Only the Brave \ Только для храбрых

Сириусу хватает ровно одной секунды, чтобы понять — с Джеймсом что-то ужасно не так. Даже попытка Римуса его отвлечь, натягивая рубашку нарочно медленно, не срабатывает. Насупившись так, что даже Регулус бы одобрительно кивнул, Сириус пересекает комнату, останавливается перед Джеймсом и крепко берет его за плечи.  — Кого я бью сегодня? — спрашивает он с предельной серьезностью.  — Все в порядке, Бродяга, — хрипло отвечает Джеймс, голос выдает последствия плача, крика и рвоты. — Я в порядке.  — Ты не в порядке, — Сириус не отступает. — Ты выглядишь так, будто тебя ужалили прямо в глаза!  — Что происходит? — Питер появляется из ванной, зевая. — Оу. Что случилось, Джеймс? Ты в порядке?  — Я в порядке, — повторяет Джеймс, стряхивая с себя руки Сириуса.  Сириус и Питер переглядываются. Джеймс пользуется мгновенной передышкой, чтобы натянуть одежду. У него есть план. План, как вернуть Регулуса. Он найдет его, извинится за свою навязчивость, скажет, что ему и так хорошо. Не нужно обсуждать будущее прямо сейчас. Можно не спешить. Можно жить одним днем. Спокойно. Как делают нормальные люди.  Поверит ли Регулус в эту очевидную ложь? Подбросим монетку.  Но Джеймс не сдастся без боя. Будущее, семейство Блэков, война — все это нависает над ним и Регулусом, как буря, но Джеймс готов. Черт побери, он готов идти против стихии. Он останется на этом корабле, будет бороться с ветром и волнами, пока в нем есть дыхание. Если он и знает что-то наверняка, так это то, что лучше уж пойти ко дну, утонуть в бездонной яме отчаяния, что сейчас поселилось в его груди, чем отказаться от этой любви только ради спасения.  Это путь труса.  Джеймс либо доведет корабль до безопасной гавани, либо погибнет, пытаясь. Ну, в метафорическом смысле.  — Сохатый? — зовет Сириус, и Джеймс осознает, что пока он был занят своими мыслями, его друзья молча переглядывались, явно что-то обсуждая без слов.  — Я не хочу говорить об этом, — глухо произносит он, не поднимая глаз от носков. Эти носки грязные. Он не может их надеть. Ему нужны чистые носки.  Он разворачивается к своему сундуку — Джеймс никогда до конца не разбирает вещи, чем бесконечно раздражает Римуса, — и начинает рыться в поисках чистых носков… и тут же ударяется мизинцем о его угол.  — Блять! — вскрикивает он.  Вот и все. Этого оказывается достаточно, чтобы он снова разрыдался. Жалкое зрелище. С каких пор он плачет из-за ударенного мизинца? Мерлин, ну позор же. Джеймс яростно вытирает лицо, но случайно сбивает очки. Начинает рыдать еще сильнее.  — Сохатый — Сириус уже рядом, протирает его очки подолом футболки. — Давай я, ладно? — Н-носки, — жалобно, стыдливо всхлипывает Джеймс. Он чувствует себя ребенком.  Сириус бережно копается в его сундуке, находит пару чистых носков и аккуратно усаживает Джеймса обратно на кровать. Затем надевает ему очки, опускается на колени перед ним и начинает надевать носки. Делает это с такой заботой, что Джеймсу кажется, будто он ломается пополам.  — Идите, — бросает Сириус Римусу и Питеру, которые, с лицами полными беспокойства, стоят в стороне. — Мы вас догоним.  — Займем тебе место, — кивает Питер, утаскивая сопротивляющегося Римуса за собой.  Когда они остаются вдвоем, Джеймс хрипло выдыхает:  — Прости. Я… Это так глупо. Прости.  — Ой, да ладно, — отзывается Сириус, перебираясь на кровать рядом с ним. — Сколько раз ты одевал или раздевал меня? Пора мне вернуть долг.  Джеймс прячет лицо в ладонях.  — Я поссорился с Регом.  — Да, я так и понял, — спокойно говорит Сириус. — Хочешь рассказать, что случилось? Или обсудим, как ты собираешься это исправить?  В груди Джеймса поднимается мокрый смешок. Он шмыгает носом, выпрямляется и смотрит на своего лучшего друга. Брата. Родственную душу. В лице Сириуса нет осуждения. Ни тени брезгливости или жалости. Только любовь и решимость.  — А если я не смогу это исправить? — тихо спрашивает Джеймс, боясь ответа не меньше, чем самого вопроса.  — Чувак. Регулус втрескался в тебя по уши, — серьезно отвечает Сириус. — Я имею в виду… черт, я же знаю его, ладно? Я знаю Реджи. Он любит тебя, Джеймс.  — Думаю, да, — Джеймс вздыхает, его дыхание сбивается. — Надеюсь, да. Но дело не в этом, Сириус. Я знаю, что он меня любит. Кажется. Просто… я не знаю, будет ли этого достаточно.  — Оу.  Тишина падает между ними, как топор. Тяжелая, острая. Неотвратимая.  И Джеймс жалеет, что вчера не позволил Римусу пойти за Сириусом. Потому что если есть в этом мире человек, который понимает, каково это — любить Регулуса и знать, что этого может быть недостаточно, — то это Сириус.  Они сидят рядом. Два человека, которые любят Регулуса больше всего на свете, но вынуждены смириться с мыслью, что могут проиграть.  Но Джеймс не может этого допустить. Дело не только в нем. Это касается и Сириуса. Сириуса, который только-только начал возвращать брата. Он не должен снова его потерять. Разве не ради этого Джеймс все затеял? Разве не он хотел вытащить Регулуса из тьмы и вернуть его брату?  Джеймс понимает, что его сила — в их общей любви. В весе их сердец, которые боятся, но не сдаются. Он собирает себя, заворачивает страх и сомнения в стальную броню решимости, которую уже ничто не разрушит.  — Я это исправлю, — говорит он ровным голосом. Ни следа былого срыва. — Я все исправлю, Сириус.  — У тебя есть план?  — У меня есть примерно сто миллионов сырых идей, — усмехается Джеймс. — Спать не мог. Сириус откидывается на локти, задумчиво глядя на балдахин над кроватью. Спустя пару секунд он спрашивает:  — Как думаешь, он откажется с тобой разговаривать? Нам придется его загнать в угол?  — Загнать в угол?  — Ну, ты понял, — отмахивается Сириус.  Джеймс замечает чернильное пятно на его запястье и хмурится. А затем, почти машинально, потому что это Сириус, и в его жизни никогда не было момента, когда он не мог просто сделать то, что хочет, он тянется к нему.  Сириус замирает, краснея, когда Джеймс понимает, что это не просто пятно. Это полумесяц. Нарисованный специально.  И впервые с момента его катастрофической ссоры с Регулусом на лице Джеймса появляется настоящая улыбка — благодаря Сириусу.  — Что это? — спрашивает он.  — Будто ты не знаешь, — немного защитно отвечает Сириус.  Улыбка Джеймса становится шире.  — Значит, это официально? Вы теперь парни?  — Сейчас подходящее время? — фыркает Сириус, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку.  — Еще бы, — ухмыляется Джеймс. — Самое подходящее. Ну хоть у кого-то из нас все должно быть не так хреново.  Сириус смеется, потирая лицо ладонью. Он закусывает губу, затем поднимает взгляд на Джеймса, и в его глазах искреннее счастье.  — Мы… ну, мы не говорили об этом, понимаешь? Я не… как это вообще делается? Просто сказать: «Эй, Римус, хочешь быть моим парнем?» Это же так тупо звучит, — Сириус начинает хихикать.  Джеймс тоже смеется. Сначала тихо, немного стесняясь. Но каждый раз, когда их взгляды встречаются, Сириус хохочет еще сильнее, и это тянет за собой Джеймса, так что вскоре они оба валяются на кровати, заходясь от смеха, смахивая слезы и держась за животы.  — О, яйца Мерлина, — задыхается Джеймс, вытирая глаза. — Ты только представь выражение лица Римуса!  — Сохатый, он так плох в этом. Во всех этих нежностях. Ты не представляешь. Эмоции для него — это как аллергия. Зато он очень хорош в другом, — Сириус многозначительно приподнимает брови.  Джеймс закатывает глаза, но все равно хихикает.  — Со временем научится, — уверенно говорит он. — И тебе не обязательно давать этому название. Только потому что так делают другие, не значит, что это единственный правильный способ.  — Ну, я как раз хочу, — задумчиво говорит Сириус. — Просто не могу… не могу его спросить. Он же запаникует, да?  — Можешь просто поставить его перед фактом, — пожимает плечами Джеймс. — Регулус меня не спрашивал. Он просто… однажды сказал. Взял и сказал.  — Да ладно?! — Сириус потрясенно округляет глаза.  Джеймс улыбается своему другу. После хорошего смеха мир снова кажется светлее, и он чувствует себя гораздо увереннее в том, что сможет уладить ситуацию с Регулусом. Они любят друг друга. Этого должно быть достаточно. Должно.  — Ладно, пошли, — говорит он, таща Сириуса с кровати. — Если я пропущу завтрак, буду злым весь день.  — Эй, ты мне еще не рассказал свой план! — восклицает Сириус, догоняя его.  Джеймс останавливается, озаренный внезапной мыслью, и смотрит на друга.  — Как думаешь, сможешь уговорить Лунатика украсть для меня проигрыватель? Один-единственный раз?  Сириус делает серьезное лицо и отвечает торжественно:  — Считай, уже сделано. У них уходит почти весь день на подготовку, так что Джеймс в итоге пропускает обед — что, в общем-то, даже к лучшему. Регулус не пришел на завтрак, и Джеймс не может понять, плохой ли это знак или просто совпадение. Регулус вообще-то часто пропускает приемы пищи, так что Джеймс строго запрещает себе паниковать раньше времени.  Ближе к середине дня, как и обещал, Сириус появляется с проигрывателем и помогает Джеймсу затащить его в Выручай-комнату. Он дает ему пару советов по поводу декора, а потом они вместе отправляются на небольшую вылазку на кухню за закусками и напитками — единственное, чего не может предоставить сама комната.  В общем и целом, пятница у Джеймса выдается загруженной, но он доволен. Он чувствует себя хорошо. Сегодня он покорит своего (бывшего?) парня и вернет его. Все обязательно сложится.  К ужину в Выручай-комнате уже все готово. Осталось лишь дождаться, когда появится Регулус.  А дальше Джеймс все исправит. #### На следующий день после Великой Ссоры Регулус завтракает на кухне. Он не прячется, потому что это было бы жалко, а Регулус — не из таких. Просто сегодня у него тяжелый день, и шум в Большом зале — это слишком.  Поэтому он ускользает на кухню, и Таппи подает ему завтрак за тем же столиком у стены, где он когда-то сидел с Доркас, слушая, как она признается ему, что влюбилась.  Пугает то, что буквально любая вещь может стать триггером, если слишком много об этом думать. Этот дурацкий маленький столик почти доводит его до слез. Регулус давится черным кофе и вынужден прикусить кончик языка, пока металлический привкус крови не заполнит рот — только так он может остановить слезы, готовые вот-вот хлынуть.  Ему нужно взять себя в руки. Вчерашний срыв на крыше должен был очистить его от этого… нечто внутри него. Он должен был вернуть контроль. Обычный столик не может довести его до грани.  Еда остается почти нетронутой — у Регулуса нет ни малейшего аппетита. Но он заставляет себя проглотить хотя бы кусок тоста и запивает его таким количеством кофе, которого хватило бы, чтобы опоить гиппогрифа. Поблагодарив Таппи, он уходит с кухни.  К счастью, он на разных курсах с Джеймсом, так что избегать его проще простого. Они не сидят на одних уроках, их расписания даже близко не пересекаются. Пока Регулус держится подальше от Большого зала, все будет в порядке. Он пропускает обед, вместо этого прячась в лаборатории зелий.  Его Феликс Фелицис наконец-то, наконец-то, закончил вариться. Он проводит обеденный перерыв, завершая последние штрихи, и покидает лабораторию довольный тем, что уже вечером зелье можно будет разлить по флаконам. И это, по мнению Регулуса, поистине блестящая удача — он будет слишком занят, чтобы снова впасть в жалкую истерику из-за Джеймса.  Отвлекаться и держаться подальше от Большого зала получается удивительно хорошо. Настолько хорошо, что к тому моменту, как Регулус заходит в гостиную Слизерина этим пятничным днем, он больше всего на свете хочет забраться в постель и разрыдаться, потому что не видел Джеймса ни разу. Ни единого раза.  — Блэк! — окликает его Рабастан Лестрейндж с другого конца комнаты.  Он сидит в окружении своей шайки будущих Пожирателей смерти, и Регулус, честно говоря, скорее бы поцеловался с гигантским кальмаром, чем сел к ним. Но он не может позволить себе поддаться этой слабости. Весь смысл разрыва с Джеймсом был в том, чтобы осуществить свою месть как следует.  С легким наклоном головы — максимум внимания, которое они от него получат — Регулус опускается в кресло рядом с Рабастаном, грациозно откинувшись назад.  Разговор быстро возобновляется. Очень скоро Регулус улавливает, что остальные допрашивают Рабастана о том, как ему удалось получить метку так рано. Так быстро. Ему требуется не больше пары минут, чтобы выяснить, что Долохов, Мальсибер и Эйвери были допущены на несколько встреч и участвовали в испытании на Новый год, как и он. Однако ни одному из них пока не назначили точную дату, когда их отметят. Северус присутствовал ровно на одной встрече, и Темного Лорда там даже не было. Он пытается пробиться в их круг и добиться, чтобы его допустили к испытанию.  — Темный Лорд ценит мастерство, — говорит Рабастан с таким видом превосходства, что Регулусу хочется закатить глаза. — Уверен, когда он услышит о твоих способностях в зельеварении, тебя сразу же примут. — А зачем Темному Лорду Северус? — насмешливо спрашивает Долохов. — У него есть Блэк.  Регулус снова чуть наклоняет голову, признавая попытку подлизаться. Северус морщится.  — Темному Лорду наверняка понадобится больше одного зельевара, — холодно замечает он. — Насколько я понимаю, его амбиции обширны. Как и должно быть.  — О, да брось ты, Северус, — раздраженно огрызается Регулус. Его злит сам факт существования Снейпа, но если быть честным, сегодня его бесит вся его жизнь. — Лебезить перед нами бесполезно.  — Разве ты не приближен к нему? — многозначительно спрашивает Северус.  Регулус усмехается, закидывая ногу на ногу.  — У Темного Лорда нет приближенных. Я не настолько высокомерен, чтобы утверждать, что я им являюсь. Любой, кто говорит иначе, лжет.  — Регулус прав, — говорит Рабастан, единственный, кто осмеливается называть его по имени. Регулус позволяет это, потому что знает, какие чернила скрываются под рукавом его мантии. — У Темного Лорда есть любимчики, но никого, кто мог бы на него влиять. Даже мой брат.  — А ты один из любимчиков? — спрашивает Долохов, его взгляд цепляется за Регулуса с голодным интересом.  — Он явно работает над этим, — вставляет Мальсибер. — Всего одна миссия — и все только о нем и говорят. Надо было мне тоже подумать о том, что бы просто стоять у двери.  — Не кори себя слишком строго. Все мы знаем, что думать — не твоя сильная сторона, — ухмыляется Эйвери.  Губы Регулуса изгибаются в насмешливой улыбке. Между Эйвери и Мальсибером все еще идет вялотекущая война из-за какой-то девушки, и наблюдать, как они грызутся, довольно забавно. Северус закатывает глаза, всем своим видом демонстрируя, что его уже утомила эта показуха.  — Заткнись, — очень красноречиво огрызается Мальсибер.  — Только не снова, — предупреждающе говорит Рабастан. В его голосе звучит такая нотка, что Мальсибер и Эйвери нехотя отворачиваются друг от друга, скрещивая руки, словно обиженные дети.  — Ты уже знаешь, что будешь делать на Пасху? — спрашивает Северус, возвращая разговор к тому, что его действительно интересует.  Это привлекает внимание Регулуса. Он думал, что все семикурсники остаются в школе на Пасху, как это заведено. Их экзамены по ЖАБА начинаются совсем скоро после каникул, так что обычно его используют для усиленной подготовки. Регулус знает, что Джеймс остается. Это как-то мелькнуло в разговоре, и тогда он быстро закрыл эту тему по понятным причинам. Но он помнит.  — Нет, — отвечает Рабастан. — Информацию раздадут только за день-два до атаки. Так безопаснее.  — Разве Темный Лорд подозревает утечки? — приподнимает брови Северус.  