Only the Brave \ Только для храбрых

Дым забивает легкие, наполняет их жгучей болью, и Регулус в который раз задается вопросом, не стоит ли ему бросить курить. Но сейчас он на взводе, а это помогает. Поэтому он игнорирует хриплый кашель, дерет горло и делает еще одну затяжку.  Напротив него сидит Римус, тоже курит и выглядит так, будто его вот-вот вывернет. На нем джинсы и свитер, видимо, его постоянная униформа. Человек простых привычек. Сигареты, виски, маггловская музыка и свитера.  Регулус лениво отмечает, что они ему идут.  Они ждут вызова на собрание, где будут обсуждать нападение. Операция прошла успешно, они смогли провести Снейпа и нескольких зельеваров внутрь, и яд сделал свое дело. Главный редактор Ежедневного пророка мертв, вместе со многими другими, кому не повезло оказаться на том приеме.  Но и потери были серьезными. Риддл, конечно, не слишком этим обеспокоен, для него имеет значение только его собственная жизнь, но Пожиратели смерти потрясены. Орден Феникса сработал слишком слаженно, и это оказалось куда большей проблемой, чем кто-либо ожидал.  — Ты уверен, что Сириус жив? — спрашивает Римус, не в первый раз. — И Джеймс?  — Да, Римус, — отвечает Регулус, закатывая глаза. — Они в порядке. В Министерство они не попали.  Эта часть плана была самой сложной. Они с Доркас устроили все так, чтобы ее не заподозрили, но и чтобы никто из их людей не попытался броситься внутрь спасать жертв.  Гребаные герои.  Это одна из причин, по которой он отказался от маски. Он должен был быть замечен, найден теми, кто действительно важен. Должен был сделать так, чтобы его сражение произошло на краю линии, а не ближе к Министерству, чтобы у них просто не осталось времени рвануться внутрь.  Вторая причина в том, что Беллатриса никогда не носит маску, и Регулус не собирался давать ей возможность считать это какой-то привилегией. Все и так знают, что Лорд Блэк сражается на стороне Волдеморта.  Этот бой был одним из самых напряженных в его жизни. Сражаться, одновременно отдавая Доркас инструкции через кольцо, задача не из легких. А еще его дико бесит, что Марлин его задела. Ничего серьезного, раны уже зажили, но все же. Если бы он не был так вымотан и отвлечен, она бы не смогла его ударить.  Да и плевать. Марлин, это забота Доркас, и Регулус не будет к ней прикасаться. По крайней мере, он в долгу перед Доркас за это. Последний раз, когда он говорил с ней через кольцо, она сообщила, что они в больнице. У Джеймса травма ноги, у Доркас выбиты зубы и внутреннее кровотечение. Сириуса тоже пришлось проверить, у него ожог на руке, внутреннее кровотечение, но в целом они приходят в норму.  — Ты должен был взять меня с собой, — говорит Римус, еле сдерживая злость. Он бесился с самого момента, как Регулус вернулся, оставляя за собой кровавый след на паркетном полу. — Я мог бы помочь.  — Ты бы только отвлек тех, кого мы пытались спасти, — отрезает Регулус. — Тебе нужно следить за оборотнями. Это было не твое сражение. Мы уже обсуждали это.  — Не могу поверить, что ты сражался с Сириусом, — стонет Римус. — Лучше я, чем Риддл, — говорит Регулус, приподняв бровь. — Я всего лишь чуть-чуть его покалечил. Римус бросает на него мрачный взгляд. — Но Джеймса ты не тронул. Лицемер. — Джеймс уже был ранен, — отвечает Регулус, не отводя глаз. — Беллатриса вырвала кусок мяса из его бедра. — Ну конечно, именно так все и было, — бормочет Римус, тушит сигарету и тут же прикуривает новую. Регулус усмехается. Он прекрасно помнит тот момент. Разорванное бедро, на которое раньше у него текли слюнки. Оно и сейчас чертовски привлекательно, но стоило его взгляду задержаться на очертаниях Джеймса, как нутро скрутило узлом, а в голове зазвучал голос, напоминая, зачем он здесь. Его цель. Его путь наверх. К власти. — Ты убьешь Беллатрису за то, что она тронула Джеймса? — спрашивает Римус, слегка склонив голову. Регулус ухмыляется, лениво взмахнув рукой. — У меня есть множество причин убить ее. Если тебе станет легче, можешь добавить эту в список. — Значит, Беллатриса уже в списке? — Всегда была. Римус усмехается — низко, хищно. — А Барти и Эван? — Они должны были следовать протоколу и отходить к своей точке выхода, — отвечает Регулус. Он пытался за ними присматривать, но они сражались в другой части улицы, слишком далеко, чтобы он мог видеть. Пока что он не знает, как у них там все прошло. Регулус добавляет: — У них нет меток, так что их не ждут на собрании. Это было их испытание. Теперь они должны отчитаться перед Люциусом. Воцаряется тишина. Потом Римус чуть наклоняет голову: — Они не знают, что ты пошел против Лорда, да? — Нет, — спокойно отвечает Регулус. — Темный Лорд читает мысли. Я не могу рисковать. — Как думаешь, они бы выбрали тебя, если бы узнали? Регулус хмурится, внимательно вглядываясь в Римуса. Тот уже спрашивал про Барти и Эвана пару недель назад, словно внезапно вспомнил, что когда-то они были дружны. Регулус объяснил, что у них нет особого выбора. Римус заметил, что после смерти отца Эвану стало проще, но Регулус с этим не согласился. Да, если бы Эван действительно захотел, он бы мог сбежать. Но он никогда не оставит Барти одного. И он не может быть посередине. Эван теперь следующий наследник рода Розье, а это слишком многое значит. Если он не собирается полностью переметнуться, ему остается только присоединиться. В каком-то смысле, смерть отца еще больше сузила его выбор. — Да, — наконец отвечает Регулус. — Барти и Эван… они не совсем обычные Пожиратели. У них есть причины вступить, но нет причин быть преданными. Они не приверженцы чистоты крови. Не такие, как остальные. — Что ты имеешь в виду? — Барти… его отец полный ублюдок, и он хочет ему насолить. А какой есть способ лучше это сделать, чем присоединиться к нам? Его отец глава Магического правопорядка, один из главных голосов против Риддла. Для Барти получить метку, это