Only the Brave \ Только для храбрых

Интерлюдия: от лица Доркас Пандора находит ее сразу же, как только она выходит из гостиной Гриффиндора. На дворе понедельник, Марлин собирается на тренировку по квиддичу, а Доркас направляется в библиотеку – экзамены по ЖАБА несутся на нее с пугающей скоростью. — Привет, Доркас, — мягко говорит Пандора. — Я тебя искала. Доркас мгновенно сжимается изнутри. — Что ты видела? Марлин? Сердце подпрыгивает к горлу, кровь гудит в ушах. Когда-то давно, в детстве, она не боялась этих разговоров. Когда Пандора приходила к ней с новым сном, это было похоже на приключение, на загадку, которую нужно разгадать. Это было захватывающе. Теперь же, когда магический мир все глубже погружается в войну, унесшую уже слишком много жизней, Доркас боится каждого взгляда Пандоры — боится услышать самое страшное. — Не Марлин, — качает головой Пандора. — Давай выйдем на улицу. В ее глазах вспыхивает знакомый блеск – она читает ее мысли, как открытую книгу. Доркас позволяет подруге вести себя через замок. Они идут бок о бок, их руки время от времени соприкасаются. Пандора выглядит спокойной, но Доркас не позволяет этому себя обмануть. Любой другой сошел бы с ума, обладая таким даром, как у нее. Если бы Пандора не умела держать себя в руках, она бы уже давно сломалась. На улице воздух свежий, но уже не такой колючий, как раньше. В марте весна медленно, но верно пробивается сквозь зиму. Холод цепляется за раннее утро и ночь, но дневное солнце достаточно теплое, чтобы Доркас улыбнулась, пересекая лужайку. — Речь о Регулусе, — произносит Пандора, когда они оказываются достаточно далеко от замка, чтобы их никто не подслушал. Доркас замирает на полувдохе. — Еще один сон о нем? Пандора кивает и переводит взгляд на озеро, будто не может вынести этой беседы, глядя Доркас в глаза. — Почему ты говоришь это мне? — осторожно спрашивает Доркас. Пандора всегда тщательно выбирает, кому рассказывать о своих видениях. Она уверена: вмешательство не того человека может привести к катастрофе. Это необычно. Это тревожно. — Потому что я не могу сделать это сама, — отвечает она. — Ты знаешь, я не могу вмешиваться напрямую. Если меня поймают... По спине Доркас пробегает холод. Они всегда знали, Пандора не должна попасть в руки Волдеморта. С ее даром… Это было бы катастрофой. Поэтому она остается в тени, помогает скрытно, но никогда не действует открыто. — Сделать что? — напряженно спрашивает Доркас. — Регулусу нужен якорь, — твердо говорит Пандора. — Он погрузится во тьму. Ему нужен кто-то, кто поможет ему выбраться обратно. — Почему бы просто его не остановить ? — Это уже началось. Остановить его невозможно. Все, что мы можем сделать — помочь ему вернуться. Они останавливаются у берега озера. Зеркальная гладь отражает разбросанные по небу облака, неспешно плывущие под легкими порывами ветра. Прикусив губу, Доркас размышляет, насколько она может быть откровенной с Пандорой. В конце концов, решает, что это достаточно безопасно. Пандора все равно всегда знает больше, чем говорит.  — Я собираюсь помочь ему, — тихо признается Доркас. — Мы договорились.  — Я знаю, — Пандора подтверждает ее подозрения. — Этого недостаточно.  Доркас хмурится. Это немного несправедливо.  — Я сделаю все, что он попросит! Я буду шпионить для него. Пока это не угрожает жизни Марлин, я готова практически на все. Что значит, этого недостаточно?  — Достаточно, чтобы он имел шанс закончить эту войну, — объясняет Пандора. — Но недостаточно, чтобы он смог вернуться из того места, куда должен пойти.  — Ты говоришь загадками.  — Регулус прикоснется к силе, о которой мы можем только мечтать. Но цена будет велика. Он потеряет себя. Я хочу, чтобы ты помогла ему найти путь обратно.  У Доркас леденеет кровь. Ее не оставляет чувство, что это связано с тем, о чем однажды сказал ей Регулус: Это могу быть только я. Это мог быть Сириус, но он сбежал. Поэтому, это могу быть только я. — Как? — выдавливает она.  — Ты должна сделать так, чтобы для него это имело значение, — настаивает Пандора. — Когда он не сможет вспомнить, зачем ему о чем то заботиться, ты должна напомнить, что он заботится о тебе.  — Сделать так, чтобы это имело значение… — повторяет Доркас, ее мысли мечутся в тысяче направлений. Сердце спотыкается. Нет… Только не это. — А как же Джеймс? — спрашивает она. — Он любит Джеймса больше, чем меня.  — Это не может быть Джеймс, — твердо отвечает Пандора. — Регулус не позволит этому случиться. И, кроме того, исход с Джеймсом слишком неопределенный.  Доркас сглатывает, быстро моргая. Она боится. Не хочет бояться, но боится.  — А мне он позволит?  — У него не будет выбора, — говорит Пандора. — Он тебя слушает.  Долгая, тяжелая пауза. Тишина густеет, наполненная недосказанностью. Она полна того, что может пойти не так.  — Марлин никогда меня не простит.  — Марлин не обязательно знать, — Пандора смотрит ей в глаза. — Ради Рега, Доркас. Это единственный способ.  Из воды внезапно поднимается щупальце гигантского кальмара, лениво скользит по поверхности и исчезает под толщей воды. Их ног достигают разбежавшиеся по озеру круги.  Пандора мягко сжимает ее руку, длинные тонкие пальцы ложатся на кожу. Стоя бок о бок, они обе смотрят на озеро. Доркас дрожит.  Тихо, почти невесомо, Пандора шепчет:  — Ты сделаешь это?  — Да, — голос Доркас едва слышен. — Да. Я сделаю. *** В ту ночь Доркас впервые за долгое время не идет в гостиную Гриффиндора. Вместо этого она и Пандора направляются в подземелья, в спальню Слизерина, которую Регулус делит с Барти и Эваном.  Мальчики удивлены, увидев их там, но это длится всего мгновение, прежде чем Барти радостно объявляет, что прошло слишком много времени с тех пор, как они собирались все вместе. Тут же устраивается импровизированная ночевка, и каждый занимает свое место. Доркас садится на кровать, которая раньше принадлежала Селвину, и которая должна быть ее собственной, но которой она давно не пользовалась.  Пандора устраивается на краю кровати Регулуса. Сам он стоит, лениво прислонившись к столбу кровати, скрестив руки на груди и ухмыляясь. Барти растянулся на своей постели, а Эван сидит на полу, привалившись спиной к каркасу кровати.  Если Доркас зажмурится на мгновение, она почти может притвориться, что все так же, как в начале года. Что ничего не изменилось.  Но все изменилось. Барти и Эван теперь вместе. Доркас нашла любовь всей своей жизни. Пандора постепенно отдаляется, погружаясь в свою компанию из Когтеврана, готовясь к неизбежной дистанции, которая вскоре встанет между ней и слизеринцами, когда все станет по-настоящему плохо.  А Регулус… Регулус повзрослел слишком быстро. Словно спешит прожить целую жизнь всего за несколько месяцев. И внезапно Доркас понимает, что, возможно, именно этим он и занимается. Ее сердце сжимается.  — Хотел бы я, чтобы у нас был проигрыватель, — вздыхает Эван, надув губы. — Как гриффиндорцы заставили его работать?  — Это Пруэтты, — отвечает Доркас.  — Черт, завидую, — вмешивается Барти. — Вечеринка была отличная.  — Да, это правда, — соглашается Пандора с мягкой улыбкой. — Я так хорошо провела время.  Барти швыряет в нее подушку.  — Только не говори, что ты тоже запала на какого-то чертового гриффиндорца!  — Это что еще значит?! — возмущается Доркас.  Эван хохочет. — Ты что, не видела Пэн и Эванс? Они весь вечер строили друг другу глазки на танцполе.  Брови Доркас взлетают вверх. Регулус, которому до этого не было никакого дела до разговора, садится на кровать и закуривает сигарету, все время пристально глядя на Пандору.  Пандора отмахивается с легким смехом. — Это не так.  