Рабастан качает головой.  — Осторожность никогда не бывает лишней, — говорит он с тем превосходством, которое, по мнению Регулуса, совершенно неоправданно.  Единственная причина, по которой Рабастан получил свою метку так рано, — это то, что его брат и Беллатриса замолвили за него словечко. Он этого не заслужил. Не по-настоящему. Но теперь он союзник Регулуса, и тот не собирается об этом кому-то рассказывать.  — Регулус Блэк? Все четверо парней поворачиваются к маленькой девочке, нервно переминающейся рядом. Ей не больше двенадцати-тринадцати лет, густые каштановые кудри спадают почти до локтей. В том, как она нервно теребит пальцы, есть что-то настораживающее, и Регулус ловит себя на этом ощущении, хотя не понимает, почему.  — Да?  — Я… там кое-кто… — Девочка запинается, когда он смотрит прямо на нее, и остальные хихикают.  Регулусу, однако, сейчас не до них — он слишком занят тем, чтобы его сердце не выпрыгнуло из груди. Ведь Джеймс не настолько глуп, чтобы ждать его прямо у входа в гостиную Слизерина?  Плащ Салазара на шесте. Конечно, он настолько глуп. Это же именно та идиотская выходка, на которую способен Джеймс.  Регулус едва сдерживает истерический смешок, заставляя каждый мускул на лице оставаться неподвижным, хотя внутри него уже разливается эйфория, словно надежда вытеснила кровь в его венах. Джеймс вернулся. Он все еще пытается, и Регулус… — Там ждет девушка из Когтеврана, — выпаливает девочка, собравшись с духом. — Она попросила меня тебя позвать.  А. Это не Джеймс.  Регулус моргает чаще, чем нужно, прочищает горло. Давит в себе огромную, разочаровывающую пустоту. Новую волну боли, почти физической, потому что это не Джеймс.  — Пандора? — спрашивает он, уже поднимаясь с кресла.  Ему нужно немедленно покинуть эту компанию, потому что контроль над собой ускользает, а показывать слабость этим людям он не может позволить.  — Красивая, с голубыми глазами и светлыми волосами, — уточняет девочка, а потом краснеет, поняв, что только что сказала.  Рабастан издает непристойный звук, но это Мальсибер с ухмылкой добавляет:  — Ты, смотрю, много времени проводишь с когтевранской девчонкой, а, Блэк?  — Ни слова, — бросает Регулус, глядя так, что, по словам Доркас, это должно вселять ужас.  К его удовлетворению, это, похоже, работает — все мгновенно замолкают. Регулус быстро пересекает гостиную, спрятав руку в карман и теребя кольца, чтобы никто не заметил, как он нервничает. Снитч по-прежнему там. Он никогда не уходит без него. Стыдно, но он не может заставить себя его оставить.  Последнее, что ему сейчас нужно, — один из снов Пандоры. Сегодня он уже пережил достаточно дерьма. Даже у него есть предел.  Пандора ждет его в холодном, темном коридоре. Как только Регулус выходит из гостиной, она подходит ближе и, склонив голову вперед, тихо говорит:  — Это Доркас. Пойдем со мной. Этого достаточно. Регулус не спрашивает. Не сомневается. Он идет за Пандорой, словно на автомате, его разум все еще воюет с самим собой из-за того, что он осмелился надеяться, что это был Джеймс. А это был не Джеймс. И это ранило почти так же сильно, как их ссора прошлой ночью.  Комната, в которую ведет его Пандора, ничем не примечательна. Просто класс. Им могут до сих пор пользоваться, а могут и нет — Регулус не уверен. Дверь легко поддается, скрипя петлями и задевая деревом о каменный пол. Внутри — Доркас.  — Я не буду запирать дверь, я знаю, что тебе это не нравится, — мягко говорит Пандора. — Но я поставлю охранное заклинание.  — Что случилось? — спрашивает Регулус, прислоняясь к столу прямо перед Доркас.  На ней маггловская одежда, потому что сейчас пятничный вечер, начинается выходной. Она должна была проводить время с Марлин и гриффиндорцами. Почему она здесь?  — У Пандоры был еще один сон?  — Ну, она… — начинает Доркас, но Пандора перебивает:  — Был.  Напряжение сковывает плечи Регулуса, поднимается по шее. Легкие давят на ребра, будто им нужно больше места, чтобы вместить все, что в его жизни рушится на этой неделе.  — Хорошо, — говорит он, стараясь сохранять спокойствие. — Давай, рассказывай.  — Я не могу дать тебе деталей, — отвечает Пандора, чем мгновенно его раздражает.  — Ты не можешь… Пэн. Если Доркас в опасности, ты мне расскажешь все до мельчайших деталей, чтобы я мог это исправить, — говорит он. Он знает, что звучит на грани срыва. Что перешел от нуля до сотни за одно мгновение.  Но он… Джеймс. Вчера. И он до сих пор тонет в горе из-за этого. Он скорбит по ним. По трагедии того, что они были обречены с самого начала, но все равно попробовали, потому что такая любовь бывает только раз в жизни.  Так что простите его, если его терпение сегодня на исходе. Регулус считает, что это совершенно оправданно.  — Доркас не в опасности, — отвечает Пандора. — Но только она может помочь.  — Аа, — выдыхает Регулус, плечи немного опускаются. — Опять я?  Девушки переглядываются, затем Доркас прочищает горло.  — Да. Опять ты. Но в этот раз Пандора знает, что делать. Именно поэтому мы здесь.  — Что делать с чем?  — Как вернуть тебя, — объясняет Пандора. — Когда ты зайдешь слишком далеко. Доркас — единственная, кто сможет тебя вернуть.  Регулус прищуривается, глядя на подруг. Его начинает раздражать напряженная энергия, вибрирующая между ними. Ему это не нравится. Он видит, что они уже знают, что он попробует отказать. И он откажется. Он не собирается подвергать Доркас еще большей опасности.  — Как?  — Я дам Непреложный обет, — заявляет Доркас, встречая его взгляд с такой дерзостью, что Регулус вдруг понимает, почему Марлин от нее без ума. — Абсолютно нет, — твёрдо говорит Регулус. — Ты не можешь отказаться, — раздражённо бросает Доркас. — Смотри внимательно. Пандора поднимает руку, её длинные, изящные пальцы почти призрачны. Лёгким движением она привлекает их внимание. — Рег. Единственный, кто ещё мог бы вернуть тебя обратно, — это Джеймс. Но Доркас уверена, что ты никогда на это не согласишься, потому что тогда тебе пришлось бы рассказать ему обо всём, что ты собираешься сделать. Так что… это должна быть Доркас. — Нет, — вновь отрезает Регулус. — Никаких Непреложных обетов. Вы в своём уме? — Можешь перестать изображать мученика хотя бы на секунду и, чёрт возьми, просто послушать? — Доркас вспыхивает, вскидывая руки. — Клянусь Салазаром, Регулус, порой кажется, что ты сам ищешь смерти. — Я не хочу умирать, — поспешно отвечает он. — Но я бы предпочёл, чтобы это был я, а не ты. — Никто не умрёт, — спокойно произносит Пандора. — Я этого не допущу. Регулус, послушай. Дело не в смерти. Дело в потере самого себя. Это не одно и то же. — Как? — он вздыхает, но в этом вздохе больше напряжения, чем раздражения. Всё это — нелепость. Он не может позволить Доркас принести Непреложный обет. Это опасно. Просто… он не может. — Есть книга. И у неё есть зубы, когти… и она шепчет тебе что-то. Ты позволяешь ей кусать. Ты слушаешь. Ты даёшь ей свою кровь, — говорит Пандора. — Она помогает тебе, и я не могу просить тебя не делать этого. Но потом, когда всё закончится, книга не отпустит. И ты тоже не отпустишь. Потому что уже не вспомнишь, зачем тебе это нужно. А это, — Пандора кивает на Доркас, — твоя причина. Это то, что вернёт тебя обратно. — Я никуда не ухожу, — упрямо отвечает Регулус. — Это безумие. Мы не будем этого делать. — Будем, — твёрдо заявляет Пандора, отбрасывая назад длинные светлые волосы. — Ты отправляешься туда, куда мы не сможем пойти за тобой. И мы это приняли. Но как твои друзья, мы не позволим тебе уйти, не оставив лазейки назад. Регулус закрывает глаза и заставляет себя дышать. Иногда он жалеет, что у Пандоры есть этот дар. С провидением трудно спорить. Он знает, что она видела. Книга с зубами и голосами. Но кусает не сама книга, а тьма внутри