его способ сказать «пошел ты». — Регулус пожимает плечами. — А Эван идет туда, куда идет Барти. И у него своя семейная муть. Он наследник, отец умер, так что… ожидания, традиции и все такое. Но по правде, для Эвана все дело в Барти. Римус кивает, с пониманием. Проводит рукой по волосам. — Чертово безумие, что столько молодых втянуто в эту войну. — Говоришь так, будто сам не молод, — замечает Регулус. Римус усмехается и тушит сигарету. — Мне уже девятнадцать. Ты пропустил мой день рождения. Даже открытку не прислал. — Переживешь, — отзывается Регулус. Он напрочь забыл. Дни рождения, это пустяк. Есть вещи поважнее. — В общем, суть в том, что я молод, но я еще и оборотень. Мне и так не светило ничего хорошего. А у остальных был выбор. — А я Блэк, — Регулус криво усмехается. Римус уже открывает рот, готовый что-то сказать, но вдруг в дверь раздается громкий стук. Регулус хмурится. Те, кто живет в поместье Блэков, прекрасно знают, что его не стоит тревожить, когда он в своем кабинете. Он почти решает игнорировать, но стук повторяется, настойчивый. Затем сквозь дверь доносится голос. — Регулус! Оттолкнувшись от стола, он быстро пересекает комнату и распахивает дверь. На пороге один из безликих работников лаборатории, который параллельно прислуживает в доме, и Эван. Слуга опускает голову, его руки дрожат. — Простите, Лорд Блэк, я сказал ему, что вас нельзя беспокоить, но он… — Убирайся, — бросает Регулус. — Эван, заходи. Глаза слуги расширяются, и он бросает на Эвана растерянный взгляд, словно уже сожалеет о том, что сказал ему раньше, а потом быстро исчезает в коридоре. Эван переступает порог и тут же оборачивается к Регулусу. Он бледный, потный, на руках кровь. Чья — Регулус пока не понимает. — Ты должен нам помочь, — говорит Эван, его голос дрожит, срывается. — Регулус. Пожалуйста. Барти в беде. — Где? — мгновенно откликается Регулус, шагая к столу, чтобы схватить палочку и спрятать ее в кобуру. Затем натягивает пальто. Он готов. — Мост Ватерлоо, — выдыхает Эван. — Это… это его отец, Рег. — Черт, — вырывается у Римуса. Эван вздрагивает, только сейчас замечая его в комнате. Его глаза расширяются. — Римус? — Эван, сосредоточься, — резко одергивает Регулус. — Где именно на Ватерлоо? — Я покажу. Я иду с тобой, — твердо говорит Эван. — Я тоже иду, — заявляет Римус. Регулусу некогда спорить. Ему без разницы, кто с ним пойдет. Главное, это добраться до Барти. Остальное решится потом. Они мчатся вниз по лестнице. Регулус лихорадочно перебирает в уме возможные сценарии, но у него слишком мало информации, чтобы хоть что-то просчитать. Придется импровизировать. Не самый надежный вариант, но деваться некуда. Следуя указаниям Эвана, они аппарируют прямо к огромной кольцевой развязке на северной стороне реки Темзы. Место выглядит мрачно. По всему центральному пространству разбросаны бетонные клумбы, несколько туннелей расходятся в разные стороны, чтобы пешеходам не приходилось переходить дорогу сверху. Эван срывается с места и бежит в один из туннелей. Регулус и Римус следуют за ним. Звуки долетают до них быстрее, чем они что-то могут увидеть. Завернув за угол, Регулус находит Барти, сжавшегося на земле, кровь стекает с разбитой губы. Над ним нависает его отец, направив палочку на сына. Костяшки пальцев правой руки распухли, покрыты ссадинами. Мистер Крауч первым замечает Эвана, и выражение отвращения на его лице дает Регулусу понять, что это все куда более личное, чем он изначально думал. — Не смей больше приближаться к моему сыну, извращенец! — Крауч кричит, резко переводя палочку с Барти на Эвана. — Я убью тебя за то, что ты его развратил! — Экспеллиармус! — резко выкрикивает Римус. Он ловит палочку мистера Крауча свободной рукой. — Отойдите от Барти. Эван всхлипывает, не сводя глаз с Барти, который моргает и медленно поднимает лицо. Регулус чувствует, как по его коже расползается ледяная ярость, будто озеро сковывает мороз в самую глухую зиму. Лицо Барти изуродовано. Опухшее, избитое до такой степени, что Регулус с трудом его узнает, и то только потому, что знает Барти слишком давно. Тьма внутри него разливается по сознанию, шепчет на ухо, щекочет мысли. Заставь его заплатить. Покажи, что бывает, когда переходят нам дорогу. Покажи, как мы сильны. Покажи. Покажи. Покажи. О, Регулус покажет. К черту последствия. — Кто ты такой? — рычит Крауч, глядя на Римуса, но затем его взгляд падает на Регулуса, и в следующий миг он, кажется, вовсе забывает о том, кто его обезоружил. — Регулус Блэк, — Крауч произносит его имя с презрением. — Это не твое дело. Это семейный вопрос. — Барти мой, — спокойно отвечает Регулус. Это получается так естественно после месяцев практики, что ему даже не нужно задумываться. Он плавно вытягивает руку, и тьма в туннеле начинает шевелиться, послушно отзываясь на его волю. В следующую секунду мистер Крауч дико вскрикивает, он оказывается скован невидимой силой, не в силах пошевелиться. Тени поднимаются по его ногам, обвивают руки, шею. В глазах застывает паника. — Что это за магия? Что ты делаешь? Как?! — голос Крауча срывается на крик. — Римус, ты хорош в лечебных чарах, — говорит Регулус, подходя ближе к Краучу, не обращая ни малейшего внимания на его вопли. — Помоги Барти. Я хочу, чтобы он видел это. Римус без колебаний опускается на колени рядом с Барти и начинает исцелять его насколько возможно. Эван кашляет, закрывая рот рукой. Регулус отмечает это лишь краем сознания. Он полностью сосредоточен на том, чтобы удерживать тени. Он сжимает их плотнее, чем нужно. Потому что он зол. И тьма это чувствует. — Эван, что случилось? — голос Регулуса ровный, но в нем слышится напряжение, словно натянутая до предела струна.  — Когда дали сигнал к отступлению, мы пошли вдоль набережной. Это был наш согласованный маршрут с наставником, — Эван подбирает слова осторожно, будто переступает через осколки стекла. Имена он не называет, но Регулусу это безразлично. Крауч не покинет этот туннель живым.  — Ты, грязный… — начинает Крауч, но прежде чем он успевает выплеснуть наружу яд, тени, подчиняясь едва заметному движению пальцев Регулуса, смыкаются вокруг его рта, заглушая голос.  Регулус не намерен слушать очередную порцию гомофобных оскорблений.  Эван вновь закашливается, сгибается пополам, вытирает кровь с губ, а затем, взяв себя в руки, продолжает:  — Мы не заметили, что за нами следят. Когда добрались до туннелей, остановились, чтобы передохнуть. Барти был на взводе, сердце грохотало в ребрах. Мы поцеловались… и, ну, немного увлеклись. А потом появился он.  Эван морщится, снова прижимает ладонь к губам, прерывается на хриплый кашель. Проводит пальцами по спутанным волосам, тяжело вдыхает, будто собираясь с духом, и продолжает:  — Он взбесился. Швырнул меня в стену, набросился на Барти. Я даже не уверен, что возмутило его сильнее, наша причастность к атаке или сам факт того, что мы целовались. Это было… плохо. Очень плохо. Я тут же побежал за тобой. Один я бы с ним не справился, а Барти…  Регулус бросает взгляд на Барти. Его лицо медленно приходит в себя, сквозь синяки проступают знакомые черты. Римус молча возится с разбитой губой, водит кончиком палочки вдоль раны, заставляя припухлость спадать. Он склоняется слишком близко, словно изучает картину в полутьме, а когда процесс заживления завершается, облегченно выдыхает. Как только Барти вновь способен говорить, он вскидывает голову, и его взгляд, полный злой насмешки, устремляется прямо в глаза отцу.  — Это не вина Эвана, что мне нравятся мужчины, — голос звучит звонко, без малейшего стыда, напоминая удар ножа по металлу.  Глаза Крауча-старшего расширяются, от шока, от омерзения. Но Барти этого мало. Он ждет, пока отец в полной мере осознает его слова, а затем, с самым демонстративным вызовом, наклоняется вперед и облизывает приоткрытый рот Римуса. Регулус моргает. Ну… технически это можно назвать поцелуем, пусть и в его самой экстравагантной форме. Римус явно этого не ожидал. Он резко отшатывается, словно его ударили током, глаза расширяются в изумлении.  — Какого черта, Барти?! — восклицает он, потрясенно вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты не можешь так делать!  Регулус прыскает со смеху. Барти — чертов безумец, и если Сириус когда-нибудь об этом узнает, ему точно придется вмешаться, а ему этого не очень хочется. А затем, будто осознав нечто забавное, Римус медленно переводит взгляд на Крауча.  — На всякий случай, он не может так делать, потому что мой парень убьет меня на месте. Он у меня собственник. Ну, знаешь, мы, дегенераты, такие.  Он ухмыляется и подмигивает Краучу с таким выражением лица, что Эван нервно сглатывает. Честно говоря, Регулус его понимает. Римус Люпин чертовски привлекательный ублюдок.  Барти ухмыляется еще шире, почти как безумец, едва держась на ногах. — Я просто хотел посмотреть отцу в глаза и сказать, что мой язык побывал в глотках всех троих, — абсолютно серьезно заявляет он, делая широкий жест в сторону Регулуса, Эвана и Римуса. — Чтобы он понял, что Эван меня не развратил. Я прекрасно справляюсь с этим сам.  Эван прыскает, но тут же закашливается. Регулус хмурится, но Римус уже идет к нему, обеспокоенно касаясь его плеча. Барти, хромая, делает шаг вперед, выдавая новые скрытые раны, и это лишь разжигает пламя гнева в груди Регулуса.  Он смотрит Барти прямо в глаза, и голос его холоден, как сталь.  — Ты хочешь убить его сам или мне этим заняться?  — Я сделаю это, — говорит Барти, ухмыляясь так, что разбитая губа растягивается, и на ней выступает капля крови. С грациозным движением он достает палочку и направляет ее на отца. Регулус стоит рядом, наблюдая. — Хочешь, чтобы я снял с него кляп? — Нет, — отвечает Барти. — Он уже наговорился. Регулус кивает, на мгновение отводит взгляд. Римус тихо говорит с Эваном, поводя палочкой. Затем вновь смотрит на Барти… и замечает, что тот дрожит. Барти колеблется. Он смотрит на своего отца, связанного, заглушенного, полностью во власти своих врагов. Потом снова на Регулуса. В его взгляде сомнение. Страх. Пальцы ослабевают, и палочка падает на каменный пол. Барти поднимает на Регулуса глаза с уязвимостью, которую видели лишь единицы. Эван, возможно. Регулус тоже, ведь он был первым, кого Барти выбрал сам. Его первым другом. — Это делает меня чудовищем? — тихо спрашивает Барти, голос дрожит. — Желание убить собственного отца… делает меня монстром, Рег? — Ты считаешь меня монстром? — отвечает вопросом на вопрос Регулус, глядя на него в упор. Он не может рассказать Барти обо всем, что совершил сам, слишком велика опасность, что Риддл узнает. Но Барти знает его. Понимает, что за Регулусом всегда кроется больше, чем кажется на первый взгляд. И точно, спустя мгновение в глазах Барти мелькает осознание. Скрытый смысл оседает в его мыслях, и в голубом взгляде зарождается холодное решение. Губы чуть приоткрываются, одна бровь едва заметно поднимается. А затем Барти улыбается Регулусу, поворачивается к отцу и спокойно произносит: — Авада Кедавра. Зеленая вспышка пронзает темноту туннеля. Регулус отдергивает тени в тот же миг, как проклятье достигает мистера Крауча. Барти наблюдает, как темные щупальца рассеиваются, затем бросает взгляд на Регулуса, в глазах вспыхивает любопытство. Он замечает черные жилки, прорисовавшиеся под кожей на запястье. — Хочешь объяснить, какого хрена это было? — Барти прочищает горло, разглядывая его руку. — Не особенно, — невозмутимо отвечает Регулус. Барти усмехается, хищно, дико. — Мы только что убили моего отца. Черт возьми. Он мертв. Я… свободен. Между ними зависает тишина, наполненная осознанием. А затем Барти делает шаг ближе. — Можно тебя коснуться? — Если попробуешь меня поцеловать, я тебя убью, — предупреждает Регулус. Барти громко