Но… на ее щеках появляется румянец. И Доркас впервые видит, как Пандора краснеет. О, Салазар, помилуй. Это действительно плохо. Прикусив губу, Доркас колеблется, стоит ли ей сказать, что Лили безнадежно влюблена в Джеймса. Ничего хорошего не выйдет, если Пандора действительно увлечется девушкой, которая, как Доркас точно знает, не заинтересована.  Один быстрый взгляд на Регулуса — и она решает промолчать. Доркас нравится Лили, и она не хочет, чтобы Регулус сделал что-то опасное. А она не уверена, что он не представляет для нее угрозы. — Знаешь, — вдруг лениво произносит Эван. — Ты можешь встречаться с другими, пока ждешь своего мужчину в лесу, Пэн. В этом нет ничего плохого. Скорее всего, он тоже с кем-то встречается, ведь у него нет твоего дара, и он еще не знает о тебе. — Меня это не интересует. Я имею в виду… Он — моя судьба, — твердо говорит Пандора. — А Лили просто подруга. Она милая и умная. И, да, красивая, но в каком-то платоническом смысле. Нам просто хорошо вместе. Вот и все.  — Она не просто красивая. Она потрясающая, — добавляет Барти, пожимая плечами.  — Это просто возмутительно, — фыркает Эван, приподнимаясь. — Вы замечали, какие они все чертовски привлекательные? Это так раздражает. Вот как?!  — Правда же? — неожиданно соглашается Доркас. — Очевидно, что Марлин самая горячая, но они все вместе… ну просто какая-то эстетическая аномалия.  — Люпин самый горячий, — заявляет Барти, фыркнув.  — Вообще-то Сириус, — вставляет Пандора.  Регулус выглядит абсолютно возмущенным и резко огрызается. — Вы все, блядь, слепые.  — Оооо, посмотрите на Блэка, которому обидно за Поттера, — смеется Барти.  Регулус сверлит его взглядом, способным прожечь металл, но Барти даже не моргает, лишь смеется громче.  — Вы думаете, это потому, что они всегда вместе, и это как бы… передается друг другу? — мечтательно спрашивает Эван. — Ну, типа… просто бесит.  — Мы тоже вполне хороши собой, — небрежно замечает Барти. — Пандора — вообще чертова королева фей. У нас есть наш темный и опасный принц теней, Рег. Посмотрите на эту челюсть. А Доркас? Абсолютная королева высоких скул, прямо перед вами. Ну и, конечно, Эван, но я промолчу, что я о нем думаю. Вам точно это не нужно слышать.  Наступает ошеломительная тишина, и Доркас качает головой, улыбаясь. Она уже собирается что-то сказать, когда Регулус ошарашивает всех, произнося:  — Ты забыл про себя.  Барти пожимает плечами, но Регулус не намерен это спускать.  — Темноволосый парень с голубыми глазами и хищной ухмылкой? Это реально работает.  — Регулус, ты только что сделал Барти комплимент? — с восторгом спрашивает Эван, глаза его сияют от чистого удовольствия.  Небрежно, словно это ничего не значит, Регулус достает еще одну сигарету. Барти делает едва заметный жест головой, и Регулус вытаскивает еще одну, бросая ее ему. Барти ловит, и Доркас не упускает легкий отблеск удовольствия в его взгляде.  — Думаешь, я бы его поцеловал, если бы не считал горячим? — невозмутимо спрашивает Регулус, закуривая.  — Я знал, что дружу с тобой не просто так, — торжественно объявляет Барти, заставляя всех рассмеяться.  Доркас некоторое время после этого просто наблюдает за Регулусом. Разговор возвращается к вечеринке, к тому, сколько они выпили, и к новым маггловским песням, которые они открыли для себя — слизеринцы, в конце концов, не особо разбираются в маггловской музыке. Но Доркас почти не слушает. Она слишком занята тем, что смотрит на Регулуса. У нее сжимается от боли грудь, когда она замечает, как Регулус впитывает в себя каждый момент. Словно… он знает. Разве нет? Он понимает, что это ненадолго. Регулус слишком хорошо осознает, что каждый раз с его друзьями, может стать последним.  От этой мысли на глаза наворачиваются слезы, и Доркас благодарит судьбу за то, что Пандора вскарабкалась на кровать и с энтузиазмом разглагольствует о чем-то своем. Никто не смотрит на нее, никто не замечает ее внезапный прилив эмоций.  Просто… Регулус такой молодой. И это настолько несправедливо. Он еще долго должен был оставаться ребенком.  Доркас уже приняла решение сделать то, о чем просила ее Пандора, но теперь, наблюдая, как Регулус цепляется за каждое слово друзей, отчаянно пытаясь это скрыть, она становится только увереннее в своем решении.  Она будет бороться за Регулуса. Чтобы когда он закончит сражаться за всех остальных, он смог найти дорогу обратно к самому себе.  Однажды война закончится. И Доркас позаботится о том, чтобы Регулус мог снова сидеть с ними в комнате, шутить о своем первом поцелуе, называть друзей горячими — и действительно иметь это в виду. #### Прошло довольно много времени с тех пор, как в спальне мародеров в последний раз случался настоящий хаос. Естественно, вселенная восстановила баланс, и прямо сейчас в его комнате творится полнейший апокалипсис.  Джеймс резко пригибается, избегая одного из двух бладжеров, бешено мечущихся по небольшому пространству. Они отскакивают от стен, шкафов, кроватей, разнося все на своем пути. Ущерб колоссальный, пол усеян деревянными щепками, одно из зеркал разлетелось на осколки, в воздухе кружат частички пыли, переливаясь в солнечном свете, пробивающемся сквозь разбитое окно. Шкаф Питера окончательно разгромлен, а его одежда теперь разбросана хаотичной кучей под грудой древесины.  Катастрофа.  Джеймс признает, ему не стоило их тащить сюда. Это была тактическая ошибка. Но что он мог сделать? Ему нужно было встретиться с Регулусом позже в Выручай-комнате, а времени у него не хватало совершенно.  Оглядываясь назад, он понимает, что стоило просто набраться терпения и разобраться с этими чертовыми мячами в квиддичной кладовой.  Дверь распахивается, и Джеймс в панике кричит:  — Ложись!  Не достаточно быстро. Бладжер со всей силы врезается в живот Сириуса, выбивая из него воздух и заставляя согнуться пополам. Римус, идущий следом, тут же дергает его вниз, спасая от дальнейших повреждений.  Сириус хрипит, пытаясь отдышаться. Римус смотрит на него с беспокойством, а затем бросает на Джеймса убийственный взгляд.  — Какого хрена, Сохатый?  — Они сломаны, — объясняет Джеймс, ползком пробираясь через завалы к друзьям. — Трюк попросила меня разобраться.  — И ты решил, что притащить два неуправляемых бладжера в нашу спальню — это хорошая идея?! — голос Римуса грозит обрушить потолок. Он резко выругался, когда один из мячей пронесся слишком близко к его голове, заставив его снова прижаться к полу.  — Я торопился! — защищается Джеймс. Он тянется к Сириусу. — Бродяга, ты в порядке?  — Ага, — Сириус все еще немного запыхавшийся, но голос твердый. Перекатываясь на спину, он следит за мечущимися по комнате бладжерами. — Не впервой.  Римус качает головой, но тут же вынужден снова пригнуться, прижимая щеку к полу, когда очередной бладжер просвистывает прямо над ним, врезается в стену и отскакивает в другую сторону.  — Сделайте что-нибудь! — рявкает он. — Они разносят комнату к чертям!  Перекатившись на четвереньки, Сириус тянется за палочкой, спрятанной в своем небрежном пучке.  — Я разберусь.  Джеймс замечает выражение на лице Римуса и понимает, что это зрелище, вероятно, должно быть отмечено рейтингом 18+. Волосы Сириуса рассыпаются по плечам, и глаза Римуса чуть расширяются. Джеймс не может удержаться от улыбки.  Он просто… он так, черт возьми, счастлив за них. Уворачиваясь от бладжеров, Сириус призывает свою биту загонщика, которая лежала рядом с его кроватью. Это немедленно настораживает Римуса, но Джеймс кладет руку ему на плечо.  — Подожди. Смотри. Потом скажешь мне спасибо.  