомок Салазара Слизерина. Кто-то с достаточной амбициозностью, чтобы начать войну. Истерический смех подступает к горлу Регулуса. Он с трудом сдерживает его в последний момент, заставляя себя глубоко вдохнуть и не бежать к Миртл прямо сейчас. Диадема Когтеврана. Он готов поспорить на свою руку, что это крестраж. Что еще могло бы заставить Риддла так интересоваться реликвиями? И если он нашел ее, что еще он мог с ней сделать? Риддл слишком самоуверен, чтобы даже подумать о том, что ему нужна диадема. Он считает себя самым умным человеком на свете. Дрожащий от волнения, Регулус моргает, глядя на Пандору, не в силах сформулировать ни единого слова, потому что его мысли мчатся с бешеной скоростью. Это важный, легендарный артефакт. Волдеморт не стал бы хранить свою душу где попало. Он… Том Риддл был лучшим волшебником своего поколения. Он это знал. Он этим наслаждался. Волдеморт считает себя выше всех остальных. Он бы не выбрал какой-то бессмысленный предмет для своего крестража. — Рег? — Да? — Он моргает, заставляя себя снова сосредоточиться на Пандоре. — Что ты сказала? — Просто будь осторожен. Пожалуйста, — просит она. Он улыбается ей, поднимаясь с места. — Все будет хорошо, Пэн. Перестань волноваться. Мне нужно идти. Увидимся. Как только он заворачивает за угол, тут же срывается с места, мчась на поиски своей напарницы по исследованиям, которая, к счастью, оказалась когтевранкой. Если они с Миртл не смогут найти диадему, то он не знает, кто тогда сможет. #### Интерлюдия: от лица Римуса Римус тонет. Он тонет уже несколько недель, утянутый под воду тяжестью воспоминаний. Сириус Блэк поцеловал его, и этот поцелуй так чертовски сильно перевернул его мир, что с тех пор Римус изо всех сил пытается удержаться на ногах. Единственные моменты, когда он чувствует, что вот-вот выберется на поверхность, — это когда его взгляд встречает Сириуса в комнате. На несколько секунд тяжесть исчезает с груди, и Римус, как последний идиот, позволяет себе задуматься. Надеяться. Представить, каким бы это могло быть. А потом реальность обрушивается на него, как кувалда по его упрямой башке, и снова загоняет под воду, не дав даже секунды, чтобы вздохнуть. Дело в том, что Римус хотел Сириуса, любил Сириуса еще до того, как был достаточно взрослым, чтобы понять, что такое любовь. Он помнит, как в тринадцать лет думал, что Сириус — самый крутой парень, которого он когда-либо встречал. Помнит, как в четырнадцать умолял Лили поцеловать его, потому что подозревал и должен был понять. Помнит, как желал, чтобы это была не его рыжая подруга, а Сириус. Помнит, как в груди поселилась тихая обреченность, потому что этого никогда не случится. Любить Сириуса стало частью того, кем был Римус. Кем он есть. Любовь Римуса к Сириусу — это такая же неоспоримая, неизменная истина, как то, что Римус высокий. Как то, что он оборотень. Некоторые вещи просто вплетены в саму твою сущность, и любовь Римуса к Сириусу стала настолько естественной и всепоглощающей, что слилась с его идентичностью. Это нормально? Он так не думает. Это здорово? Определенно нет. Его это волнует? Ни капли. И именно поэтому он не может просто сдаться. Римус тонет, и он будет тонуть в тишине, потому что у него нет другой разумной альтернативы. Тяжело вздохнув, он оборачивается к портрету, когда тот открывается, впуская внутрь команду по квиддичу. Как для вечеринки, организованной в последний момент, он с Питом справился неплохо. Гостиная Гриффиндора набита огненным виски, пивом и теми странными коктейлями, которые так любят девчонки. Маггловский проигрыватель Пруэттов крутит пластинку T. Rex, и люди уже какое-то время слоняются по комнате в ожидании главных героев вечера. Джеймс сияет, закинув одну руку на плечи Олив, вторую — на Сильвервуд, своего ловца. Чуть