смеется, но вместо этого просто обнимает его. Регулус тут же напрягается. Это странно. Неестественно. Никто не касался его с тех пор, как он завладел Наследием, и он не уверен, что тьма в его разуме одобряет это. В голове что-то скрежещет, как будто объятие режет тени ножом по стеклу. Но Барти только что убил собственного отца. И он был первым другом Регулуса. Поэтому Регулус позволяет ему задержаться на миг. А затем отстраняется. — Достаточно. Никогда больше так не делай. — Ребята, — окликает их Римус. — С Эваном что-то не так. Регулус оборачивается как раз в тот момент, когда глаза Эвана закатываются, и его тело обмякает. #### Похороны Мэри откладывают на целую неделю после битвы в Министерстве из-за Пасхи. Для маглов этот праздник имеет значение, и почему-то похороны задерживаются. Последние несколько дней пронеслись как в тумане. Два дня назад они хоронили Фабиана Пруэтта. Волшебники не празднуют Пасху, для них это всего лишь удобная граница между весенним и летним семестрами.  Прощание с Фабианом было красивым. Полный зал людей, потому что Фабиана любили. Джеймс не проронил ни слезинки, за него плакал Гидеон. Он превратился в тень самого себя, и Джеймс взял на себя его боль, потому что Гидеон не выдержит, если останется с ней один на один. Сам он тоже трещит по швам, но прячет это поглубже, держит спину прямо, сжимает зубы. Чужая потеря стала его собственной.  В тот же день похоронили Дедалуса Диггла, через несколько часов после Фабиана. Джеймс не пошел. Остался с Гидеоном, который пил до тех пор, пока не упал без сознания.  Сегодня утром ему снова приходится уходить, на этот раз на похороны Мэри. Он не сможет присмотреть за Гидеоном, но это и не требуется, тот все равно без чувств. Джеймс аккуратно укладывает его в постель в одной из гостевых спален и просит Росли приготовить бульон. Утром Гидеон очнется с адской головной болью, и хоть что-то теплое ему не повредит.  Внизу, в холле, его уже ждут Лили и Пандора. Эффи и Монти тоже тут. Джеймсу не стыдно признаться себе что, когда он после битвы нашел их живыми, то просто бросился в их объятия и разрыдался. Он не знает, как смог бы справиться, если бы потерял их. Но справляться нужно. Он нужен другим. Люди полагаются на него. Он не может позволить себе сломаться.  Мэри была его другом, членом Ордена. Его родители настояли на том, чтобы пойти с ним, и он втайне благодарен им за это. Вновь они здесь, рядом, в то время как многих уже нет.  Ему повезло. Он это понимает. И именно это делает все только хуже.  Вот почему он сам согласился отвечать на вопросы после битвы. Он стоял перед Дамблдором и Грюмом и целый час рассказывал им о Регулусе. О том, что они якобы едва знали друг друга (он лгал, конечно, потому что никто не должен знать, что когда-то он любил Регулуса. Любит до сих пор, но это уже неважно). О том, как тот играл в квиддич. О том, насколько хорош он был в зельеварении, но Дамблдор это и сам знал. О том, что, вероятнее всего, яд было делом его рук. Спрашивали и о его отношениях с Сириусом, и это был, пожалуй, самый простой вопрос. Все знают, что они ненавидят друг друга (Джеймс «случайно» забыл упомянуть, как Регулус спас брату жизнь, и те редкие моменты, когда он сам видел их вместе. Ну, бывает). Говорить о нем так легко, так равнодушно, это просто разрывало Джеймса изнутри. Смотреть в глаза тем, кто видел в Регулусе просто еще одного Пожирателя, и поддерживать эту ложь. Потому что это ложь. Это просто не может быть правдой. Чем больше всего этого дерьма они переживают, тем сильнее Джеймс убеждается, что происходит нечто, чего он пока не видит. Что-то с Регулусом. Или вокруг него. Но пока он не разберется, он не скажет об этом никому. На всякий случай. Но все равно он позволил Дамблдору и Грюму считать Регулуса просто очередным заблудшим мальчишкой, который поддался влиянию и теперь стал пешкой в игре Волдеморта. Потому что так было лучше. Потому что Грюм хотел допросить Сириуса, но Джеймс не позволил. И почему-то Дамблдор согласился с ним.  Сегодня, перед похоронами Мэри, Сириус уехал забирать Питера из больницы Святого Мунго. Его нашли под завалами, наполовину погребенного под обломками разрушенного здания. Как он выжил – никто не знает. Говорят, это чудо. Джеймс благодарен этому чуду до боли. Когда он услышал, что Питер жив, он снова разрыдался, от облегчения. Потому что он понятия не имеет, как бы пережил еще одну потерю. Слишком много людей погибло в Министерстве. Друзья и незнакомцы. Джеймс чувствует потерю каждого. Восемьдесят семь жертв, включая гостей, отравленных внутри, включая падших авроров и членов Ордена. Включая Мэри. Фабиана. Дедалуса.  Грюм выжил, но его глаз — нет. Джеймс старается не думать об этом. Не вспоминать, как это произошло. Как Регулус рассек воздух палочкой, и этого оказалось достаточно. Для него это было ничто. Просто движение руки. Грюм не переживает, он носит свои раны, как медали. А Джеймса тошнит каждый раз, когда он снова видит это перед собой.  — Эй, — Пандора кладет ладонь на его руку, вытаскивая из мыслей. — Ты готов?  Нет.  Джеймс не готов.  Но это же не вернет Мэри, верно?  — Конечно, — сипло отвечает он. У него пересохло в горле. Он даже не помнит, когда в последний раз пил или ел.  — Пора, — тихо говорит Эффи, распахивая дверь.  Его взгляд встречается с глазами Лили, и сердце сжимается. Лили выглядит так, как он себя чувствует. Пустой. Разбитой. Такой, что хочется укутать ее в объятиях, держать, пока не станет легче. Только вот как? Что сказать? Что сделать? Как исправить?  Как вообще исправить такое?  Никак. Джеймс это понимает. Лили чувствует себя так, как чувствовал бы он, если бы это был Сириус. И ему становится стыдно, потому что каждый раз, когда он об этом думает, его накрывает облегчение. Ему больно, он скорбит, но Сириус жив, он здесь. И пока это так, Джеймс справится.  