неё. Хотя… это лишь техническая деталь. Пандора видела груз Наследия и то, как Регулус в нём теряется. Как тьма шепчет ему, давая силу, о которой он и мечтать не мог. Как эта тьма пожирает его душу и наполняет пустоту внутри тенями. Сейчас Регулус не может понять, почему бы ему просто не отпустить себя и не остаться в этом месте — месте силы, мрака и безразличия. Он ранен, и боль эта останется с ним надолго. Его сердце избито, но продолжает биться, продолжает надеяться, что Джеймс вернётся. Но когда он не вернётся, оно замедлится. Окутается льдом. А тогда Регулус станет болью и кровью и костями. Льдом, который жжёт. Тоской, что проникает в самую суть, вгрызается в его нутро. Зачем ему возвращаться? Почему бы просто не остаться там, во тьме, где никогда не было солнца — а значит, по нему и не придётся тосковать? — А если я не захочу вернуться? — он смотрит Доркас в глаза. — А если захочешь? — шепчет она. Это заставляет его замереть. Сейчас кажется невозможным, что он когда-нибудь снова захочет что-то чувствовать. Если бы он мог выключить боль прямо сейчас, он бы сделал это. Потому что ему так пусто. Так тяжело. Прошёл всего день, а он уже отчаянно скучает по Джеймсу. Но что если… что если он выживет? Если сделает всё правильно, если они победят, если война закончится… и Джеймс… Что если, наперекор всему, Регулус переживёт это? И Джеймс, наконец, наконец узнает всю правду? Проглотив ком в горле, Регулус спрашивает:  — Что ты… Клятва. В чём она заключается?  На лицах обеих девушек мелькает облегчение. Регулус тут же поднимает руки.  — Я не соглашаюсь. Я просто хочу знать все детали.  Доркас выпрямляется, решимость застывает в её осанке.  — Я поклянусь помочь тебе в твоей миссии и вернуть тебя обратно, когда всё будет закончено. Я и так собиралась помочь, так что это ничего не меняет. Главное — это вернуть тебя.  — Пандора, — говорит Регулус, поворачиваясь к ней. — Что ты видела в будущем Доркас?  — Я не могу сказать тебе этого, — отвечает Пандора. — Но я не видела ни одного исхода, в котором клятва была бы для неё опасной… кроме того, где ты её отвергаешь.  У Регулуса всё внутри обрывается.  — Что?  — Если ты откажешься вернуться, когда она тебя попросит, Доркас проиграет. Клятва будет нарушена. Она умрёт.  Как, чёрт возьми, Пандора может говорить об этом так спокойно? Доркас не может умереть. Регулус не допустит этого.  — Абсолютно нет, — тут же говорит он. — Просто забудьте об этом. Вы ни за что не убедите меня. Я не стану рисковать жизнью Доркас. Ни за что в мире.  Доркас смотрит на него с мягкой, почти умиротворённой улыбкой, словно не осознаёт, насколько всё серьёзно.  — Вот именно поэтому это сработает, Рег. Потому что ты никогда не позволишь мне умереть. Ты сделаешь всё, чтобы спасти меня. И поэтому, когда я попрошу тебя вернуться, ты послушаешься.  — Ты не можешь так рисковать. Я не позволю.  — Это моё решение! Я рискую собой! — раздражённо бросает Доркас. — И, если уж на то пошло, я вообще-то не даю тебе выбора, Регулус. Я твоя лучшая подруга. Я хочу спасти тебя. И ты мне это позволишь.  — Должен быть другой способ, — настаивает Регулус.  — Это единственный способ. Пандора уверена в этом, — твёрдо говорит Доркас. — Регулус, я доверяю тебе настолько, чтобы верить, что ты будешь любить меня сильнее, чем тьму. Ты должен позволить мне сделать это.  Любить меня больше, чем ты любишь тьму.  Чёрт.  Регулус чувствует, будто его ударили. Воздух вырывается из лёгких дрожащим выдохом, оставляя его шатким, уязвимым.  Что они делают? Это безумие. И всё же, несмотря на всю ненависть к себе, Регулус… хочет попробовать. Доркас верит в него больше, чем он сам в себя, и разве это не ужасающе прекрасно? Она считает, что он того стоит. Она хочет, чтобы он продолжал бороться. Она готова поставить свою жизнь на карту, потому что уверена: Регулус всё ещё способен заботиться.  И он заботится. Чёрт. Он так сильно заботится. О Доркас. О Джеймсе. Сириусе. Пандоре. Барти, Эване. Даже… даже о Римусе Люпине, если вы можете в это поверить.  Регулус заботится, и он перевернёт этот мир с ног на голову, лишь бы у них было будущее. Лишь бы они могли выиграть великую войну, что уже надвигается. Регулус не думает, что переживет это. Слишком многое может пойти не так. Ему придется рисковать, слишком часто, слишком безрассудно. Делать опасные вещи — и делать их в одиночку.  Так что, если он позволит Доркас дать эту клятву? Скорее всего, он умрет раньше, чем это сможет причинить ей вред. А если нет… если он добьется своей мести, если война закончится, и все его люди будут готовы к новой жизни… Черт. Регулус хочет этого шанса. Одного на миллион. Шанса начать все заново. С Джеймсом. С Сириусом. С Доркас.  — Ладно, — говорит он, голос его дрожит от страха и от надежды, в которую он не смеет верить. — Ладно.  — Да? — уточняет Доркас.  — Да.  Девушки действуют быстро, как будто боятся, что он передумает. И, честно говоря, это мудро с их стороны, потому что Регулус уже жалеет о своем решении. Это слишком опасно, Доркас заслуживает лучшего, но… Она берет его за руку. Регулус вздрагивает, но не отдергивается. Они вместе опускаются на колени. Каменный пол холодный, он жалит кожу даже через ткань брюк.  Палочка Пандоры касается их сцепленных пальцев.  — Ты должен повторять за мной, Рег, — говорит она. — Слова должны быть точными. Ты понял?  Регулус сжимает зубы.  — Да.  — Хорошо. Тогда… — Пандора прочищает горло, и они начинают.  — Обещаешь ли ты, по мере своих сил, помогать мне в моей миссии, передавая любую информацию, которая может понадобиться? — Регулус повторяет за Пандорой, слова ложатся на язык тяжело, как свинец.  — Обещаю, — отвечает Доркас, не колеблясь ни секунды.  Светящийся огненный поток сплетается вокруг их рук. Сердце Регулуса бьется быстрее. Дыхание сбивается.  — Обещаешь ли ты хранить мой секрет и не говорить никому о сути моих планов без моего разрешения?  — Обещаю.  Еще одно сияющее кольцо охватывает их пальцы.  — Обещаешь ли ты, когда все закончится и война уйдет в прошлое, вытащить меня из тьмы? — голос Регулуса срывается.  — Обещаю, — отвечает Доркас так яростно, что кажется, будто в этот момент она — сама божественная кара.  Последнее кольцо света смыкается, и Пандора завершает заклинание. Серебристое сияние скользит по их рукам, оставляя невидимый, но ощутимый след.  — Все, — говорит Пандора.  Регулус смотрит на Доркас. Она стоит на коленях в пустом классе, глаза пылают решимостью. Она только что сделала что-то великое. Что-то опасное, безрассудное — и все ради него. Ради того, чтобы у него был шанс.  В этот момент Регулус осознает, Доркас Мидоус — лучший друг, о каком можно только мечтать. И она выбрала его.  Тепло разливается по груди, затапливает его изнутри, стирая границы, которые он так долго выстраивал. Доркас пробралась сквозь стены и шипы, пережила те острые края, что разрезали всех остальных. Он тянется вперед, шершавый камень царапает колени, и заключает ее в объятия.  — Ох, — тихо говорит Доркас, осторожно обнимая его в ответ. Она зарывается лицом в его шею, и Регулус чувствует, как слезинка скользит по его коже. — Так гораздо лучше, — шепчет она. А затем, после короткой паузы, — Только Эвану не говори.  Они смеются. Глухо, всхлипывая, цепляясь за эту смешную, нелепую надежду.  И Регулус чувствует себя чуть-чуть лучше. #### Первый час Джеймс возится с цветами. Переставляет корзину для пикника. Раскладывает и перекладывает тарелки, закуски, куски хлеба в плетёной корзине.  Второй час Джеймс ставит пластинку. Напевает Леонарда Коэна — слов он не знает, но слушать всё равно приятно. Грустно, как и предупреждал Регулус. Но Джеймсу это нравится, потому что Регулусу это нравится.  