Они остаются на полу, наблюдая, как бешеные мячи продолжают метаться по комнате. Схватив биту обеими руками, Сириус слегка поворачивается, напрягает плечи. Первый бладжер несется прямо на него, но он ловко уворачивается, а затем с силой его отбивает, отправляя прямиком через разбитое окно и за пределы комнаты.  Джеймс слышит, как Римус резко втягивает воздух, и изо всех сил старается не расхохотаться.  Рубашка Сириуса натягивается на плечах, выделяя напряженные мышцы, пока он с хищной внимательностью следит за вторым бладжером. Тот пробивает один из столбов кровати Джеймса, затем летит прямо на него.  В последний момент Сириус разворачивается, встает в позицию под идеальным углом, и с громким ударом отправляет мяч туда же — за окно. Сделав несколько глубоких вдохов, он кладет биту на пол, запускает пальцы в свои волосы, а затем засовывает палочку обратно, закрепляя небрежный пучок.  — Готово, — говорит он невозмутимо. — Проблема решена.  Римус резко поднимается на ноги, пересекает комнату и встает прямо перед Сириусом, хватая его за рубашку. Сириус замирает, дыхание перехватывает, когда Римус притягивает его ближе.  — Джеймс, — говорит Римус, не глядя в его сторону. — Вон.  Щеки Сириуса заливает краска, его взгляд расфокусирован. Он смотрит на Римуса так, будто тот мог бы на него наступить, и Сириус сказал бы спасибо. Честно, это чертовски смешно. Джеймс, весело хихикая, хватает мантию, карту, и дергает за дверную ручку.  — Только сначала уберите кровать, там щепки повсюду, — бодро советует он, прежде чем выйти и оставить друзей наедине с их страстями.  Они начинают целоваться еще до того, как Джеймс закрывает за собой дверь.  У него есть немного времени. В Выручай-комнату идти пока рановато. В любопытстве, он замирает на лестнице и достает карту. Один взмах палочки — и он уже ищет имя Регулуса.  Неудивительно, Регулус в лаборатории зелий. В одиночестве. Джеймс почти решает пойти и побеспокоить его, но тут замечает кое-что, от чего его кровь стынет в жилах. Имя Лили Эванс движется по широкому коридору на третьем этаже… прямо навстречу Снейпу, Мальсиберу и Долохову.  — Черт, — Джеймс накидывает мантию-невидимку и пулей вылетает из гостиной, запихивая карту в задний карман.  К счастью, он знает короткий путь. Легкие горят огнем, когда он вылетает из скрытого за картиной прохода — как раз вовремя, чтобы схватить Лили за руку, прежде чем она свернет за угол и столкнется со слизеринцами лицом к лицу. — Что… — Лили вскрикивает, кровь отхлынула от ее лица, когда ее резко затягивает в проход. Тьма поглощает их, а портрет с грохотом захлопывается. Лили, разумеется, сходит сума. Она вырывается из хватки Джеймса, дерется как может — руками, локтями, ногами, коленями. Удар приходится Джеймсу в грудь, он глухо стонет. Торопливо отступая назад, он поднимает руки, готовый отразить следующую атаку. — Эй, Лили, это я! Джеймс, — быстро говорит он. — Джеймс Поттер. Все в порядке. Это просто я. — Джеймс? — В ее голосе все еще слышится страх, но сквозь него пробивается облегчение. Он поспешно засовывает мантию обратно под одежду — как раз в тот момент, когда Лили взмахивает палочкой, освещая кромешную тьму. — Люмос! Зеленые глаза встречаются с его, и ее губы приоткрываются от удивления. — Что за… Джеймс? Что вообще произошло? Джеймс выдыхает, наконец переводя дух, все еще слегка задыхающийся. — У тебя очень острые локти, — шутит он. — Ты сильнее, чем кажешься. Лили краснеет, и это, честно говоря, ужасно мило. — Прости, — бормочет она, выглядя совершенно смущенной. — Я просто… почему ты меня похитил? — Ты чуть не врезалась в толпу маленьких Пожирателей смерти, — объясняет он. — Прости, что напугал, но времени раздумывать не было. — О, — она моргает несколько раз подряд. — Спасибо. И… извини, что ударила тебя. — Пустяки, — отмахивается он. — Куда ты вообще шла? — В библиотеку. Мне нужно закончить эссе по нумерологии. — Ладно, — кивает Джеймс, кивком указывая на темный коридор. — Пойдем, я провожу. Лили не раздумывает ни секунды. Она улыбается ему и идет рядом. Свет ее палочки выхватывает из темноты причудливые тени, которые мелькают по стенам, пятятся и исчезают за их спинами, пока они идут вперед. Чтобы попасть в библиотеку, им нужно выйти из прохода и спуститься вниз. — Подожди минутку, — говорит Джеймс, когда они доходят до конца туннеля. Он достает карту, которую, к счастью, не успел заколдовать, и чуть отворачивается, чтобы Лили не успела на нее заглянуть. Быстрый взгляд — путь чист. Он прячет карту обратно в карман, не деактивируя ее, чтобы не вызвать лишних подозрений. — Все, пошли, — говорит он, отодвигая гобелен и с театральным жестом пропуская Лили вперед. — Какой джентльмен, — шутит она. Библиотека переполнена — весьма неприятное напоминание о том, что ЖАБА уже на носу. Джеймс особо не занимался учебой, хотя прекрасно осознавал, что, наверное, следовало бы. Просто… ему всегда легко давалась школьная программа, и потому усадить себя за учебники было настоящей пыткой.  Но придется, рассуждает он. Конечно, он уверен, что сдаст экзамены и так, но посредственные оценки его не устроят. Родители будут разочарованы, если он принесет домой плохие результаты. А еще он хочет в какой-то момент познакомить Регулуса с семьей. Было бы не лучшей идеей, если бы они сопоставили факты и поняли, что Джеймс внезапно скатился именно в тот год, когда это имело значение, потому что был слишком увлечен Регулусом.  Хотя… действительно ли оценки так важны? Он уже в Ордене. Джеймс сильно сомневается, что Дамблдор или Грюм потребуют его табель, прежде чем отправить на задание. Идет война, так что, по большому счету… кому вообще есть дело до экзаменов?  Тем не менее, он надеется, что война закончится как можно скорее. Они будут сражаться. Они победят. А потом Джеймсу придется что-то делать со своей жизнью. И хорошие результаты ЖАБА лишними не будут.  — Спасибо, — говорит Лили, когда, найдя свободный стол, начинает выкладывать книги и пергаменты из сумки. — Я правда очень тебе признательна за то, что спас меня от неприятной встречи.  — В любое время, — отвечает Джеймс, задумавшись. Время еще не слишком позднее. — Кстати, ты не против, если я останусь? Надо бы что-нибудь повторить.  — Ты заболел? — Лили недоверчиво тянется к его лбу, проверяя, не заболел ли он.  — Эй, — он шутливо отмахивается. — Очень смешно, Эванс. Я иногда учусь.  — Ключевое слово здесь — «иногда», — с улыбкой отвечает она, усаживаясь. — Ну давай, я никого от учебы не отговариваю.  Не стесняясь, Джеймс тянется за ее учебником по зельеварению.  — Мне это понадобится.  Лили закатывает глаза, но все равно протягивает ему чистый лист пергамента и перо.  — Держи. И веди себя тихо.  На удивление, это оказывается не так уж плохо. Конечно, он бы гораздо охотнее читал что-нибудь про квиддич или о всяких маггловских вещах, которые Регулус ему показал — последнее время Джеймс дико помешан на летающих моторизированных штуках, называемых самолетами, — но могло быть и хуже.  Время пролетает незаметно. Почти два часа спустя он вдруг осознает, что сумел запомнить достаточно о зельях уровня ЖАБА, чтобы в следующий раз на уроке Слизнорта не выглядеть полным профаном. Удовлетворенный тем, что выполнил недельную норму учебы, он аккуратно складывает записи, возвращает книгу и перо Лили.  — Спасибо, Лили, — говорит он, поднимаясь. — Мне пора. Ты доберешься до гриффиндорской башни одна?  — А ты куда? — спрашивает она, не отрываясь от книги по нумерологии. Джеймс запинается.  — Я… встречаюсь кое с кем.  — А, — Лили поднимает взгляд. Ее глаза смягчаются от понимания — и легкой грусти. — Вы хорошо смотритесь вместе, знаешь?  — Что? Кто? О чем ты…  — Успокойся, — мягко говорит она. — Все в порядке. Но у меня есть глаза, Джеймс. Я видела, как ты смотрел на Регулуса в день рождения Римуса. — Это должно было быть секретом, — с грустью говорит он. — Я ужасно с этим справился.  — Нет, вовсе нет, — успокаивает его Лили. — Я просто внимательная. Тебе не о чем беспокоиться.  Чувствуя себя немного лучше, Джеймс улыбается подруге.  — Спасибо, Лили. Ты точно справишься сама?  Она отмахивается. — Подожду старост на обходе. Они должны пройти здесь через полчаса. Их маршрут проходит достаточно близко к гриффиндорской башне. Все будет в порядке.  Джеймс с облегчением кивает и прощается. Натягивая мантию, чтобы отправиться в Выручай-комнату, он ловит себя на мысли, что не знает, чем займется Лили после школы. Он помнит, что ее родители — магглы, так что вряд ли она задержится у них надолго. Это слишком опасно, да и использовать магию при них она может только в случае крайней необходимости, так что оставаться дома попросту не имеет смысла.  Марлин с Доркас, кажется, крепко держатся друг за друга. Они никому ничего не говорили, но Джеймс почти уверен, что они съедутся. Особенно после того, как Доркас буквально повторила путь Сириуса — разорвала связи с семьей, чтобы быть с Марлин и встать на сторону Ордена.  Питер, он уже знает, собирается пожить с матерью год, пока Олив не закончит школу. Если все сложится удачно, он после выпуска снимет с ней жилье. Он так рад этой перспективе, что у Джеймса даже на душе теплеет.  Прикусив губу, Джеймс размышляет о своих вариантах. Он знает, чего хочет, но не уверен, возможно ли это. Изначально мародеры собирались жить вместе, но… потом все изменилось. Питер — с Олив. А Сириус и Римус… теперь они вместе. Они предлагали найти жилье втроем, но действительно ли он этого хочет? Джеймсу не улыбается перспектива быть третьим лишним для своих лучших друзей. Тем более что Сириус и Римус, честно говоря, не могут держать руки при себе. Джеймс совершенно не горит желанием быть свидетелем их нежностей.  Уф. Выпуск из школы — сплошная морока.  К счастью, у него всегда есть дом. Поместье Поттеров огромно, так что можно не переживать, что все будут мешать друг другу. В конце концов, Сириус и Римус поживут у него, пока не найдут себе место, а это, скорее всего, затянется минимум на лето. Так что одиноким он не останется.  Но… в глубине души Джеймс знает, чего хочет, правда? Просто боится себе в этом признаться. Боится, что это слишком. Слишком рано. Слишком серьезно. Но все, чего он хочет, — это забрать Регулуса из дома Блэков.  Если бы он мог, он бы увез его туда, где они могли бы жить вдвоем.  Может ли он это сделать? Он не знает.  И, если не поговорит об этом с Регулусом, так и не узнает.  К тому моменту, как он добирается до двери в Выручай-комнату, Джеймс успевает сам себя убедить в необходимости обсудить с Регулусом их будущее. Это хорошая идея? Скорее всего, нет. Но он не может вечно уклоняться от этого разговора.  Регулус ждет его в комнате, в которой они еще не бывали. Здесь темно, и Джеймсу требуется мгновение, чтобы осознать, что их окружают высокие книжные шкафы. Библиотека, своего рода. Немного странно, конечно. И, что хуже всего, кровати, насколько он может видеть, здесь нет.  Слегка обеспокоенный, Джеймс сбрасывает мантию и кладет карту на маленькое кресло у двери, затем идет между полок туда, где сидит Регулус. Тот устроился на стуле, курит. Рядом стоит круглый, начищенный до блеска стол, на котором покоится хрустальная пепельница с двумя окурками.  — Привет, — говорит Джеймс, опираясь на ближайший книжный шкаф. — Хорошо провел день? — небрежно спрашивает Регулус, лениво оглядывая Джеймса с ног до головы.  От того, как изгибаются губы Регулуса, у Джеймса пересыхает в горле. Он чувствует угрозу, но не может понять, откуда она исходит. А его телу, которому абсолютно плевать на собственную безопасность, определенно нравится происходящее. Он уже откликается на опасную нотку в тщательно контролируемом голосе Регулуса.  — Да?  — Хм.  — Что-то не так? — наконец спрашивает Джеймс.  — Не знаю, — отвечает Регулус, глаза резко встречаются с его взглядом. — Ты мне скажи.  Он тушит сигарету в пепельнице, затем поднимается со стула. Неспешная походка — именно так можно описать движение Регулуса, когда тот подходит к Джеймсу, останавливаясь так близко, что Джеймс ощущает запах лаванды на его коже, полироли для метлы, свежего воздуха. И сегодня к этому букету примешивается табак и пергамент.  Регулус проводит пальцем вверх по его торсу — от живота до самой шеи — затем зарывается рукой в волосы Джеймса и, неожиданно, но приятно, резко откидывает его голову назад, обнажая линию горла. — Джеймс, — шепчет Регулус, прижимая губы к его коже. — Ты флиртовал с Лили Эванс в библиотеке?  Ох.  Ох.  Джеймсу даже не стыдно за вспышку адреналина, пробежавшую по его венам, когда он осознает, что происходит. Регулус ревнует. И он не в восторге от этого. Он злится, бесится. А это, как правило, сулит Джеймсу только хорошее.  — Мы… просто учились, — выдыхает он.  Зубы Регулуса вонзаются в его шею — не настолько сильно, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы Джеймс ахнул и дернулся вперед бедрами.  Кольца на пальцах холодят кожу, когда ладонь Регулуса обхватывает его талию, прижимая спиной к книжным полкам.  — Почему ты учился с Эванс один?  Джеймсу неприлично долго требуется, чтобы собрать слова в осмысленное предложение, потому что все, о чем он сейчас способен думать, — это губы Регулуса на его шее, его рука, впивающаяся в бедро, и ощущение под его пальцами тепла, тугой натянутой кожи и гладких мышц. Джеймс даже не помнит, когда именно он начал водить руками вверх-вниз по его спине.  — Я отстаю по ЖАБА, — шепчет он. — Почему мы еще разговариваем?  — Ты знал, что Эванс в тебя влюблена? — спрашивает Регулус, а затем с намерением начинает посасывать кожу на его шее.  — Я… что? Нет.  — Она трогала твое лицо, Джеймс, — произносит Регулус, проводя языком по изгибу его горла, пока не добирается до мочки уха.  — Блять, — простонал Джеймс, когда тот захватывает ее губами. — Регулус.  — Мне не нравится, когда тебя трогают другие, — сообщает ему Регулус. Хватит уже этих игр, думает Джеймс. Если Регулус хочет подтверждений, что Джеймса интересует только его парень, ему просто нужно опустить взгляд. Резко, без предупреждения, Джеймс скользит руками к задней стороне бедер Регулуса и поднимает его. Тот вздрагивает и отстраняется от шеи Джеймса ровно настолько, чтобы посмотреть на него широко распахнутыми, потемневшими глазами. Чуть более напористо, чем это действительно необходимо, Джеймс идет вперед, пока не прижимает Регулуса к книжному шкафу на противоположной стороне прохода. Регулус вздыхает резко, когда его спина ударяется о деревянную поверхность. В груди Джеймса вспыхивает жар — нечто первобытное, что способен выпустить из клетки и вновь усмирить только Регулус. — Ты ведешь себя глупо, — рычит Джеймс, толкая бедра вверх, заставляя Регулуса почувствовать его. — Мне не нужна Лили. — А что тебе нужно, Джеймс? — шепчет Регулус, его голос дрожит, но в нем звучит торжество. Его руки обвиваются вокруг шеи Джеймса, а в глазах читается нетерпеливый голод. — Ты невыносим, — выдыхает Джеймс, скользя ладонью вверх по спине Регулуса и запутывая пальцы в его волосах. — Скажи мне, чего ты хочешь, — ноет Регулус, когда язык Джеймса проходит по линии его челюсти. И Джеймс сдается. Потому что он не способен отказать. Ни в чем. Регулус мог бы попросить его босиком пройтись по разбитому стеклу, и Джеймс бы это сделал. — Я хочу тебя, Рег, — говорит он. — Только тебя. Регулус наклоняется и целует его. Это просто нелепо — думать, что Регулус вообще