Он ненавидит себя за это. Джеймс ненавидит себя все чаще и чаще в последнее время.  Похороны прекрасны, и от этого только больнее. Семья Мэри разрушена. Мать не может вымолвить ни слова, ее слезы текут непрерывно, и Джеймсу страшно за нее. У Мэри есть брат. Маггл. Выглядит старше, но Лили говорила, что он младше Мэри. Он не плачет. Просто смотрит вперед, прямо на гроб, и не отводит взгляд. Джеймс уверен, что он моргает неосознанно, механически, потому что иначе нельзя.  Лили и Марлин держатся друг за друга, их плач тих, но полон боли. После службы они стоят над гробом, не в силах оторваться, их скорбь — бездонная. Джеймс смотрит на них, и видит сломанные тела и сломанные сердца, оставшиеся позади. Вспоминает тех, кого уже нет. Войну и утраты. Кровь и кости. Боль и отчаяние.  Когда приходит время уносить гроб, Марлин хватается за него так крепко, что ее костяшки белеют. Только Доркас удается уговорить ее отпустить. Пандора все это время держит Лили.  Джеймс плачет, но лишь немного. Питер рыдает, цепляясь за его рукав, как за единственную точку опоры. Сириус не плачет. Он зол. По-настоящему зол. Он стискивает зубы, сжимает кулаки, а в его серых глазах бушует пламя. Джеймс знает этот взгляд. Он значит одно, что Сириус хочет мести. За Мэри. За всех, кого они потеряли.  За Римуса, который до сих пор пропал без вести.  Этой ночью они все собираются в поместье Поттеров. Все. Эффи и Монти делают им выпивку, приторно сладкую и обжигающую. Они поднимают тост за Мэри. Музыки нет. Гитара Сириуса стоит у стены, нетронутая с тех самых пор, как он перебрался сюда. Он не может вернуться в их с Римусом квартиру.  Джеймс вспоминает, что год назад умерла Олив, и тогда они с Питером проговорили о ней всю ночь. Это похоже на повторение той сцены. Ужасный спектакль, но он помогает. Потому что они уже проходили через это. И будут проходить снова. Будут ли они вообще живы, когда все закончится? Или так и останутся продавать свою молодость, чтобы сражаться? Отдавать свои тела, свои сердца этой войне? Но думать об этом бессмысленно. Злиться бессмысленно. Они здесь. У них нет выбора. Им дали это время, и, как бы ни было больно, им придется прожить его. Так что они пьют. Говорят о Мэри. А когда Гидеон, шатаясь, выходит вниз (просидев целую неделю в комнате, но все делают вид, что не замечают), они говорят о Фабиане. О них. О том, что делало их особенными. О странностях, о пороках, о свете, который они несли. Они плачут. Поддерживают друг друга. Пьют. И это совсем не те выходные, которые Джеймс представлял себе в девятнадцать. Но это то, что у них есть. Потому что идет война. А они — солдаты. И Джеймс жалеет, что они подписались на это. #### Эван все еще без сознания.  Что бы там ни сделал Крауч, когда застал его с Барти, целующимися, — ударил ли заклятием или чем-то хуже, — повреждения оказались серьезными. Врачи до сих пор не смогли его вылечить. Регулус перепробовал все, что только пришло в голову. Когда ничего не сработало, он перевез Эвана в поместье Блэков и использовал свой статус Лорда Блэка, чтобы предоставить ему лучших целителей. С тех пор Эван лежит там, в просторной, залитой светом комнате, окруженный специалистами, которые все еще не могут его разбудить.  Барти отказался возвращаться в школу, пока Эван не очнется, и никто особо не пытался его переубедить. Его отец мертв, мать в Норвегии, а сам Барти уже официально совершеннолетний. Делает, что хочет.  Тем более, что теперь Барти объявлен героем за убийство собственного отца. С помощью Регулуса они обставили все так, будто Крауч-старший погиб прямо во время атаки, притащив тело поближе к Министерству. Теперь Барти Крауч любимчик Пожирателей. И это только в плюс, потому что всем очевидно, что он близок с Регулусом.  Больше союзников. Больше политического веса.  — Я встречаюсь с Темным Лордом внизу, — сообщает Регулус. — Не выходи из комнаты, пока я не вернусь. Он не знает, что ты здесь.  — Ему не все равно?  — То, что ты любишь Эвана? — Регулус вскидывает бровь. — Нет. Ему не все равно. Так что не попадайся.  — Где Римус? — спрашивает Барти.  После их прибытия было много вопросов. Барти ни за что не поверил бы, что Римус просто бросил друзей. Бросил Сириуса. Он видел их вместе, он знал гриффиндорцев. Не было ни единого шанса, что они все вдруг стали мерзавцами. Регулусу пришлось объяснить, что Римус работает с ним над чем-то важным, им нужно прикрытие. А потом он очень, очень осторожно рассказал, что Риддл умеет читать мысли, и Барти ни в коем случае не должен привлекать к себе лишнего внимания.  Барти, при всей своей нестабильности, всегда был умен. Он понял. Понял, что Регулус многое недоговаривает. Понял, чем все это чревато. Поэтому просто кивнул и сказал, что в первую очередь на стороне Регулуса. И если потребуется помощь, то нужно только сказать. Пока что Барти старается как можно реже показываться на глаза, выходит только тогда, когда Риддла нет поблизости.  На всякий случай он начал пить сыворотку правды. Это помогает, но Барти не знает окклюменции, а значит, остается слабым местом. Это нервирует Регулуса.  — С волчьими стаями, — отвечает он. — Сегодня у него бой.  — О, блин, — стонет Барти. — Он вернется в отвратительном настроении.  — Можете напиться, — пожимает плечами Регулус. — Мне в прошлый раз помогло.  С тех пор как его завербовали, Римус методично вызывает на бой альфу очередной стаи, одного за другим. Пока он выигрывал все. Но, как и говорит Барти, это делает его несносным. Два дня он уже ходит мрачнее тучи в ожидании схватки. Барти, который последнее время проводил с ним почти все время, пока сидел у постели Эвана, терпеть этого не может.  