Третий час Джеймс просит комнату внести изменения. Он считает, что эта стена слишком яркая, а тот диван — слишком узкий, а ковёр не той текстуры, что ему нужна.  В три утра Джеймс ломается.  Регулус не придёт.  Это накатывает внезапно, хотя он должен был быть к этому готов. Регулус никогда не опаздывает. Единственный раз, когда он опоздал — в первую ночь после Рождества — он задержался на час. Не на два. Не на три. Тем более не на четыре.  Регулус не придёт.  Оказывается, у Джеймса ещё остались слёзы. И он плачет. Сидя на ковре, среди нелепого изобилия еды и напитков, он плачет. Пластинка Леонарда Коэна крутится, хриплый голос заполняет комнату, и Джеймс плачет. Над ним — небо, которое он попросил. Копия потолка Большого зала, чтобы они могли видеть звёзды. Оно мерцает, наблюдает. А Джеймс плачет.  Регулус не придёт.  Рассвет пронзает ночную синеву копьями розового и оранжевого, изгоняя звёзды. Солнце застаёт Джеймса, свернувшегося на полу. Озябшего. Одинокого.  Регулус не пришёл.  — Джеймс?  Кто-то у двери. Джеймс моргает, медленно поднимается. Всё болит, но на долю секунды его сердце взмывает вверх. Никто не может найти эту комнату, если он сам того не захочет.  — Рег? — его голос сух и охрип.  Дверь открывается, и в проёме появляется силуэт. Темноволосый парень с прекрасными глазами. Высокие скулы, резкие очертания челюсти. Сириус и Регулус похожи. Не близнецы, но достаточно схожи.  Джеймс однажды перепутал их. Когда был в бреду от лекарств и боли. А может, не перепутал? Кажется, он знал. Даже тогда. Сириус и Регулус. Их различия и сходства. Это было в самом начале, но уже тогда, где-то глубоко внутри, он чувствовал. Тогда он ещё не влюбился. Ещё не знал вкус Регулуса, изгиб его тела, тепло его рук. Но душа узнала это прикосновение. Узнала ту самую, едва заметную нежность.  Джеймс не думает, что мог бы перепутать их теперь. И не хочет. Парень у двери — не Регулус.  — Бродяга, — жалобно произносит Джеймс. Голос слабый, сломленный.  — Он не пришёл? — спрашивает Сириус, пересекает комнату и помогает Джеймсу подняться.  Джеймс позволяет. А что ещё ему остаётся? Надо вставать. Надо продолжать пытаться.  — Может, он подумал, что я не приду, — говорит Джеймс. — Я не видел его за ужином. Я… Может, он думает, что я всё ещё злюсь. Наверное, решил, что нет смысла приходить. Подумал, что меня тут не будет. Правда?  К счастью, Сириус не лопает этот хрупкий пузырь. Джеймс понимает, что он в отрицании, но пусть. Так лучше.  — Да, — мягко говорит Сириус. — У него же нет карты, чтобы проверить, где ты, да?  — Ага, — соглашается Джеймс. Из него вырывается короткий вздох, который хотел бы стать всхлипом, но не может, потому что все слёзы уже выплаканы. А потом, — Он просто не знал, что нужно прийти. Мне стоит его найти. Я пойду его искать. Да.  — Не сейчас. Придётся подождать до вечера. Прости, Сохатый, — говорит Сириус. — Вот почему я тебя ищу. У Кингсли завтра задание, так что он перенёс нашу тренировку на сегодня. Нам надо идти.  — Что?  — Хогсмид. Тренировка с Кингсли. Надо идти.  Где-то на границе сознания Джеймс задумывается, стоит ли ему в таком состоянии держать в руках палочку и применять боевые заклинания. Но он не знает, как объяснить это Сириусу. Не знает, как сказать «нет» Ордену.  И он идёт. Следует за Сириусом, поднимается в спальню. Натягивает маггловскую одежду. Позволяет Питеру запрыгнуть в карман крысёнышем. Плащ скрывает его и Сириуса. Римус идёт рядом, с книгами в руках, будто направляется в библиотеку.  Проход тёмный и влажный, пахнет шоколадом — за другой его стороной ждёт Сладкое королевство. Они прячут плащ в нише, Питер принимает свой обычный облик, и четверо мальчишек направляются в деревню.  Обычно Джеймсу это нравится. Он чувствует, что делает что-то важное. Что приближает светлое будущее. Это всего лишь тренировка, но тренировка для вступления в ряды бойцов Ордена. Для того, чтобы стать героем. Чтобы спасать людей.  Обычно это наполняет его азартом, захлёстывает мечтами о мире, в котором они победили и могут быть счастливы. Иногда, в особенно хорошие дни, Джеймсу нравится сравнивать ощущение от входа в тренировочный зал штаб-квартиры Ордена в Хогсмиде с выходом на поле перед матчем по квиддичу. Он чувствует себя неуязвимым.  Но сегодня он чувствует себя дураком.  Никакая тренировка в мире не поможет ему спасти единственного человека, которого он хочет спасти больше всего. Всего одного. Шестнадцатилетнего парня с осторожной улыбкой и тёмно-зелёными глазами, сияющими ярче, чем звезда, в честь которой его назвали. И Джеймс не может его спасти.  Какого чёрта он здесь? Ради чего всё это?  — Спасибо, что пришли так быстро, парни, — говорит Кингсли. — У нас мало времени, но мы не хотели отменять занятие. Через три месяца вы окончите школу. — Что… что будет потом? — нервно спрашивает Питер, теребя рукава.  — Вы получите инструкции для участия в первом официальном собрании, — объясняет Кингсли. — А дальше, в зависимости от ситуации, вам начнут поручать задания.  — Какие именно задания? — спрашивает Римус. Он не выглядит нервным. Голос спокойный, даже с оттенком любопытства.  — Как я уже сказал, зависит от ситуации. Вас не бросят сразу же в самое пекло, парни. Простите, что разочаровываю, но первое время вам, скорее всего, придётся заниматься поручениями, — Кингсли качает головой. — Мы не можем себе позволить не использовать ваши ресурсы, но будь я проклят, если отправлю подростков на передовую.  — Мы уже были на передовой, — возражает Сириус. — С чего вдруг такая осторожность, Кингсли? С каких пор ты так переживаешь?  Кингсли вздыхает, уставший до мозга костей, и смотрит на них всех по очереди.  — Два дня назад мы потеряли одну из Эбботов. Ей было двадцать. Двадцать. Слишком мало.  Джеймс сглатывает и отводит взгляд. Когда люди умирают, кажется немного нелепым, что он устраивает истерику из-за разбитого сердца, не так ли? Только вот… боль никуда не уходит. Она всё так же рвёт его на части.  А мир продолжает вращаться.  — Мне жаль, — тихо говорит Сириус.  Проведя рукой по голове, молодой аврор пожимает плечами.  — Такова жизнь. Война — штука жестокая и несправедливая, она каждый день забирает людей.  — Ну что ж, — говорит Римус, доставая палочку. — Тогда давайте сделаем так, чтобы на этот раз она забрала больше тех, кто стоит по ту сторону, чем наших, да?  Кингсли усмехается и тоже достаёт палочку.  — Хорошо сказано, парень. Начнём.  По традиции, они начинают с защиты. Отрабатывают щиты, и Кингсли даёт Римусу вести тренировку — он действительно хорош в этом. Джеймс не может сосредоточиться, его щиты то и дело ломаются. Разбиваются вдребезги, когда аврор отправляет в него что-то сильнее обычного сглаза.  Когда его шестой щит разлетается в пыль от оглушающего заклинания, и Джеймса швыряет на стену, Кингсли останавливает занятие.  — Где ты, Поттер? — резко спрашивает он.  — Что ты имеешь в виду?  Джеймс встречает его гневный взгляд, с трудом поднимаясь на ноги. Затылок ноет от удара о стену. К вечеру там наверняка будет шишка.  — Ты не здесь, — говорит Кингсли. — И если бы это был настоящий бой, ты бы раз десять уже был бы мёртв.  — Но это ведь не настоящий бой, да? — Джеймс огрызается сильнее, чем хотел. Сириус, Римус и Питер переглядываются с тревогой. Кингсли не реагирует, делает шаг к Джеймсу, но голос его остаётся спокойным, выверенным.  — Это неважно. Ты тренируешься так, будто это происходит на самом деле, или не тренируешься вовсе, — говорит он. — Это не игра, Поттер.  — Я знаю.  — Правда? Потому что ты очень рассеян. А рассеянность на поле боя означает смерть. Твою. И твоих друзей.  Джеймс вздрагивает, бросает взгляд на Сириуса, Римуса, Питера. Стыд обжигает его изнутри, подступает к горлу, заливает щёки жаром. Кингсли прав. Джеймс это понимает.  — Ещё раз, — велит Кингсли. — Щит вверх.  