мог бы ревновать, мелькает у Джеймса в голове, пока их языки сплетаются. Ведь никто, ни один человек на свете, не смог бы сравниться с этим. Они целуются, теряют одежду, но Джеймс ни на секунду не выпускает Регулуса из рук. Он силен, и его мышцы наконец находят свое самое важное предназначение — держать любимого прижатым к книжным полкам. Все происходит слишком быстро, но Джеймс не способен следить за ходом событий. Он способен только чувствовать. Жар. Наслаждение. Кожа о кожу. Языки, зубы, губы. Стон, вздох, рычание, когда Регулус пытается перехватить контроль. — Джеймс, — срывается с его губ, когда он дергает бедрами вперед. — Пожалуйста. Джеймс знает, чего хочет Регулус, о чем он умоляет, но у него свои планы. Где-то в глубине сознания его все еще задевает, что Регулус настолько неуверен в себе, что всерьез терзался тем, что Джеймс учился с Лили. В публичном месте! В библиотеке! Да там и намека не было ни на что постыдное. Джеймс хочет, чтобы Регулус наконец понял: ему нужен только он. Хоть на него набросься целая стая вейл, он все равно откажет. Потому что ни одна из них не Регулус. Осторожно, он опускает его на ноги, а сам встает на колени. Голова Регулуса ударяется о книжную полку с глухим стуком в тот момент, когда Джеймс берет его в рот. — Putain, — выдыхает Регулус. С ухмылкой Джеймс принимается за дело, поставив себе единственную цель — заставить Регулуса выругаться по-французски как можно больше раз. После этого Регулус усаживается в кресло, оставаясь только в боксерах, и закуривает сигарету. Джеймс лежит на полу, все еще голый, тяжело дышит, но чувствует себя настолько довольным, будто его тело расплавилось. Он обожает, когда между ними все происходит именно так. Хотя, если быть честным, он любит это в любом виде, в любом проявлении. Но в этой хаотичной, отчаянной гонке к финишу есть что-то особенно возбуждающее. Немного дикости, немного нетерпения. — Черт, Рег, — мечтательно выдыхает он. — Это было невероятно. Регулус тихо смеется, затягиваясь сигаретой. Он выглядит таким порочным, что Джеймсу приходится сдерживаться, хотя они буквально только что кончили. С этого ракурса он напоминает темного ангела. Джеймс не может поверить в собственное гребаное везение. #### — Почему библиотека? — спрашивает Джеймс, садясь и нащупывая свои боксеры.  — Чтобы в следующий раз, когда тебе вдруг захочется учиться, ты вспомнил обо мне, — чинно отвечает Регулус.  Он наблюдает, как Джеймс роется в одежде, пытаясь запомнить каждую деталь. Как двигаются его мышцы под кожей, как изгибается спина. Он отчаянно пытается выгравировать этот образ на внутренней стороне своих век. Две с половиной недели. Семнадцать дней.  Как время могло истечь так быстро?  Их ночи — песок, ускользающий сквозь пальцы.  — Ты ведь понимаешь, что мне нужно сдать ЖАБА, да? — насмешливо спрашивает Джеймс, натягивая боксеры. Регулус искренне благодарен, что Джеймс даже не думает надевать что-то еще.  Чтобы скрыть накатывающую тревогу, подогреваемую болезненным осознанием, насколько мало времени у него осталось, Регулус пожимает плечами, изображая полнейшее безразличие к экзаменам Джеймса.  Джеймс встает, берет стул, поворачивает его спинкой вперед и усаживается, закинув руки на спинку и раздвинув ноги. Регулус даже не моргает, внимательно следя за каждым движением. Этот человек — ходячая катастрофа. Такой чертовски горячий, что находиться рядом с ним и не хотеть вцепиться зубами в его кожу просто невозможно.  — Кстати, о ЖАБА, — осторожно начинает Джеймс. — Мне осталось всего пару месяцев до выпуска.  Нет. Регулус чувствует, будто его окунули в ледяную воду. Еще секунду назад его взгляд скользил по бедрам Джеймса, а теперь он резко вскидывает голову. Время — это когти, впивающиеся ему в горло, сжимающие его так сильно, что он не может даже сглотнуть.  Какого хрена Джеймс вообще говорит об этом сейчас?  — Я в курсе, — отвечает Регулус. В его голосе больше нет ни тени веселья. Он надеется, что Джеймс не замечает, насколько хрипло это звучит — потому что прямо сейчас он борется с дыханием.  — Да, — Джеймс кивает. Он начинает нервно теребить край спинки стула, явно напряжен. — Я просто думал об этом. О том, что будет… после.  Регулус не может дышать. — После?  — Ну, ты знаешь…  — Нет, не знаю. После чего? — выплевывает Регулус. Его челюсти стиснуты так сильно, что начинают болеть, но он не может их разжать. Есть, наверное, миллион вещей, которыми он бы предпочел заниматься, вместо того, что бы вести этот разговор. Само тело восстает против него — желудок скручивается, зубы стискиваются, легкие словно сжимаются до размеров грецкого ореха. Регулус не уверен, что выдержит это и не сорвется.  Как он вообще может просто сидеть здесь и слушать, как Джеймс мечтает о будущем, которого у них не будет?  Это жестоко, не так ли? Но ведь это не должно быть проблемой. Не для него. Регулус никогда не боялся жестокости. В войне она — оружие, инструмент, которым нужно уметь владеть. Но направить его против Джеймса? Одна только мысль об этом заставляет его захотеть отрезать себе язык — лишь бы не сказать того, что его ранит.  — После школы, — говорит Джеймс. — Я думал о нас. О том, что будет после. О… ну, будущем.  — У меня еще год учебы, — отзывается Регулус, хватаясь за любую соломинку. Почему это происходит? Почему именно сейчас? Остановись. Остановись, пока не стало слишком поздно. Пока я не сказал что-то, что уже не смогу забрать обратно. — Я знаю. Но это не… я имею в виду, для меня это ничего не меняет. — Джеймс прочищает горло. — Я хотел спросить, не захочешь ли ты… ну, если все пойдет хорошо. А оно пойдет, верно? У нас ведь все получится. Я думаю, да. Когда ты закончишь школу, может быть, мы могли бы… Регулус не может. Ни секунды больше.  Осознание обрушивается на него, взрывается внутри с такой силой, что он встает резко, так резко, отшатываясь от стула, как будто дистанция между ними сможет облегчить ситуацию.  — Джеймс, какого хрена ты вообще несешь?  Выражение боли, промелькнувшее на лице Джеймса, бьет Регулуса в самое сердце, но он не может… не может это вынести. Он не может позволить Джеймсу говорить о чем? О том, что они будут делать? Здесь не о чем говорить. Они будут воевать. По разные стороны.  Регулус отворачивается, опираясь ладонью о книжную полку.  — Рег? Послушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь уходить из семьи, — осторожно произносит Джеймс. — Но ты… ты же все равно в какой-то момент переедешь? Просто… я думал…  — Ты думал неправильно, — отрезает Регулус. — Перестань думать. Это не твоя сильная сторона.  — Какого черта, Рег?! — В голосе Джеймса боль, и Регулус ненавидит себя за то, что он в ней виноват. Но что ему остается?  — Почему ты вообще заговорил об этом? Чего ты хочешь добиться? — Регулус рычит, и этот звук будто рвет его самого изнутри.  В ответ — неловкое замешательство, скрип отодвигаемого стула, а потом шаги босых ног по холодному каменному полу. Джеймс подходит ближе, опирается плечом о книжную полку, скрещивает руки на обнаженной груди.  — Мы все равно должны были это обсудить, — говорит он спокойно. — Вне этих стен. Вне игры. По-настоящему. То, что мы будем делать дальше.  — Я уже сказал тебе, — Регулус опускает голову, позволяя темным локонам наполовину скрыть лицо. — Сказал, но ты, конечно же, не слушал, да?  — Но… — Никаких «но», Джеймс. Я был там. На Новый год. Какой у тебя еще может быть вопрос о том, что я буду делать?  Джеймс резко вдыхает, проводит рукой по лицу.  — У тебя все еще есть выбор. Ты можешь уйти.  — Почему? Потому что на моей руке нет метки? — Регулус наклоняет голову, позволяя Джеймсу увидеть его насмешливую улыбку. — Ты до смешного наивен.  — Я не наивен. Я надеюсь. А это разные вещи, — возражает Джеймс, с каждой секундой все больше отчаиваясь. — Пойдем со мной. Будь со мной, Рег. Прошу. Тебе не обязательно оставаться с ними.  — Я же сказал, что хочу этого!  — И я не понимаю, почему!  — Ну, это уже твоя проблема, а не моя!  Джеймс вцепляется в волосы, дышит часто и прерывисто.  — Что… Ладно. Тогда скажи мне, как все это, по-твоему, будет выглядеть? Ты и я после Хогвартса. Как это будет? Мы будем сражаться друг против друга днем, а ночью тайком встречаться, чтобы трахаться? Вот так?  — Джеймс… — Нет! — рявкает он, и Регулус мгновенно напрягается. Он не может иначе. Это голос рассерженного Джеймса, и сейчас он в ярости. Настоящей, всепоглощающей. — Нет. Даже не смей намекать, что после Хогвартса ничего не будет. Я отказываюсь в это верить. Я люблю тебя, Регулус.  Эти слова вонзаются в него, словно клинки, вспарывая грудь. Сердце бьется в бешеном ритме, злясь на него самого, потому что оно хочет этого. Оно хочет Джеймса. Только Джеймса. Оно хочет сказать «да», бросить все и уйти.  Но Регулус не может. Он не имеет права. Потому что если он не найдет и не уничтожит крестражи, Джеймс погибнет. И Доркас. И Сириус. И Пандора. И Римус. И каждый, кто осмелится восстать против Темного Лорда, который прямо сейчас, черт его дери, бессмертен.  Неважно, насколько они сильны, отважны или талантливы. Все это не имеет значения, если их враг неуязвим.  У него нет выбора.  — Мы не можем быть вместе вне школы, — Регулус говорит тихо, несмотря на бурю внутри. Это хотя бы он может дать Джеймсу. Позволить ему поверить. Позволить ему уйти… мягко. Осторожно. — Я говорил тебе…  — Что сделаешь ужасные вещи. Да, я помню, — выплевывает Джеймс. — И ты сделал, и мне плевать. Мне все равно, Регулус. Ты убил человека, и мне плевать. Так что не смей говорить мне, что у нас ничего не выйдет, потому что это полная чушь.  Они стоят слишком близко, но Регулус чувствует, что Джеймс — бесконечно далеко. Так далеко, что он больше никогда не сможет его достать. Он не хотел делать это сейчас. У него были еще две недели.  Но Джеймс… он не поверит, если Регулус скажет «да», а потом передумает. Он не поверит и будет бороться. До последнего.  А Регулусу нужно, чтобы Джеймс ему поверил. Нужно, чтобы он остался в безопасности.  — Я не знаю, хочу ли я, чтобы у нас все вышло, — шепчет он, чувствуя, как сам рвет себе сердце на части. — Я не знаю, понимаешь? Джеймс сдувается, словно проколотый воздушный шар, весь его огонь гаснет в одно мгновение. Он моргает, потерянный, будто слова Регулуса не имеют для него смысла.  — Что ты имеешь в виду?  Регулус тяжело сглатывает, отводит взгляд. Если когда-то в его жизни и был момент, когда ему нужно сыграть идеально, то он настал сейчас. Он должен быть убедительным. Безупречным.  Запуская пальцы в волосы, он смотрит на Джеймса с выражением, которое надеется сделать похожим на беспомощное отчаяние.  — Мне шестнадцать, Джеймс. Я не знаю, чего хочу. Я не думаю, что готов к тому, как быстро все происходит.  Если бы его ударили, Джеймс выглядел бы менее ошеломленным. Он делает неуверенный шаг назад и опирается о книжную полку. Его глаза — такие большие, такие красивые — наполняются такой болью, что Регулусу приходится прикусить язык, чтобы не взять свои слова обратно. Он чувствует привкус крови, и, что хуже всего, именно это не дает ему сломаться.  — Ты не готов говорить о будущем со мной, но готов убивать ради Пожирателей смерти?  — Я убивал не ради них, — холодно отвечает Регулус. — Я убил, потому что Сивый меня укусил.  — Ладно. Хорошо, — Джеймс начинает задыхаться, его дыхание сбивается. Он отводит взгляд, затем снова смотрит на Регулуса, нервно потирает шею.  — Я не прошу твоей руки и сердца, Рег. Я просто хочу поговорить о том, как у нас может что-то получиться.  — А я не знаю, хочу ли я этого, — лжет Регулус, и ложь разъедает его изнутри, будто осколки стекла на языке.  — А как же… — Джеймс беспомощно разводит руками, словно пытаясь охватить жестом все вокруг. — Все это. Я твой парень. Это ничего не значит?  — Я все еще… ты знаешь, — Регулус замолкает, но это хотя бы правда. — Мне нравится быть с тобой. Мне нравится, как у нас все складывается. Но ты мой парень здесь. В школе. И я не могу думать о том, что будет потом, Джеймс. Пока нет.  — А я не могу просто не думать!  Регулус ненавидит себя за этот беспечный, дерзкий жест — пожатие плечами. За то, как Джеймс смотрит на его движение. За то, что это делает с его лицом — крошит его, ломает.  — Что это значит? — голос Джеймса срывается от боли.  — Это значит, что это твоя проблема, — спокойно говорит Регулус, натягивая рубашку и подтягивая брюки. — Мне нравится, как все есть сейчас. В школе. Один день за раз. Но если тебе этого мало… ну.  — Ну? Ну?!  Джеймс рассыпается. За очками его глаза краснеют, он стоит в одних боксерах, пока Регулус спокойно заканчивает одеваться. Сглатывает, моргает слишком быстро.  — Ты знаешь, где меня найти, — говорит Регулус, пересекает комнату. — Ты всегда находишь. Так что выбор за тобой. Либо так, либо никак.  Регулус прекрасно осознает, что они не в первый раз переживают этот разговор. Что он снова уходит, оставляя мяч на поле Джеймса. И Джеймс всегда, всегда возвращается за ним. Без исключений. Джеймс старается. Ради них, ради их любви, ради всего, чем они могли бы стать. Он старается. И не сдается. И когда Регулус закрывает за собой дверь и уходит по коридору, он знает — глубоко внутри — что Джеймс попробует снова.  А Регулус слаб, отчаянно слаб, и он примет это. Позволит Джеймсу попытаться еще раз, хотя не должен. Потому что осталось жалких две с половиной недели, и он хочет каждую из этих ночей, даже если это его убьет.  Эта мысль заставляет его замедлиться. Остановиться в конце коридора, оглянуться.  Дверь в Выручай-комнату остается закрытой. Его обволакивает раскаяние. Глаза жжет, но Регулус настолько вымотан, так чертовски устал, что даже не вытирает слезы.  Опустив голову, он уходит. Впервые Джеймс за ним не идет. #### Его друзья уже спят, когда он поздно ночью пробирается в спальню. Джеймс бросает мантию-невидимку на край кровати, кладет карту на тумбочку. Раздевается медленно, почти механически, руки дрожат. Мне шестнадцать, Джеймс. Я не знаю, чего хочу. Я не думаю, что готов к тому, как быстро все происходит.  Прикусив кулак, чтобы не выдать себя звуком, он поспешно забирается в постель и дергает занавески. Он не помнит, приходилось ли ему раньше использовать заглушающие чары, чтобы скрыться от друзей. Кажется, нет. Джеймс всегда был открытой книгой, прозрачным, легким. Он охотно делился собой с ними. Но не сегодня. Сегодня он не хочет, чтобы его видели. Не хочет, чтобы его слышали. Чтобы его чувствовали. Сегодня Джеймс – это боль. И он не может повесить ее на друзей. Они не должны знать. Когда он наконец убеждается, что никто его не услышит, он берет подушку и прижимает ее к лицу. Джеймс кричит. Кричит, пока не саднит горло, пока во рту не появляется вкус крови, пока грудь не вздымается в беспорядочном рваном ритме, а в глазах не темнеет. Измотанный, он роняет подушку. Он все испортил. У него было все. Абсолютно все. И он, черт возьми, все разрушил, потому что не смог взять себя в руки. Он должен был ворваться, полный больших чувств и поспешных планов, и отпугнуть Регулуса. О чем он только думал? Джеймс… он просто принял все как данность, да? Он решил, что Регулус должен чувствовать то же самое. Что должен быть в этом так же глубоко, как он сам. Он забыл, что большинство людей не такие чертовы максималисты, как