Регулусу, впрочем, все равно. Римус делает свою работу. Если при этом он ведет себя как заноза в заднице, ну что ж, пусть. Сегодня ночью, если все пойдет по плану, все десять стай окажутся под властью Римуса. Последний бой. Финальная схватка. И, если удача улыбнется, он наконец-то выйдет из этой кровавой игры. — Ты ужинаешь в Малфой-мэноре? — лениво тянет Барти, откидываясь на спинку кресла. Регулус лишь молча кивает. — Да. А потом переночую на Гриммо. — Ах, семейные посиделки у дорогой матушки? — Барти скалится, словно выжидает реакцию. Но Регулус не поддается. Только мельком глядит на серебряный циферблат часов и направляется к двери. Скоро начнется собрание. — Увидимся завтра. Сегодня все будут говорить о последствиях атаки на Министерство. Люди напряжены, в воздухе витает тревога. Орден и мракоборцы захватили слишком много Пожирателей смерти: Долохова, Малсибера, Яксли и Родольфуса Лестрейнджа. Беллатриса требует, чтобы его освободили. Регулус удивлен. Всегда считал, что сестре наплевать на мужа, но, возможно, дело не в чувствах. Возможно, все гораздо сложнее. Однако далеко не все согласны с ней. Вытащить пленников чисто, без потерь невозможно. Особенно теперь, когда их не отправили в Азкабан. Ордену, похоже, наконец-то хватило ума не доверять дементорам. Вместо этого они пошли на сделку с Министерством и заточили пленных в подземных камерах, заперли их не в стенах Азкабана, а в сердце самого Министерства. Там нет дементоров, но есть заклинания, охрана и слишком много любопытных глаз. Лезть туда — самоубийство. Регулус размышляет, что Риддл должен был понимать, что открытая атака сыграет против них. Что это отпугнет союзников и создаст проблемы. Но он хотел сделать заявление. Оставить след. Показать силу. И Регулус, разумеется, не собирался указывать Темному Лорду на его ошибки. Тем не менее, кое-что этот план ему принес. Риддл запустил руку в прессу, контролирует заголовки, направляет общественное мнение, как опытный кукловод. В ближайшие дни сам Регулус должен объявить о своей помолвке с Эльспет. Большая статья в Ежедневном пророке, громкое освещение предстоящей свадьбы главы Дома Блэков. Он не в восторге. Но какая разница. Эльспет просто рада, что Ирэн, к счастью, не получает Пророк в Греции. Он делает вдох, расправляет плечи, надевает маску безупречного спокойствия и толкает дверь. Внутри уже ждут Люциус и Беллатриса. — Добрый вечер, — ровным голосом говорит Регулус. — Беллатриса. Люциус. Где Темный Лорд? В ответ лишь легкое шуршание мантии за спиной. Понятно. Регулус поворачивается и склоняет голову в приветствии, когда Риддл входит в комнату. — Мне нужно решение проблемы с пленниками. Люциус прочищает горло, но Беллатриса опережает его: — Мы штурмуем камеры. Забираем наших. Родольфус должен быть с нами. — Согласен, — негромко говорит Риддл. — Родольфуса необходимо либо спасти, либо убить. Он не должен оставаться в плену. — Возможно, стоит подождать? — осторожно предлагает Люциус. В глазах Риддла вспыхивает что-то опасное. — Нет. Родольфус является проблемой, и ее нужно устранить. Немедленно. Регулус слегка приподнимает бровь. Странно. Риддл обычно не действует так. Он методичен. Осторожен. Манипулирует, не торопится. А теперь он раздражен. Спешит. Злится. Что же такого знает Родольфус? Что может быть настолько важным, что сам Темный Лорд теряет самообладание? Они никогда не планируют атаки заранее, только одну за раз. Чтобы никто не мог проболтаться. Да и смысла в секретности мало, потому что имена Пожирателей давно не тайна. Все и так знают, какие семьи поддерживают Риддла. Министерство теперь достаточно коррумпировано, чтобы это не имело значения. Тогда что же… Нет. Черт. Черт. Регулус глушит рвущийся из горла вздох. Его накрывает осознание. Это должен быть крестраж. Просто обязан. Только что-то столь важное могло заставить Риддла пойти на риск. Только нечто подобное могло его так выбить из равновесия. И это имеет смысл. Он уже доверил дневник Малфою. Почему бы не отдать другой артефакт Лестрейнджам, самым преданным из всех? Конечно, он так и сделал. Беллатриса скорее умрет, чем позволит кому-то заполучить его. Возможно, они даже знают, что это такое. И теперь Риддл боится, что, если Родольфус заговорит, его секрет раскроется. — Регулус? — голос Риддла вырывает его из мыслей. Он моргает, заставляя себя вернуться в реальность. — Лорд, у меня есть идея. Но, возможно, она будет воспринята не так, как хотелось бы. — Озвучь ее, — вмешивается Люциус. — В конце концов, именно благодаря твоему предложению мы выманили Орден и авроров, обеспечив победу в Министерстве. Осмелюсь сказать, твои идеи зачастую оказываются весьма удачными, Блэк. Беллатриса презрительно морщится, но Риддл одобрительно кивает. — Согласен. Говори. — У меня до сих пор есть пленник из Ордена, — спокойно сообщает Регулус. — Девчонка, на которой я испытывал яды. Она слаба. Долго не протянет. Но они этого не знают. Мы могли бы устроить обмен. Тихо, без лишнего шума. Девчонка, в обмен на Родольфуса. — Мне нравится, — одобряет Люциус. Риддл пристально смотрит на Регулуса, и холодный укол страха пробегает по его позвоночнику. Этот взгляд никогда не перестанет пугать, как бы много тьмы ни бурлило у него в голове. — Она что-нибудь знает? — спрашивает он. — Нет, — без колебаний отвечает Регулус. — Она знала, что я готовлю яд, потому что я проверял его на ней. Но теперь, когда атака уже произошла, это не имеет значения. Она месяцами гниет в моих подземельях. Едва тень от человека. Она не угроза. — А как мы можем быть уверены, что они захотят ее вернуть? — хмыкает Беллатриса. Тот факт, что она не отвергла предложение сразу, уже говорит о многом. Обычно она делает это ради забавы, но в этот раз — нет. Они отчаянно хотят вернуть Родольфуса. Ее соперничество с Регулусом усилилось после того, как он лишил Грюма глаза. Этот поступок сделал его еще популярнее среди Пожирателей, и Беллатрису это бесит. — Мы не знаем, — Регулус пожимает плечами. — Но попробовать стоит. Если откажутся, то убьем девчонку и возьмем камеры штурмом. — Хорошо, — заключает Риддл. — Организуй