Джеймс старается изо всех сил. Создаёт щит, цепляется за реальность, пытается удержаться в настоящем. Бесполезно. Мысли ускользают обратно в замок. К Регулусу. Что он делает? В порядке ли он? Так же ли расстроен, как Джеймс, или ему всё равно?  Кингсли атакует. Щит трескается, и Джеймса снова отбрасывает через всю комнату. На этот раз ему не везёт — он падает неудачно. Инстинктивно пытается смягчить удар, неосмотрительно выбрасывает руку вперёд. Ошибка.  Отчётливо раздаётся хруст костей. Немного похоже на треск дров в камине. Этого не должно было случиться. У Джеймса достаточно силы, чтобы удержать вес вдвое больше. Он крепкий, здоровый, не раз падал с метлы с куда большей высоты и оставался невредимым. Но иногда дело не в силе. Лёгкий удар в нужное место может вызвать трещины даже в самой прочной конструкции.  Кость, соединяющая руку с кистью, ломается пополам, острые осколки прорывают кожу и выходят наружу. На несколько долгих секунд никто не говорит ни слова. Затем Питер сгибается и его выворачивает, а Римус и Сириус бросаются вперёд.  — Чёрт, — выдыхает Джеймс, сквозь боль, жгучую и настойчивую, растекающуюся по руке.  — Не смотри, — твёрдо говорит Римус.  Джеймс тут же смотрит. Видит белизну собственной кости, прорывающейся сквозь плоть, алую кровь, стекающую по коже. И теряет сознание. *** Джеймса уже несут через поле для квиддича, когда он приходит в себя, — Сириус с одной стороны, Римус с другой. Впереди бежит Питер, его фигура быстро исчезает в замке.  Джеймс, сбитый с толку, пытается спросить, что происходит, но всё, что у него выходит, — это глухой стон боли. Сейчас он бы предпочёл, чтобы ему просто отрубили всю руку, лишь бы не чувствовать этого пылающего, разрывающего мучения сломанных костей и пробитой плоти.  — Всё в порядке, — успокаивающе говорит Сириус. — Мы скажем Поппи, что ты упал с метлы. Пришлось идти отсюда, чтобы история выглядела правдоподобно. Приказ Кингсли.  А. Ну, в этом есть смысл, думает Джеймс. Хотя он вообще ни в чём сейчас не уверен — его разум будто завяз в густой грязи и тщетно пытается сквозь неё пробраться. Где-то на грани сознания он понимает, что всему виной, вероятно, потеря крови.  Суббота, время перед обедом, поэтому коридоры почти пусты. Все либо учатся, либо отдыхают в своих гостиных. И Джеймс этому рад — меньше всего ему сейчас нужны ненужные зрители.  Сириус и Римус волокут его вверх по первой лестнице и сталкиваются лицом к лицу с группой парней. Джеймс слышит, как Сириус тихо ругается.  — Что, блядь, с ним случилось?  Джеймс моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на говорящем. Ему требуется секунда, чтобы опознать светлые волосы и полные губы. Эван Розье.  — Уступите дорогу, — ровно говорит Римус. — Нам в больничное крыло.  Розье отступает сразу же, увлекая за собой Барти Крауча. Но вместе с ними здесь и Долохов с Мальсибером. Эти двое, напротив, не двигаются с места, вставая поперёк коридора.  — А если нет? — ухмыляется Долохов.  Его взгляд падает на искалеченную руку Джеймса, которую тот судорожно прижимает к груди. Кисть безвольно свисает с изломанного запястья, кровь струится из рваной раны, где обломки костей пробили кожу. Свитер Джеймса уже насквозь пропитан алым.  — Да брось, Анто, — вмешивается Крауч. — Это выглядит ужасно. Пусть идут.  — Ты тут не решаешь, Крауч.  — К чёрту это, мы уходим, — бросает Розье, дёргает Крауча за руку, и оба бегом исчезают вниз по лестнице.  — Трусы, — цедит Долохов, доставая палочку. — Давайте-ка немного повеселимся.  — Ты можешь стоять сам? — шепчет Сириус Джеймсу.  Тот слабо качает головой. Его ноги едва выдерживают тот вес, что Сириус позволяет ему держать. Если друг отпустит, он рухнет на пол.  — Я разберусь, — тихо говорит Римус, выскальзывая палочку из кармана. Проклятие Долохова с треском разбивается о щит Римуса, не причинив никакого вреда. Тот моргает, сбитый с толку, не понимая, почему его заклинание не сработало — и этого мгновения Римусу хватает, чтобы устроить настоящий хаос.  Развернувшись к двум ублюдкам, преграждающим им путь в больничное крыло, Римус произносит:  — Я лично сообщу об этом Дамблдору. А ещё снимаю с каждого из вас по сто баллов за вопиющую жестокость и отказ в помощи ученику, которому очевидно требуется срочная медицинская помощь. И, — добавляет он, скалясь в том, что должно было бы быть улыбкой, но выглядит слишком пугающе, чтобы называться таковой, — я ещё и получу от этого удовольствие.  Проклятие сначала достаётся Долохову. Римус накидывает на него связывающее заклинание, а следом — мощное проклятие конъюнктивита. Мальсибер судорожно тянется за палочкой, но Римус выбивает её из рук, после чего тут же призывает верёвки, которыми его связывает. В завершение конъюнктивит настигает и его.  Спрятав палочку, Римус помогает Сириусу получше распределить вес обмякшего Джеймса, после чего бросает взгляд на двух барахтающихся слизеринцев.  — Больничное крыло вон там. Думаю, оно вам тоже пригодится, — произносит он, перешагивая через их тела и совсем не случайно наступая каблуком прямо Долохову на ладонь.  Джеймс то впадает в беспамятство, то вновь приходит в себя. Вот они поднимаются по лестнице. Вот уже стоят перед дверью в больничное крыло. А потом он уже лежит в кровати, а Поппи неодобрительно цокает языком, осматривая его руку.  — Выпейте это, мистер Поттер, — говорит она, протягивая ему бутылочку с зельем.  Его единственная рабочая рука дрожит так сильно, что Сириус забирает пузырёк и помогает ему.  На вкус зелье отвратительное, как и большинство лекарств, но, когда он с трудом проглатывает последнюю каплю, туман в голове начинает рассеиваться. Джеймс моргает, зрение слегка проясняется. Поппи установила вокруг его локтя нечто вроде белого экрана, похожего на маленький зонт, закреплённый на его руке. Он заслоняет обзор, так что Джеймс не видит, что именно она делает с его запястьем. Он также ничего не чувствует, вероятно, благодаря полному обезболиванию.  Римус, стоящий по другую сторону этого зонта, выглядит так, словно его вот-вот вывернет. Но, несмотря на явную бледность, упрямо наблюдает за тем, что делает Поппи. Джеймс подозревает, что Римус пытается запомнить основы лечения перед тем, как их окончательно захлестнёт война. Неплохая идея.  — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Сириус, придвигая стул, чтобы сесть рядом, пока медсестра заново собирает из плоти и кости что-то похожее на руку Джеймса.  — Гораздо лучше, — отвечает тот. — Я больше ничего не чувствую.  — Это хорошо.  — Где Питер?  — Он первым забежал сюда, чтобы предупредить Поппи, что ты на подходе, — говорит Сириус. — А потом отправился передать сообщение Дамблдору. От Кинга.  — Что ты сказал Кингсли? — спрашивает Джеймс, морщась.  Теперь, когда боль утихла, снова накатывает стыд. Он не должен был быть таким идиотом. Таким ребёнком. Надо было сказать Кингсли, что сегодня он не в состоянии тренироваться. Но когда они окажутся там, на войне, кого это будет волновать? Пожиратели смерти не остановятся только потому, что Джеймсу сегодня слишком грустно или он недостаточно сосредоточен. — Только то, что у тебя была тяжёлая ночь. Он сказал, что это нормально. Такое случается, — отвечает Сириус. — А ещё сказал, что нам надо стать жёстче. Ошибка вроде этой в бою нас убьёт. Но мы это и так знали.  А знали ли? Джеймс задумывается. Действительно ли они это понимают? Одно дело — осознавать опасность теоретически, и совсем другое — оказаться в самой гуще сражения. Он вспоминает ужас атаки в новогоднюю ночь, тела, бешеный прилив адреналина, инстинкты, берущие верх. В конце концов, если они справились тогда, значит, смогут и снова, верно?  — В следующий раз я сделаю лучше, — твёрдо говорит Джеймс.  