позади Сириус и Марлин заходят вместе с Доркас. Сириус поднимает взгляд и встречается глазами с Римусом. Римус тонет. Сириус улыбается — дерзко, с хищной остротой, и Римусу приходится сжать руки в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не позволить себе отреагировать. Он разворачивается к столу с напитками и наливает себе щедрую порцию огненного виски. Римус видит, что Сириусу любопытно. Что он хочет большего, чем тот один поцелуй, что они разделили в новогоднюю ночь. И какая-то его часть — очень настойчивая, очень требовательная часть — хочет поддаться. Но глубоко внутри Римус знает: как только он это сделает, он больше не сможет скрываться. Не от Сириуса, который всегда вытягивал из него самые сырые, самые дикие реакции. Если он поддастся Сириусу, это неизбежно приведет к тому, что Римус сорвется. А Сириус увидит всю глубину его всепоглощающих чувств. После этого пути назад не будет. Не будет дружбы, что бы ее спасать. Даже руин, по которым можно покопаться, не останется. Поэтому Римус твердо решил не поддаваться, что бы ни случилось. Потому что временная интрижка с Сириусом, какой бы соблазнительной она ни казалась, уничтожит их дружбу. А Римус скорее согласится навсегда остаться ему другом, чем превратиться в случайного любовника на пару недель. Его член не согласен, но член Римуса никогда не отличался принятием хороших решений, так что он делает все возможное, чтобы его игнорировать. — Ого, кто-то настроен серьезно сегодня, — замечает Лили, когда видит, как Римус одним махом осушает свой стакан. Римус морщится — виски дешевый и жжет горло, пока стекает вниз, — но все равно наливает себе еще. — Плохая неделя. Лили приподнимает бровь, но лишь пододвигает свой стакан поближе к нему. Они облокачиваются на стол, каждый с бокалом в руке, и молча пьют. Римус наблюдает, как Сириус рассказывает группе четверокурсников поэтапное объяснение одного из своих самых рискованных маневров в сегодняшнем матче, и мечтает, чтобы тот не двигался так, будто сам грех обрел человеческую форму. — Помнишь, в начале года Джеймс попросил нас помочь ему? — спрашивает Лили. Римус замечает, что она смотрит на капитана их команды, который с восторгом расхваливает Сильвервуд, размахивая руками. Наблюдать за Джеймсом, когда он говорит о квиддиче, — одно из тайных удовольствий Римуса. Не поймите неправильно, его квиддич совершенно не интересует. По его мнению, это идиотская игра. Почему какая-то крошечная золотая штуковина должна стоить больше, чем все остальное? В любом случае, фанатом квиддича он себя не считает. Но когда Джеймс говорит о нем, он становится таким… живым. Будто светится изнутри. Это похоже на чистую, неразбавленную радость, и Римусу это нравится. — Помню, — говорит он. — Я ведь оставил вас наедине тогда, да? — Да. Он хотел узнать, как избавиться от влюбленности, — говорит Лили, крутя в руке наполовину пустой стакан. — Я сказала ему сосредоточиться на недостатках, и он явно хотел возразить, понимаешь? Наверное, думал, что у того, в кого он влюблен, просто нет недостатков. — Лили? — Просто… я сказала ему, что у всех есть недостатки. Но вот я тут, смотрю на него и пытаюсь вспомнить, почему так долго его ненавидела. — Она издает что-то вроде горького смешка. — И не могу найти ни одной причины не любить его, кроме той, что он не любит меня. В ее голосе нет обиды. Лили слишком хороша для этого. В нем лишь простая грусть, легкая боль и та самая обреченность, которую Римус знает слишком хорошо. — Прости, Лилс. Она пожимает плечами, осушает свой стакан и тянется к бутылке, чтобы налить еще. — Что есть, то есть, верно? И он такой счастливый, Римус. Просто… счастливый. Всегда. Джеймс вообще всегда был улыбчивым, но сейчас? Будто его изнутри зажгли. И кто бы его таким ни сделал — он