он. Всегда через край. Он настойчив, и он это знает. Но с Регулусом… С ним Джеймс забыл притормозить. Забыл осадить себя. Дать пространство. Виноват только он сам. Надо было быть осторожнее. Надо было помнить, что нормальные люди не строят планы на всю жизнь, когда им всего шестнадцать. Война или не война. Хотя… Война ведь есть. И Джеймс не знает, что будет дальше, правда? Так что, если он хочет жить так, будто каждый день — последний, действительно ли это так ужасно? Он не знает. Джеймс не умеет определять границы. Что слишком, а что недостаточно? Где эта тонкая грань? Полумеры не для него. Сдержанность? Никогда не слышал. Когда он любит, то до конца. До последнего. До последней капли. Он всегда считал, что любви не может быть слишком много. Для него любовь — это хорошее. Теплое. Надежное. Кто бы этого не хотел? Как оказалось, Регулус. Черт. Это твой выбор, сказал Регулус. Но Джеймс не может выбрать. Потому что не знает, как любить Регулуса наполовину. Не знает, как смотреть на него и не хотеть спасти. Как быть с ним и не умолять выбрать их. Выбрать Джеймса. Он все испортил? Окончательно подтолкнул Регулуса на другую сторону?  Джеймс рывком отдергивает занавески и бросается через всю комнату в ванную. Он успевает добежать до унитаза в самый последний момент, содрогаясь в приступе рвоты.  Кто-то просыпается. Джеймс все еще цепляется за холодный фарфор, когда в поле его зрения появляются чьи-то ноги.  — Сохатый?  Это Римус.  — Я в порядке, — говорит он, смывая воду и медленно подползая к раковине. Опираясь на нее, поднимается на ноги и тянется за зубной щеткой.  Римус молча закрывает за ними дверь, оставаясь в ванной.  — Может, позвать Поппи?  — Нет, — отвечает Джеймс сквозь полный рот зубной пасты. — Я не болен.  — И не пьян, — замечает Римус. — Тогда что случилось?  — Я не хочу об этом говорить.  Римус смотрит на него с таким неподдельным беспокойством, что что-то внутри Джеймса ломается. Он сплевывает пасту, полоскает рот… и начинает плакать. Римус моргает, явно не ожидая этого.  — Джеймс?  Джеймс всхлипывает, пытаясь что-то сказать, но из него выходят только сдавленные звуки.  — Мне позвать Сириуса?  — НЕТ! — Джеймс резко вскидывает руку, случайно шлепая Римуса по груди.  Понимание быстро смягчает выражение его лица.  — Вы поссорились с Регулусом?  Это имя. Черт. Оно так больно режет по живому.  — Думаю… мы расстались? — Джеймс всхлипывает.  — Что? — Римус выглядит по-настоящему ошеломленным, что, конечно, никак не помогает Джеймсу.  — Я все испортил, — шепчет Джеймс, плеская холодной водой себе в лицо, надеясь, что это хоть как-то поможет взять себя в руки. — Я все испортил, Лунатик.  — Эй, — наконец отзывается Римус, протягивая руки и обнимая его.  Его руки сжимаются вокруг Джеймса. Это не похоже на объятия Сириуса, но все равно дает хоть какое-то утешение. Римус сильный. Высокий. Он друг. А Джеймсу сейчас так нужен друг. — Ты разберешься, ладно? — говорит Римус. — Этот парень чертовски одержим тобой, Джеймс. Это видно любому. — Он не уйдет от них, — шепчет Джеймс. — Он не… он не верит, что у нас… что у нас что-то получится за пределами школы. Из-за них. Все из-за них, Римус. Что мне делать?  — Черт, — тихо выдыхает Римус. Это звучит так обреченно, что Джеймс только сильнее разрывается на части.  Римус не мешает ему. Минуты тянутся мучительно долго, но он просто держит Джеймса, давая ему выплакаться. И Джеймс благодарен. Потому что он знает, как сложно дается Римусу подобное. Знает, что это не его привычный вид заботы. Но он здесь. Все еще здесь. Все еще держит его, пока Джеймс рыдает у него на плече, потому что его сердце разбивается, и он не знает, как собрать его обратно.  — Я не думаю, что смогу это исправить.  Римус мягко отстраняется, кладет руки ему на плечи и смотрит прямо в глаза. В его взгляде столько боли, что Джеймсу хочется заорать. Вырваться. Сказать, что это неправда. Не смотри на меня так. Не смей. Мы справимся.  — Если он не уйдет от них, ты ничего не сможешь сделать, Джеймс, — говорит Римус. Спокойно, но так бережно, словно понимает, какое разрушительное воздействие имеют эти слова.  Нет.  Нет.  Ты должен сказать, что все будет хорошо. Сириус сказал бы, что все будет хорошо. Я бы сказал тебе, что все будет хорошо, если бы был  на твоем месте!  О, Годрик. Он теряет Регулуса, да? И это… О, Мерлин, Джеймс не может дышать. Он не может это осознать. Не может. Не может.  Он делает шаг назад, лихорадочно мотая головой.  — Я поговорю с ним снова. Мы найдем выход. Все будет хорошо.  — Если он присоединится к ним, хорошо быть не может. Это не может быть хорошо, Джеймс, — Римус говорит с ним так, как говорят с испуганным ребенком. Может, сейчас он и есть ребенок. Но разве его можно за это винить? Он… он не может потерять Регулуса.  Он не допустит этого. Джеймс отказывается принимать такой конец.  — Сириусу потребовались годы, чтобы уйти, — упрямо говорит он, распрямляя плечи. Он будет бороться. Он не сдастся. Он не может.  — Я с Регулусом всего несколько месяцев. Я поговорю с ним. Мы справимся. Ему просто нужно понять, что мы можем его защитить.  — А мы можем? — спрашивает Римус.  — Прекрати. Прекрати. Не делай этого. Не приноси сюда свой гребаный пессимизм. Это твоя фишка, не моя, — голос Джеймса дрожит от отчаяния.  — Джеймс…  — Нет, — резко говорит он, распахивая дверь. — Я иду спать. Спокойной ночи, Римус.  Он чувствует на себе взгляд друга, пока поспешно забирается в кровать и дергает полог. Заглушающее заклинание оседает в воздухе тяжелым грузом. Джеймс забирается под одеяло.  Но сон так и не приходит. Ни на минуту. #### Как-то так выходит, что Регулус оказывается на крыше совятни. Он думал пойти в туалет к Миртл, но идея чьего-либо общества — даже общества призрака — заставляла его кожу чесаться от раздражения. Да и к тому же, Миртл наконец уговорила Елену подтвердить, что та действительно рассказывала Риддлу о диадеме. Правда, понятия не имеет, нашел ли он ее в итоге, и теперь Миртл жаждет обсуждать теории.  Будем честны. Регулус сейчас совершенно не в состоянии строить теории. Даже касающиеся его столь важной миссии.  Вместо этого он просто сидит здесь, на крыше, терпя пронизывающий мартовский холод. Палочка рядом, еще теплая от наложенного согревающего заклинания.  Он делает глубокую затяжку, дым заполняет легкие. Регулус задерживает его, сколько может, пока не становится больно. Глушит этим боль в сердце. Докуривает сигарету, щелкает окурком в темноту.  Черт.  Первый рыдающий всхлип срывается с губ резко, выламываясь изнутри. Второй дается легче, а затем слезы льются непрерывным потоком, и Регулус не знает, как это остановить. Он захлебывается в них, в соплях, в отчаянной, уродливой гримасе, которая, наверное, была бы постыдной, если бы в его теле оставалось место хоть для чего-то, кроме боли, въевшейся в кости.  И, возможно, это единственный раз, когда он может позволить себе этому поддаться. Так что Регулус поддается.  Он сворачивается на боку на покатой крыше и рыдает. Плачет о Джеймсе. Плачет о себе. О той любви, что они испытывают друг к другу. Плачет, потому что любви недостаточно. Им не суждено быть вместе. Регулус знал это с самого начала, но от этого не становится легче.  Он плачет по-настоящему, безобразно. Судорожными, рваными звуками, которые хотят быть словами. Стонет, хрипит. Его пальцы зарываются в волосы, он дергает их, слегка покачиваясь взад-вперед на черепице.  У него должно было быть больше времени. Семнадцать дней. Две недели и еще чуть-чуть.  Он должен был сделать это на своих условиях. Сам выбрать слова. Аккуратно, осторожно разобрать любовь Джеймса по кусочкам, пока от нее не осталось ничего.  