Сириус открывает рот, собираясь ответить, но в этот момент дверь больничного крыла с грохотом распахивается, заставляя всех вздрогнуть. Даже Поппи поднимает голову от его руки.  — Мистер Снейп! — вскрикивает она. — Что... О, носки Мерлина! Что с ними случилось?!  Снейп входит в больничное крыло, выглядя ещё бледнее, чем обычно. Его палочка парит в воздухе перед ним, удерживая заклинанием левитации Мальсибера и Долохова. Оба выглядят так, будто прошли через настоящий ад.  Как бы то ни было, между тем моментом, когда Римус оставил их в коридоре, и сейчас, Долохова и Мальсибера кто-то весьма безжалостно искромсал.  Они точно не покинут больничное крыло в ближайшее время. У Долохова… сморщились уши? Это выглядит жутковато. У Мальсибера явно сломан нос — кровь стекает по лицу, капая на пол. Джеймс переводит взгляд на тело Долохова, но тут же отворачивается, чтобы не выплеснуть содержимое желудка. Его нога сломана, и кость торчит наружу точно так же, как недавно у него самого. А стопа Мальсибера смотрит в совершенно неправильном направлении.  — Ебаный ад, — выдыхает Сириус.  — Мистер Снейп!  — Я не знаю, — быстро говорит Снэйп, его глаза расширены. — Я нашёл их внизу лестницы, когда выходил из подземелий. Возможно, они с кем-то подрались… или упали? Я не знаю, мадам Помфри, но им срочно нужна помощь.  — Пожалуйста, положите их на те кровати, — велит Поппи. Она смотрит на руку Джеймса, затем на Римуса. — Мистер Люпин, думаете, справитесь с тем, чтобы закончить сшивать кожу?  Римус колеблется, но Джеймс отвечает за него:  — Да. Римус справится. Я ему доверяю. Идите, помогите им.  Поппи бросает на Джеймса взгляд с тенью одобрения, затем быстро уходит, чтобы заняться слизеринцами. Годрик знает, что сейчас им помощь нужна больше, чем ему.  Спустя примерно час, закончив основную часть сборки тел двух пострадавших, Поппи возвращается, чтобы проверить Джеймса. Оценив работу Римуса, она удовлетворённо кивает и объявляет его свободным. Но перед уходом вручает ему ещё одну бутылку отвратительного зелья — оказывается, восполняющего кровь — и велит выпить его за ужином.  Когда экран-зонт наконец убирают, Джеймс бросает взгляд на свою руку — и она выглядит как новенькая. С облегчением он сползает с кровати, благодарит Поппи и выходит из больничного крыла вместе с друзьями.  К его радости, у двери их уже ждёт Питер с полной охапкой еды и сладостей, которые он явно стащил из кухни. — Мне так жаль за Мальсибера и Долохова, — тут же выпаливает Питер. — Их не было в коридоре, когда я бежал мимо в больничное крыло.  — Всё нормально, Пит, — отвечает Джеймс, дотягиваясь за лакричной палочкой. — Римус с ними разобрался.  — Не только Римус, — тихо добавляет Сириус.  Джеймс бросает на него взгляд и замечает, что Римус тоже смотрит на Сириуса, нахмурившись в задумчивости. Прежде чем Джеймс успевает что-то сказать, Римус кивает.  — Да, я тоже так думаю.  — Думаешь что? — сбитый с толку, спрашивает Джеймс.  — Пит, у тебя карта с собой? — спрашивает Сириус.  Не говоря ни слова, Питер передаёт ему свёрнутый кусок пергамента. Все четверо находят ближайшую нишу, усаживаются в неё, передавая друг другу еду, пока Сириус касается карты палочкой и начинает искать кого-то.  Когда он находит, то передаёт карту Джеймсу.  — Лестница на седьмой этаж.  Даже если бы Сириус не сказал, Джеймс всё равно нашёл бы Регулуса на карте. Он всегда находит. Безошибочно. Как будто его глаза не способны обработать ничего другого, пока он не проверит сначала эту единственную метку.  И осознание накрывает его мгновенно.  — Вы думаете, что он… Мальсибера и Долохова?  Римус кивает, выглядя даже немного впечатлённым.  — Почти уверен. Барти и Эван его друзья. И они знают про вас с Сириусом, верно? Бьюсь об заклад, они побежали за Регулусом.  — Он немного перестарался, — пробормотал Сириус, передёрнув плечами. — Хотя они того заслуживали.  Римус долго смотрит на него. В этом взгляде есть что-то жёсткое, что-то яростно защитное. И что-то ещё. Что-то по-настоящему опасное. Вспышка той жестокости, которую Римус был бы готов обрушить на любого, кто причинит Сириусу вред. И не в первый раз Джеймс думает, что в другой жизни, в другой вселенной, Римус и Регулус могли бы стать друзьями.  — Я пойду его найду, — говорит Джеймс, снова глядя на карту, только чтобы обнаружить, что метка исчезла.  На мгновение его охватывает паника, и он снова пробегает глазами карту. Лили и Пандора сидят вместе в нише на четвёртом этаже, он отмечает где-то в уголке сознания. Но Регулуса нигде нет.  А потом Джеймс понимает. Регулус, должно быть, зашёл в Выручай-комнату. Она не отображается на карте, так что это единственное объяснение. Поднимаясь на ноги, он передаёт карту Питеру.  — Можешь сделать мне одолжение, Пит? Скажи Олив, чтобы собрала команду завтра на дополнительную тренировку, раз у меня свободный день, — говорит Джеймс. — По воскресеньям никто не тренируется, так что поле будет в нашем распоряжении.  — Без проблем, — кивает Питер. — Во сколько? И если ты скажешь что-то раньше девяти, я лично отправлю тебя обратно в больничное крыло.  Сириус и Римус прыскают. Джеймс закатывает глаза, но сдаётся:  — Десять утра подойдёт.  Оставляя друзей позади, он направляется через замок. Он не может вспомнить, чтобы когда-либо встречался с Регулусом днём. Сейчас середина дня, чуть после обеда. Пока он идет по коридорам и поднимается по лестницам к седьмому этажу, окна заливает солнечный свет, бросая на стены мягкие тени. Как только Джеймс оказывается достаточно близко, на стене появляется дверь в Выручай-комнату, и его в лёгких застывает дыхание. Сердце бьётся так яростно, будто предвкушает битву.  Регулус здесь, чтобы драться или мириться? А может, и то, и другое? Джеймс согласен на любое из этих условий. Что бы Регулус ни хотел ему дать, он возьмёт. Лучше пусть Регулус кричит на него, чем оставляет в той пустой тишине, что была прошлой ночью. Оскорбления лучше безразличия. Чтобы их произносить, хотя бы нужно быть рядом.  Чувствуя необоснованную нервозность, Джеймс поворачивает ручку и входит в комнату.  Внутри ничего не изменилось со вчерашнего вечера. Едва он переступает порог, его уши улавливают мягкий перебор гитарных струн The Boxer Саймона и Гарфанкела, и в груди что-то болезненно сжимается. В камине лениво потрескивают невысокие языки пламени. Перед ним сидит Регулус, лениво сжимая в пальцах сигарету.  Он, как всегда, весь в чёрном, пристально наблюдает за тем, как горит дерево. Джеймс приближается, не зная, что делать. Отблески огня резко подчеркивают скулы Регулуса, и на мгновение Джеймс теряет дар речи.  Регулус красив. Пугающе красив. И Джеймс понимает, что не будет ни одного дня, когда он посмотрит на него и не будет снова этим поражён. Казалось бы, он исцеловал каждый дюйм этого лица, и эффект должен был бы притупиться, но нет.  И не притупится. Никогда. Нельзя привыкнуть к такой трагической красоте, как у Регулуса, можно только смотреть, восхищаться, боготворить, если повезёт, и он позволит.  Щёлкнув пальцами, Регулус выбрасывает окурок в огонь и поднимается на ноги. Впервые с тех пор, как Джеймс вошёл, он поворачивается к нему лицом.  — Перестань калечить себе руки, — говорит Регулус. — Из-за этого мне приходится делать по-настоящему безрассудные вещи. Так что прекрати.  — Приходится? Кто тебя заставляет? — Джеймс хмурится, сбитый с толку.  — Я. Я ничего не могу с этим поделать, — спокойно отвечает Регулус.  — Значит, это ты… с Мальсибером и Долоховым?  Тревожно осознавать, насколько сильно Джеймса это заводит. Отвратительно, правда. Но он ничего не может с этим поделать. Ему это нравится.  — Это правда то, о чём ты хочешь сейчас говорить? — Регулус приподнимает бровь.  Джеймс устало потирает глаза, задвигая очки повыше.  — Нет. Не знаю. Просто… Ты не пришёл прошлой ночью.  