этого заслуживает, так что я даже не могу ненавидеть этого человека. — Хотел бы я сказать, что ты ошибаешься, — говорит Римус, тоже протягивая ей свой стакан для очередного наполнения. — Но не могу. Они счастливы вместе, как бы странно и безумно это ни было. — Значит, ты знаешь, с кем он? Римус кивает. — Но я не могу тебе сказать. И не скажу, Лили. Даже не спрашивай. Лили грустно улыбается, затем лениво оглядывает комнату. — Мне стоит найти кого-нибудь еще. Клин клином вышибают и все такое. Как тебе Коул? Это неожиданно вырывает из Римуса короткий смешок. Он мельком бросает взгляд на шестикурсника, а затем говорит Лили: — Ты можешь найти кого-то получше. Намного лучше. — Не особо, — ухмыляется она. — Ты гей. Джеймса мы уже обсудили. А Сириус… ну. Сириус есть Сириус. — И что это значит? — спрашивает Римус, чувствуя, как внутри загорается раздражение. — Слишком красив, чтобы быть хоть в чем-то хорош, — спокойно отвечает Лили. — Что? — Ну ты знаешь, — говорит Лили так, будто это очевидно, хотя это ни черта не очевидно. — Самые красивые обычно ужасны в поцелуях, в сексе, в таких вещах. Им не нужно прикладывать усилия, так что они… — Сириус потрясающе целуется, — выпаливает Римус. Триумф в глазах Лили — все, что ему нужно увидеть, чтобы понять, что его только что подловили. Как последнего идиота. — Я так и знала! Когда? Как? Что происходит? — Лили тут же придвигается ближе, прижимаясь к нему боком и поворачивая голову, чтобы зашептать ему прямо в ухо. И именно в этот момент в комнате звучат первые ноты Bohemian Rhapsody, и Римус стонет. Только не эта. Что угодно, только не эта. Он хочет умереть каждый раз, когда играет эта песня, потому что Сириус становится совершенно безумным, когда исполняет ее, и Римусу с трудом удается сохранять самообладание. Беспомощно Римус наблюдает, как Сириус запрыгивает на ближайший стол. Его горло пересыхает, когда тот откидывает волосы назад, обнажая шею, пока поет. В такие моменты у Сириуса появляется какой-то безумный, отрешенный взгляд, будто он отпустил все, что его обычно сдерживает. Он и музыка сливаются воедино. Римус никогда в жизни не видел ничего более бесстыдного. К тому времени, как Марлин запрыгивает к Сириусу, чтобы исполнить свою партию, пульсация в его брюках становится откровенно мучительной. Задушив стон, он отворачивается от происходящего, хватает бутылку виски и делает большой глоток прямо из горлышка. Решает, что теперь это уже не имеет значения, потому что он больше ее не отпустит. Эта бутылка теперь принадлежит только ему. — Римус, — спрашивает Лили, толкая его плечом. — Почему ты выглядишь так, будто тебе больно? Он красноречиво кивает в сторону парня, танцующего на столе, будто сделанного из чистого греха. Лили закатывает глаза. — Подожди. То есть вы поцеловались… и ничего не произошло? — Я не могу дать ему то, что он хочет, — резко отвечает Римус. — Ты знаешь, что я к нему чувствую. Я не позволю ему использовать меня ради забавы, а потом попросить снова стать друзьями. — А ты уверен, что именно этого он хочет? — Лили поджимает губы, явно задумавшись. — Сириус есть Сириус, — отвечает Римус. — С ним ничего другого не бывает. К счастью, песня Queen заканчивается, и Римусу удается хотя бы частично прийти в себя. Он чувствует, как Лили постукивает ногой по полу рядом с ним, вероятно, обдумывая, как оправдать Сириуса и его репутацию любителя несерьезных отношений. И правда, никакого оправдания не требуется. Римус не видит в этом ничего предосудительного. Сириус предпочитает, чтобы все оставалось легким, без обязательств. Ему нравится физическая близость, но не эмоциональная привязанность. И все это знают, так что нельзя сказать, что он играет с чужими чувствами. Если девушки убеждают себя, что именно они сумеют растопить сердце