это. Подбери небольшую команду, людей, которым доверяешь. Он делает паузу, а затем меняет решение. — Нет. Только ты и еще один человек. Я не хочу, чтобы это стало известно. Родольфус должен вернуться к нам. Или умереть. Если что-то пойдет не так — убей его. — Милорд, — мурлычет Беллатриса, склоняя голову, — Позвольте мне сопровождать Регулуса. — Нет, — отрезает он. — Ты знаешь, что тебе нужно сделать. Взгляд, которым они обмениваются, заставляет волосы на затылке Регулуса встать дыбом. Он почти уверен, что Беллатрисе поручено спрятать крестраж. Если Родольфус заговорит, его нужно будет немедленно убрать. И Регулусу необходимо узнать, куда она его спрячет. Но пока это уже хоть что-то. Зацепка. Лестрейнджи хранят у себя один крестраж. Где-то есть еще один. И, возможно, последний. И только что у Регулуса появился план, как добыть информацию. И вычеркнуть еще одно имя из списка одним точным ударом. **** До ужина остается сорок пять минут, а Регулус еще даже не заехал за Эльспет. Но Регулусу нужно поговорить с единственным человеком, кому он доверяет, прежде чем отправиться за своей подставной невестой и сыграть очередной акт в спектакле, ради политического союзника, который поможет ему еще сильнее вжиться в самое сердце окружения Риддла.  Он выходит на улицу и скрывается в тени между двумя зданиями. Достает сигарету, прикуривает. До конца ужина он не сможет курить, и это его раздражает.  Затягиваясь, он сосредотачивается на своем кольце. Это занимает несколько секунд. Он не уверен, что получится, потому что уже поздно, и Доркас, вероятно, спит. Но связь срабатывает.  — Доркас?  — Рег? О, привет. Ты в порядке?  — Да. Можешь говорить?  — Не особо. Я у Поттеров. Мы… — ее голос дрожит, но она берет себя в руки. — Мэри Макдональд погибла во время атаки. Похороны были в четверг. Марлин тяжело переживает. Ей легче, когда она рядом с Лили.  — Понятно. Значит, тебе понравится то, что я скажу.  — Что?  — Завтра я передам Грюму предложение об обмене пленными. Родольфус в обмен на Сэм. Мне нужно, чтобы ты убедилась, что они согласятся, — говорит Регулус.  Волна эмоций накрывает его. Облегчение. Радость. Такие сильные, что у него даже голова кружится.  — Контролируй себя, — фыркает он. — От твоих эмоций мне хочется улыбаться, и это тревожит.  — Сэм возвращается!  — Если Грюм согласится. Если нет, мне придется ее убить. Я больше не могу оправдывать ее содержание.  — Он согласится! Все любят Сэм. Он не сможет отказать.  — Хорошо. Я сам проведу обмен, со мной будет только один человек. Орден тоже может взять лишь двоих.  — Грюм точно пойдет. А ты кого возьмешь?  — Пока не решил.  — А если… взять Римуса? — осторожно предлагает Доркас.  Регулус останавливается, нахмурившись.  — Римуса?  — Сириус… — она замолкает, подбирая слова. — Он в ужасном состоянии, Рег. Никто не знает, куда делся Римус, жив ли он вообще. Для Сириуса и Грюма многое бы значило увидеть его.  — Римус теперь на моей стороне.  — Сириусу все равно, — возражает она. — Ему просто нужно знать, что Римус жив. А я не могу сказать ему об этом, потому что ты не разрешаешь. Но если ты приведешь Римуса на обмен, а я предложу Сириусу пойти с Грюмом…  Регулус молчит. Обдумывает.  — Я подумаю, — отправляет он мысль через связь. Это на самом деле не такая уж плохая идея. Римус невосприимчив к легилименции Риддла и предан Регулусу, у него просто нет выбора, так что для задуманного он подходит идеально. Регулусу, в общем-то, плевать на беспокойство Сириуса, но Римус действительно удобный вариант. К тому же, если позволить ему мельком увидеть Сириуса, это сделает его чуть счастливее и покорнее. Жизненный долг не даст ему выкинуть какую-нибудь глупость. Да и, в конце концов, он куда менее раздражающий, чем все остальные. Регулус точно не собирается добровольно брать с собой на задание Северуса, например.  — Ладно, да. Я возьму Римуса.  — Когда ты сказал, что свяжешься с Грюмом?  — Завтра. #### Почти три утра. Воскресенье. Если бы Джеймс был в школе, сейчас он бы уже возвращался обратно после каникул. Тогда все было просто. Линейно. В школе всегда существовал четкий порядок вещей. Каникулы, возвращение, учеба, привычный круговорот. Но он больше не ученик. И черт возьми, он бы многое отдал, чтобы снова им стать. Сейчас он лежит в своей постели в поместье, но сон не приходит. Алкоголь лишь чуть-чуть размывает углы реальности, но не настолько, чтобы утащить его в забытье. Мысли не отпускают. Фабиан. Мэри. Римус. Сэм. Регулус. Смерть и утраты. Боль во всех ее обличиях. Те, кого больше нет. Те, кто потерян. И Регулус не мертв, не пропал, он просто… ушел. Живой, невредимый, но сделавший выбор, который сжигает Джеймса изнутри. Может, поэтому его отсутствие болит сильнее, чем чужая гибель. С другими все однозначно, их уже не вернуть. Но Регулус… Они могли бы быть вместе. Но они не вместе. И это его решение. Каждое напоминание об этом, это словно удар в грудь. Скоро год, как они расстались. И Джеймсу кажется безумием, что он до сих пор на этом зациклен. Но что делать, если ничего не помогает? Казалось бы, время и расстояние должны были бы стереть, заглушить, хотя бы приглушить чувства. Но нет. Он видел Регулуса всего трижды с тех пор, как они закончили школу в июне. Изменило ли это хоть что-то? Черт возьми, нет. Ни капли. — Да чтоб меня… — тихо стонет Джеймс, глядя в темный потолок. Гидеон уехал в пятницу к Молли. Долгие дни, проведенные в поместье Поттеров, явно не пошли ему на пользу, и в какой-то момент он решил, что с этим грузом лучше отправиться к сестре. Перед уходом он поблагодарил Джеймса, обнял его, слишком долго, но Джеймс не стал отстраняться. А потом Гидеон ушел, растворился в темноте, оставив после себя только легкое эхо. Марлин и Доркас теперь у себя в квартире, но после похорон Мэри остались здесь еще на день. Марлин почти не отходила от Лили. Пандора тоже