Черт.  Регулус должен был успеть поговорить с Сириусом еще раз.  Из его горла вырывается по-настоящему ужасный, надрывный звук — даже он не знал, что способен на такое. Он переворачивается на спину и, сквозь размазанные слезы, находит в небе свою звезду. Она светится над ним — яркая, прекрасная. Могущественная. Вечная.  — Я не успел попрощаться, — шепчет Регулус. Слезы и слюна перемешиваются на губах. — Я не успел попрощаться.  Его грудь заходится в спазме, дыхание сбивается. Регулус смотрит на Сириуса.  — Не ненавидь меня сильнее, чем уже ненавидишь, пожалуйста, — говорит он хрипло. — Не ненавидь меня за это. За то, что сделал ему больно. Я сам уже себя ненавижу.  Регулус рыдает. Подтягивает колени к груди, утыкается лицом в согнутые ноги. Его плечи содрогаются в новых всхлипах. Он плачет так сильно, что на секунду начинает бояться: а вдруг его действительно стошнит? Схватив ртом воздух, он снова поднимает взгляд.  — Я был эгоистом. Я знал, чем все кончится, и все равно сделал это, потому что люблю его с одиннадцати лет. Я не мог… Мне нужно было знать, — говорит Регулус, его голос почти теряется в ночном ветре. — И самое ужасное, что я не жалею. Я бы сделал это снова. Я бы прошел через эту боль снова, лишь бы быть с Джеймсом. Лишь бы снова ты принадлежал мне, как тогда. Пусть всего на мгновение, но ты у меня был. Вы оба. И я не жалею.  Слова вырываются из него, и после них Регулус снова плачет. Плачет долго, так долго, что время теряет значение. Он рыдает о том, что было, и о том, что могло бы быть, но никогда не станет.  Над ним медленно двигаются звезды. Луна поднимается и, спустя часы, начинает склоняться к горизонту. Это слишком долго, чтобы мальчик просто сидел на крыше и плакал. И все же, когда Регулус, наконец, начинает обретать хоть какое-то подобие контроля, ему кажется, что он лишь царапнул поверхность той боли, что живет внутри него.  В кармане лежит снитч, внутри которого спрятан маленький рисунок, изображающий его и Джеймса — работа Пандоры. Регулус достает его дрожащими пальцами, прижимает картинку к ладони, как нечто самое ценное. Возможно, так оно и есть.  Он смотрит на нее целую вечность, слезы текут по щекам, но рыдания постепенно утихают. Человек способен изгнать лишь часть боли. Остальную приходится нести с собой. И Регулус знает, что эту боль он будет нести всегда.  Если в чем-то он уверен, так в том, что больше никогда никого не полюбит. Не так, как он любит Джеймса.  Эта боль будет жить в нем столько, сколько он будет жить сам.  Но, к счастью, Регулус не думает, что это продлится долго.  Маленькое утешение. **** Было бы удобно, иметь ту карту, которую сделали Сириус и его друзья, думает Регулус, пробираясь обратно через замок. Но у него ее нет, и потому остается надеяться лишь на свою скрытность, стараясь не попасться Филчу и миссис Норрис. Это не так-то просто. Дважды ему приходится разворачиваться и менять маршрут, прежде чем он наконец добирается до коридора, где его ждет Выручай-комната. Джеймса здесь нет. С какой стати ему быть?  Если быть до конца честным, Регулус и сам не до конца понимает, зачем пришел. Селвина больше нет, его спальня снова стала безопасным местом. Барти и Эван должны уже спать, а Доркас, скорее всего, с Марлин. И все же… он здесь.  Он смотрит на стену, размышляя, чего хочет. Определенно не одного из тех мест, где провел время с Джеймсом — это только причинит боль. И не просто кровать для сна — для этого можно вернуться в спальню.  И тут Регулус понимает: ему нужно место, где можно спрятаться от мира. Пусть ненадолго. Где можно отвлечься и забыть о той ужасной ссоре, что только что произошла.  Место, где его не найдет никто. Даже его собственные демоны.  Дверь, которая появляется на стене, кажется меньше обычного, но Регулус доверяет комнате. Без колебаний он входит — и тут же замирает на пороге.  Что за черт?  Вокруг него груды беспорядочно сваленного хлама. Похоже, он оказался в каком-то хранилище. Судя по хаотичной коллекции предметов, это место давно служит тайником. Регулус догадывается, что многие студенты случайно находили его, не зная истинной природы комнаты, прятали здесь свои секреты и забывали о них. Это объясняет, почему они так и остались нетронутыми.  Воздух густо пропитан пылью, света почти нет. Лишь редкие вещи тускло мерцают в темноте, но этого недостаточно, чтобы что-то разглядеть. Регулус нащупывает палочку и шепчет:  — Люмос.  Ну что ж. Он просил место, где можно спрятаться и отвлечься. Комната, как всегда, исполнила его желание.  В следующие полчаса Регулус бесцельно бродит между заваленными проходами. Мысли терзают его, подступая из глубин сознания — месть, власть, боль утраты. Он заставляет себя сосредоточиться на хаосе вокруг: полках, шкафах, сундуках.  Именно здесь, в этой комнате, совершенно случайно, он находит второй крестраж.  Что за ирония судьбы. Вселенная, кажется, решила наградить его за разбитое сердце. Потерял Джеймса — получи крестраж. Разве не похоже на божественное вмешательство?  Как только его взгляд падает на диадему, застрявшую на манекене с нелепым париком, Регулус ощущает мощный всплеск темной магии. Он замирает, дыхание сбивается.  И тут же его охватывает искушение ее надеть. Но Регулус – хозяин своего тела. Его друзья называют его драконом. Он – укротитель василиска Слизерина. Он держит все под контролем. И этот крестраж его не победит. Не после всего, что он уже доказал.  К сожалению, у Регулуса при себе нет яда василиска. Он решил, что разгуливать по школе с ядовитым клыком в кармане, это плохая идея. Он колеблется, не желая касаться диадемы голыми руками.  Можно ли оставить ее здесь и вернуться завтра?  Насколько он знает, ее никто не трогал с тех пор, как Том Риддл спрятал ее здесь (а он, скорее всего, был уверен, что никто эту комнату не найдет. Потому что он самоуверенный ублюдок). Прошло… двадцать лет? Плюс-минус? Неважно. Прошло достаточно времени. Он мог бы просто уйти и вернуться позже.  Но мысль о том, что эта мерзость находится здесь, в той же волшебной комнате, где он и Джеймс строили свою историю любви… Нет. Он этого не допустит. Абсолютно неприемлемо.  Поэтому Регулус снимает ботинки и носки. Надевает ботинки обратно на босые ноги, а руки засовывает в носки. Решение не самое элегантное, но он работает с тем, что есть. Аккуратно ухватив диадему, он прячет ее в карман и поспешно уходит из комнаты.  Только когда он оказывается в подземельях – а точнее, в той самой аудитории, где он практикуется в проклятиях, – он наконец снова начинает дышать ровно. Быстро поставив диадему на стол, он подходит к стене и отодвигает один из камней, открывая тайник. Оттуда он достает тот самый клык, которым уничтожил дневник, и пузырек с ядом. Он не уверен, как именно проткнуть диадему, но на всякий случай польет ее ядом. Чтобы уж наверняка.  Когда он поднимает ее (все еще используя носки вместо перчаток), его руки слегка дрожат. Что-то внутри него сопротивляется разрушению этой реликвии. Потерянная диадема Когтеврана.  К черту Тома Риддла.  Регулус сам потрясен тем неуважением, которое проявляет к основателям Хогвартса.  Разгневанный этим праведным гневом, он вонзает клык прямо в драгоценный камень в центре диадемы. Эффект столь мгновенный, что ему даже не нужно открывать пузырек с ядом. Диадема, словно желая быть уничтоженной, рассыпается в прах. По телу Регулуса пробегает дрожь, и ему кажется, что на мгновение он слышит чей-то женский голос, шепчущий спасибо, прежде чем снова воцаряется тишина.  Два уничтожены.  Осталось неизвестное (но до четырех) количество крестражей.