Сириуса Блэка, а потом остаются с разбитыми сердцами, это, честно говоря, не его вина. Римус не винит его. Скорее, даже восхищается тем, насколько честно он принимает эту часть себя. С тем, как с ним обращались всю жизнь, неудивительно, что он предпочитает держаться подальше от реальных эмоций. Это нормально. Римус с радостью даст в морду любому, кто осмелится заставить Сириуса чувствовать себя виноватым за его выбор. Но именно поэтому он знает, что лучше не поддаваться. — Что это за ужас? — с абсолютным ужасом спрашивает Римус, когда музыка резко меняется, и женский хор весело запевает: Honey, honey, how you thrill me, aha! Лили радостно взвизгивает и хватает его за руку. — Потанцуй со мной, Римус! — Тебе придется наложить на меня Империус сначала, — резко отвечает он. Лили закатывает глаза и бросает его, устремляясь в толпу. Она находит Мэри, и они вдвоем танцуют, подняв руки над головой, лица сияют от счастья. Если Римус выяснит, кто осмелился подложить пластинку ABBA в проигрыватель, у него будет с этим человеком серьезный разговор. Как и следовало ожидать, Джеймс оказывается в самом центре происходящего, запевая и отплясывая с девчонками, будто проживает лучший момент своей жизни. Римус не может не усмехнуться. Джеймс просто… он настолько настоящий. Никаких попыток быть крутым. Полное отсутствие забот о том, как он выглядит. Только что он поставил рекорд, забив больше голов за один матч, чем кто-либо в школе за весь сезон. У него мышцы, которые даже Римус не мог не заметить. Но вот он, руки в воздухе, голова откинута назад, и он выкладывается на полную, горланя Honey, honey. Джеймса не волнует, как он выглядит со стороны. Именно поэтому он кажется крутым. Самым крутым, если не считать Сириуса. Покачав головой с улыбкой, Римус подносит бутылку ко рту — и застывает. Сириус смотрит на него, его глаза сверкают, и он поет. Он двигает губами в такт словам — с каких пор Сириус знает ABBA? — и танцует. Его бедра двигаются, руки подняты над головой. — You’re a love machine… oh you make me dizzy! Краешек губ Сириуса дергается вверх, и его взгляд, обращенный к Римусу, совершенно развратный. Римусу приходится закатить глаза, потому что это просто нелепо. Ему также приходится сделать большой глоток из бутылки и попытаться нащупать сигарету, иначе он совершит какую-нибудь глупость. У него закончились сигареты. Римус мог бы вознести взгляд к небесам и запеть аллилуйя. Не теряя ни секунды, он резко разворачивается и скользит к двери, ускользая в свою спальню, чтобы не видеть ни секунды больше того, что вытворяет Сириус. — Лунатик, подожди. Пальцы Сириуса обхватывают его запястье, и Римус застывает на месте. Они на полпути вверх по лестнице. Как, черт возьми, Сириус оказался здесь так быстро? — Лунатик, у меня есть сигареты. Смесь ужаса и виски вспенивается в его животе, когда он медленно поворачивается к Сириусу, который поднимается на еще одну ступеньку, чтобы они оказались на одном уровне. Римус тонет. — У меня тоже. Просто нужно забрать их, — говорит он. Даже для самого себя он звучит натянуто, но какого черта? Они не были наедине с Сириусом уже несколько недель, а после того, что тот только что сделал… что бы это ни было… его нервы натянуты до предела. — Со стороны выглядело как бегство, — замечает Сириус. Он все еще держит Римуса за запястье, и они оба осознают это одновременно, потому что Сириус резко отпускает его. — Словил испанский стыд, — бросает Римус, отчаянно пытаясь разрядить обстановку. Шутками вырулить из этого. Сириус ухмыляется. — Когда в комнате есть Сохатый, такого не бывает. Что бы я ни сделал, это никогда не переплюнет его любовь к ABBA. Римус усмехается с облегчением. Это безопасная территория. Здесь они еще могут быть. Они же все еще друзья, в конце концов. И