Лицо Регулуса становится чуть мягче.  — Я не знал, что ты был здесь.  — Да… Наверное, стоило тебя предупредить, — Джеймс вдруг смущается. Он слишком привык к тому, что у них есть карта. Легко забыть, что нормальные люди не могут просто в любой момент узнать, где находится кто-то ещё.  — Зачем ты здесь был?  — Ждал тебя.  — Зачем? — настаивает Регулус. И Джеймс понимает. Регулусу нужно знать, что Джеймс больше не будет говорить о будущем. Что он не станет давить. Потому что Регулус уже дал понять, что не готов, и теперь, когда он немного успокоился, Джеймс это осознаёт. Он на целый год младше, а когда ты ребёнок, год — это большая разница. В сентябре Регулус возвращается в Хогвартс, и для него это не так срочно.  — Я подумал о том, что ты сказал, — начинает Джеймс. — О том, что не готов. И… знаешь, я понял. Думаю, понял. Я не собираюсь врать и делать вид, что не думаю об этом, потому что думаю. Но я не буду давить. Я просто… Этот день без тебя был ужасен, Рег. Худший день в моей жизни. Я скучал по тебе. Я не хочу скучать.  — Мне это тоже не понравилось, — мягко говорит Регулус.  — Ага. Хорошо. Тогда, может, просто… будем продолжать? Посмотрим, как пойдёт? А потом поговорим, когда придёт время? Когда я сдам ЖАБА? Когда ты сдашь ЖАБА?  В глазах Регулуса что-то мелькает — что-то невыразимо грустное. На мгновение, и тут же исчезает. Джеймс даже не уверен, что ему это не показалось.  — Я не оставлю свою семью, — твёрдо говорит Регулус. — Ни сейчас, ни когда-либо. Если ты не можешь с этим смириться, нам лучше оставить всё как есть.  — Нет, нам лучше так не делать, — возражает Джеймс. — В том, что мы не вместе, нет ничего хорошего.  — Джеймс…  — Послушай, я понимаю. Они твоя семья. Я понял, — говорит он, и сердце бешено колотится. Потому что когда-то и Сириус говорил, что никогда не уйдёт. А потом передумал. Джеймс верит, что всё, что ему нужно, — это терпение. Показать Регулусу, какой может быть жизнь без Блэков. Это требует времени.  — Я… я не знаю, Джеймс, — шепчет Регулус, растерянно глядя на него.  — Эй, — Джеймс делает шаг ближе. Всего один, чтобы не спугнуть его. — Всё в порядке. Мы разберёмся. Я обещаю, не буду давить. День за днём, хорошо? Если… если ты всё ещё хочешь быть вместе. Здесь. Нам не обязательно сейчас думать о том, что снаружи. Так что не будем.  Молчание затягивается. Регулус смотрит на него своими глубокими, прекрасными зелёными глазами. Джеймс видит, что он размышляет, но прочитать мельчайшие эмоции на его лице невозможно. Регулус слишком хорошо их скрывает, и остаётся только ждать. Ждать и надеяться.  — Хорошо, — наконец отвечает Регулус. И с Джеймса словно спадает тяжесть. Слава Мерлину. Регулус чуть наклоняет голову, будто замечая облегчение во взгляде Джеймса, и добавляет:  — Хорошо. Так и сделаем. День за днём. Но я ничего не обещаю.  — Это нормально. Никаких обещаний. Только мы. Здесь. День за днём.  Регулус делает шаг вперёд, затем ещё один, двигаясь так грациозно, что Джеймс зачарованно следит за каждым движением. За тем, как вытягиваются его ноги, как изгибается талия — чёрт, эта талия создана для грёбаного греха — как безупречно выверен каждый его шаг.  И как только Регулус оказывается в пределах досягаемости, руки Джеймса сами собой тянутся вперёд, пальцы цепляются за чёрную ткань его рубашки. Прямо на талии.  Джеймс притягивает его ближе, прижимается лбом к его лбу.  — Давай больше так не будем. Никогда, — хрипло шепчет он. — Оказывается, я вообще не умею существовать, если ты меня не любишь.  Пальцы Регулуса зарываются в его волосы, мягко царапая кожу.  — Джеймс, — говорит он с невыразимой серьёзностью, — даже когда мы ругаемся, даже когда я веду себя так, будто… — Он сглатывает.  Джеймс на мгновение касается его губ своими.  — Всё в порядке. Я знаю. Тебе не нужно… — Un jour, je trouverai les mots pour te dire ce que je ressens. Tu ne seras pas là pour les entendre, mais je le dirai à la nuit et ferai comme si tu étais toujours avec moi, — выпаливает Регулус.  — Что это значит? — спрашивает Джеймс, чувствуя, как слабеют колени, как ускользает самоконтроль.  То, как губы Регулуса складываются вокруг французских звуков, заставляет Джеймса хотеть умереть. Это слишком, слишком сексуально, чтобы он мог делать что-то иное, кроме как прижиматься к его телу, цепляться за него, ощущая кровь, бешено стучащую в ушах.  — Это значит «спасибо» за то, что ты понимаешь, что если я не могу сказать что-то вслух, это не значит, что этого нет, — объясняет Регулус, улыбаясь, прежде чем снова соединить их губы.  Они целуются медленно, смакуя каждое скользящее касание губ, каждое осторожное движение языка. Джеймс не был уверен, что когда-нибудь снова выпадет шанс это сделать. Но сейчас он здесь, делает это — и чёрт побери, сделает так, чтобы насладиться каждым мгновением сполна.  Музыка плывёт вокруг них, а огонь продолжает гореть. Джеймс целует Регулуса, и Регулус целует Джеймса, и долгое, долгое время это всё, что они делают. Закрытые глаза, сплетённые губы, пальцы, изучающие каждую линию, каждую кривизну.  Первым отстраняется Регулус, чтобы вдохнуть. Затем проводит вдоль челюсти Джеймса, касаясь губами места под его ухом. Легко кусает его зубами, и Джеймс резко вдыхает, пальцы сжимаются, один зарывается в волосы Регулуса, другой скользит вниз, охватывая округлость его ягодицы.  Мягким рывком Регулус требует большего доступа к шее, и Джеймс послушно запрокидывает голову. Его глаза прикрываются, когда язык Регулуса скользит по нему, оставляя укусы, пробирая жаром. Джеймсу не требуется много времени, чтобы впасть в отчаянное желание.  Следующий поцелуй совсем не такой. Он не мягкий, не медленный. В нём жадность, требовательность, и следом за ним идут руки, срывающие с них одежду. Джеймс хватает Регулуса и ведёт его к кровати. Они падают на неё вместе — сначала Регулус, затем Джеймс.  Заворожённый, он проводит ладонью по коже Регулуса. Такой гладкой, такой совершенной. Несколько шрамов. Но Джеймс не спрашивает. Он знает, откуда они. Знает, что не может стереть прошлое. Но он может любить его сейчас, любить его каждый день после этого и показать, что боль больше не обязательна.  — Когда я впервые вошёл в комнату и увидел тебя, я лишился дара речи, — шепчет Джеймс, ведя пальцами по рёбрам Регулуса, наблюдая, как за его прикосновением пробегают мурашки.  Регулус ловит его руку, подносит к губам. И когда его язык касается пальца, только что пробежавшего по его телу, из Джеймса вырывается совершенно непристойный звук.  — Перестань разговаривать, — говорит Регулус, отпуская его руку и набрасываясь с поцелуем.  Джеймс прикусывает его нижнюю губу, и в ответ бедра Регулуса дёргаются вверх. Они оба стонут в унисон. Регулус тянет его за волосы, затем облизывает путь от губ к ключице, углубляя язык в её впадину.  Они касаются, двигаются, теряются друг в друге. Всё становится горячим, липким, но никто не отстраняется. Между ними сегодня существует молчаливое согласие — растянуть этот момент как можно дольше. Они не хотят, чтобы это заканчивалось.  Да и зачем, если впереди у них целый вечер, вся ночь, и они могут делать это снова и снова, сколько захотят? Они думали, что потеряли друг друга, и теперь, испытывая облегчение, не хотят разжимать рук.  Джеймс снова целует Регулуса, и тот резко подаётся вперёд, обхватывая его талию ногами. Джеймс садится на кровать, а Регулус цепляется за него, держась так, будто не собирается отпускать никогда.  Дыхание тяжёлое, прерывистое. Джеймс чуть отстраняется, совсем немного — ровно настолько, чтобы заглянуть своему парню в глаза. Зелёный почти исчез, затопленный темнотой желания.  — Чего ты хочешь, Рег?  — Тебя, — отвечает он без колебаний, чуть ошеломлённо, будто не вполне владеет собой. — Только тебя, Джеймс. Всегда тебя.