если он не может просто постоять с другом на лестнице и поговорить, тогда ради чего он вообще держится? Он хочет сохранить это, а значит, это у них должно остаться. Иначе в чем смысл? — У него вообще нет стыда. — Но это работает, — пожимает плечами Сириус. — Ты поделишься? Сириус наклоняет голову, и Римус вспоминает, что у него все еще в руке наполовину пустая бутылка огненного виски. Он молча протягивает ее, и Сириус делает долгий глоток. Глаза Римуса — предательские маленькие твари — следят за движением его кадыка. Блядь. Нужно срочно выбираться отсюда. — Сигареты… — Нет. Сириус ставит руку на стену, перекрывая путь к отступлению. Выбор остается только между возвращением на вечеринку или тем, чтобы остаться. Римус жалеет, что не надел мантию, потому что становится все труднее скрывать, насколько его заводит то, как Сириус загоняет его в угол. — Что ты делаешь? Вместо ответа Сириус снова делает глоток виски. Если бы Римус не знал его, он бы подумал, что тот пытается найти храбрость на дне бутылки. Но это же не… Серебристо-серые глаза Сириуса резко поднимаются, встречаясь с его взглядом и приковывая его к месту. — Почему? Римус моргает. — Почему что? — Почему ты не хочешь меня? Сириус тут же прикусывает нижнюю губу, и может ли он не смущаться таким образом? Римусу и без этого сложно сохранять концентрацию. Щеки Сириуса пылают, и он дышит чуть тяжелее, чем должен. Римус тонет. Он тонет уже несколько недель. И вдруг он просто хочет дышать. Он с силой прижимает Сириуса к стене и тут же целует его так, будто тот — единственный воздух, которого он жаждал. Бутылка падает и скатывается вниз по ступенькам. Ни одному из них нет до этого дела. Руки Сириуса холодные, и от их прикосновения к краю его футболки Римуса пробирает дрожь, так что он хватает их, переплетает их пальцы и поднимает их вверх, над головой Сириуса. Сириус сильный, но Римус сильнее. Вините в этом волка. С губ Сириуса срывается хриплый всхлип, он отрывается от стены и прижимается к Римусу. Римус низко рычит, снова вжимает его в стену своими бедрами и получает за это стон. Он не знал, что Сириус может так звучать. Он умрет, если не услышит это снова. Разъединяя их пальцы, Римус перехватывает оба запястья Сириуса одной рукой, удерживая их над головой, а второй проводит по его торсу, скользя вверх-вниз, прежде чем зарыться в его волосы. Такие мягкие. Такие красивые. Римус проводит губами по линии его подбородка, пока не добирается до самой нежной кожи под мочкой уха, кусая ее, а затем успокаивая прикосновением языка. — Черт, — выдыхает Сириус. — Римус, пожалуйста. Это плохая идея. Катастрофа, ждущая своего часа. Римус знает это. Его мозг вопит ему остановиться. Не делать этого. Потом будет еще хуже. Но впервые за долгое время он может дышать. Сириус здесь, под ним, податливый и задыхающийся, беззастенчиво прижимаясь к нему. Римус просто выключает мозг. Просто. Выключает. Он не хочет анализировать это. Он просто хочет делать. Дышать. Иметь. Желать — и получать. Каким-то образом они добираются по лестнице до своей спальни. Они падают на кровать Римуса, просто потому что она ближе. Волосы Сириуса рассыпаются по подушке, как чернильные потоки. Темные завитки обрамляют лицо, столь болезненно красивое, что Римус порой не может поверить, что оно реально. — Римус, — дышит Сириус. — Поцелуешь меня? Он не ждет ответа, просто тянется, цепляясь за футболку Римуса и притягивая его ближе. И Римус идет. Конечно, он идет. Когда Сириус смотрит на него с такой жадностью, с такой тягой, будто хочет удержать его, даже зная, что не должен, он не может сказать нет. Их поцелуи столь же отчаянны, как и на лестнице. Одежда исчезает с рекордной скоростью, и внезапно Римус осознает, что он голый в постели с Сириусом Блэком. И ему… ему нужно остановиться. Перевести дух. Он слишком ошеломлен. — Подожди, — говорит он, резко отстраняясь от губ Сириуса. Перекатывается на спину, ложась рядом, и зажмуривает глаза. На одно мучительно долгое сердцебиение единственное, что слышно, — это тяжелое дыхание двух парней, почти мужчин. А потом. — Я что-то не так сделал? Римус смеется. Он не может удержаться, потому что сама мысль о том, что Сириус — самый прекрасный, самый совершенный, самый чертовски сексуальный человек на свете — мог бы сделать что-то не так в подобной ситуации, настолько абсурдна, что иначе он просто не может отреагировать. Честно, Сириус мог бы сейчас ударить его, и Римус только поблагодарил бы, а потом продолжил бы с того места, на котором они остановились. — Римус? — голос Сириуса звучит тихо, смущенно. И это... Нет. — Нет, — говорит Римус, приходя в себя. Он не хочет, чтобы Сириус стеснялся того, чего хочет. Никогда. — Нет, все нормально. Это... просто... Какого черта, Сириус? Что мы вообще делаем? Сириус отстраняется и садится. Римус проводит взглядом изгиб его позвоночника. Ему хочется прижаться губами к этой линии, провести языком по каждому позвонку, пока не доберется до шеи. Он одержим шеей Сириуса. — Ну, я, конечно, не эксперт, — говорит Сириус с попыткой легкости, но звучит напряженно. — Но, кажется, мы собирались заняться сексом. Член Римуса едва заметно дергается в согласии, потому что он всегда соглашается с Сириусом. — Да, но почему? — спрашивает Римус. Этот вопрос, похоже, настолько выбивает Сириуса из колеи, что он забывает про смущение и оборачивается, глядя на Римуса с выражением откровенного потрясения. — В смысле, почему?! — В смысле, почему это? Почему со мной? Сириус моргает. Моргает еще раз. — Римус, — говорит он очень медленно, очень тщательно подбирая слова. — Ты охренеть какой горячий. Римус чувствует, как его тянет вниз. На этот раз он утонет окончательно. До самого дна океана. — Ох. — Не надо так удивляться, — возмущенно говорит Сириус. — Это то, чего ты хочешь? В глазах Сириуса вспыхивает что-то дьявольское, чуть-чуть порочное. — Так вот в чем дело? Тебе просто нужно, чтобы я это сказал? Он перекатывается на четвереньки и медленно подползает к Римусу. Тому вдруг становится нечем дышать. Зависая над ним, Сириус наклоняется, пока его губы не оказываются у самого уха. — Римус Люпин, я хочу тебя. Он отстраняется. Их взгляды встречаются. — Ты позволишь мне это взять или нет? Более разумный человек отказался бы. Сказал бы, что это плохая идея. Они друзья, а друзья не должны делать... что бы это ни было. В конце концов, они пожалеют об этом. Более разумный человек остановился бы прямо сейчас, пока еще может. Римус — не более разумный человек. Римус — просто Римус. И он слаб. О, он такой, чертовски, слабый. Поэтому он тянется к Сириусу, и Сириус приходит к нему охотно, и вот они снова целуются. В этот раз Римус не останавливается. А потом, когда они лежат бок о бок и курят — Джеймс их за это убьет, но Римусу сейчас плевать, — он готовится к неизбежному. Сириус отодвинется, возможно, начнет вести себя неловко. Попросит никому не рассказывать. Он чувствует движение, и его мышцы напрягаются до боли. Если Сириус его ударит, он примет это. Он готов. — Лунатик? — спрашивает Сириус. — Мм? Римус не смотрит на него. Он примет все, что должно случиться, но не просите его смотреть палачу в глаза, когда тот наносит удар. На это у него сил нет. — Можно я тут вырублюсь? — спрашивает Сириус. — Слишком устал, чтобы идти в свою постель. Ох. Блядь. Пожалуйста, не надо, отчаянно думает Римус. Не засыпай здесь со мной после того, что мы только что сделали. Притворяться друзьями и так будет чертовски сложно. Пожалуйста. Не надо. — Да, Бродяга, — говорит он, потому что он гребаный мазохист. — Да, можешь спать здесь.