то приходила, то уходила, но чаще была здесь, чем нет. Она держалась рядом с Лили, так осторожно и бережно, что у Джеймса даже возникало что-то вроде тени улыбки. Он не знает, есть ли между ними что-то большее, чем дружба, но что бы это ни было, Лили с ней явно легче. А Пандора… она всегда ему нравилась. Жаль, что она сегодня вернулась в школу. Джеймс ворочается, скидывает одеяло. Жарко, неудобно. Он слишком напряжен, чтобы спать. Вздыхает, встает. Может, Сириус уже вернулся? Его вызвали к Грюму сегодня днем, и с тех пор он не вернулся. Дом погружен в сон, пока Джеймс идет по коридору к его комнате. Открывает дверь и тут же гаснет внутри. Пусто. Значит, Сириус все еще у Грюма. Опустошенный, он закрывает дверь и возвращается в свою комнату. Кровать скрипит под ним, когда он садится, уронив голову в ладони. В голове всплывает какой-то старый разговор с Регулусом, где тот рассказывал ему о сонных зельях. Может, стоит попросить Лили приготовить одно? Будто услышав его мысли, дверь приоткрывается, и в щель заглядывает Лили. Джеймс поднимает голову и замирает. Она плакала. — Прости, — шепчет она, смущенно краснея. — Я видела, как ты вернулся. Видела, что ты не спишь. Я… я не хочу быть одна. — Что случилось? — Джеймс встает, пока Лили входит в комнату и закрывает за собой дверь. Она сглатывает, опускает взгляд. — Пандора… Мы… — голос срывается. — Я поцеловала ее на днях. До того, как… до того, как мы нашли… Она замолкает, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. — Мы поцеловались, и это было потрясающе. Но потом умерла Мэри, и я… ну, ты понимаешь. Пандора была невероятна, она все время была рядом, и я действительно думала… Думала, что это оно. Глупо. Черт. Дело в том, что мы не говорили об этом до вчерашнего вечера. Пандора сказала, что не хотела делать мне больно, пока я переживаю утрату. Но ждать больше она тоже не могла, потому что сегодня она вернулась в школу. Поэтому мы поговорили.  Повисает пауза. Джеймс чувствует, что не должен перебивать. Он просто ждет, пока Лили продолжит. Он и так знает, чем все закончится, иначе почему у нее глаза до сих пор красные и опухшие от слез? Сейчас она не плачет, но Джеймс готов поставить что угодно, что еще недавно рыдала так, что не могла дышать.  — Пандора сказала, что не может быть со мной, — шепчет Лили. — Потому что ждет кого-то, кого видела во сне. Джеймс, во сне! Ты можешь в это поверить? Я здесь. Я настоящая. Мы поцеловались, и… и она отвергает меня ради кого-то, кто может даже не существовать, только потому что ей приснился чертов сон.  Она говорит это с таким злым отчаянием, что Джеймс даже немного растерян. Но, если честно, у нее есть право злиться. Это, наверное, самый нелепый повод для отказа, который он когда-либо слышал.  — О, Лили… — Джеймс раскрывает перед ней руки. — Мне жаль.  Лили делает шаг вперед и позволяет ему обнять себя, прижимая голову к его груди. Ее трясет, но не от слез, а от гнева, и это пугает его даже больше. Словно она уже выплакала все, что могла, и теперь внутри нее осталось только темное, горькое.  — Давай, — шепчет он ей в макушку. — Ты знаешь, что я могу выдержать удар. Ну же. Тебе станет легче.  И, к его удивлению, Лили даже не раздумывает. Это говорит о том, насколько она разбита из-за Пандоры. Сжав кулак, она стучит им по его груди. Джеймс хмыкает, поднимает брови. Не больно. Все нормально. Лили делает это снова. И снова. И снова. Пока силы не оставляют ее, и она не обмякает у него в руках.  — Что со мной не так, если она предпочитает ждать кого-то из сна, а не попробовать со мной? Я здесь. Я настоящая. Как можно выбрать нечто эфемерное вместо реальности? Вместо меня? — Лили говорит почти одними губами, глядя в никуда. — Я правда думала… Мы ведь писали друг другу каждую неделю весь этот год. Я купила ей подарок на Рождество. Она была здесь, когда… когда мы нашли Мэри. Черт. Я не понимаю.  Джеймс тяжело вздыхает, садится на кровать и тянет Лили рядом с собой.  — С тобой все в порядке, Лилс. Ты потрясающая. А вот что творится в голове у Пандоры… Я не знаю. Но с моей точки зрения, она совершает огромную ошибку. Она будет жалеть.  Лили запрокидывает голову и смотрит в потолок, устало моргая.  — Я так устала от этой боли, — говорит она. — От войны. От того, что Мэри больше нет. Черт, я так по ней скучаю. Теперь еще и Пандора. И боль от Сэм, и от Римуса… Я ненавижу все это.  — Ты не одна.  Лили фыркает, сухо смеясь. — Ну, несчастье любит компанию.  Джеймс опускается вперед, упираясь локтями в колени, и глубоко вдыхает. Все вокруг рушится, никто не счастлив, и это чертовски несправедливо. Ради чего они вообще борются? Ради чего живут дальше? Как справляются?  Он бы хотел заглушить эту боль. Перестать чувствовать. Если бы он мог, он бы просто вышел в ночь, напился до беспамятства, нашел кого-то, кто хотя бы на пару часов заставил бы его забыть. О потерях. О сожалениях. О том, чего он больше никогда не получит. Но сейчас слишком поздно. Это не вариант. Может, завтра.  — Что бы сказала Мэри? — тихо спрашивает он. — А?  — Если бы она была здесь. Что бы она тебе сказала? Как попыталась бы тебя развеселить?  И, по какой-то причине, эти слова вызывают у Лили смешок. Она сначала хихикает, а потом вдруг начинает смеяться истерично, чуть с надрывом. Джеймс с тревогой смотрит на нее.  — Ты в порядке?  Лили медленно успокаивается, берет себя в руки и, наконец, кивает.  — Ох… Ох, черт. Мэри… — она снова смотрит на него, все еще улыбаясь, но потом улыбка медленно сходит с ее лица. Глаза становятся серьезными, задумчивыми, и в голосе звучит нечто почти торжественное. — Джеймс?  — Мм?  — Ты все еще хочешь меня поцеловать?  Что, прости?  У Джеймса такое чувство, будто его внезапно швырнули вперед, резко дернув за метлу, и он вот-вот впечатается в землю.  — Чего?  — Ты все еще хочешь меня поцеловать? — повторяет Лили с терпеливым спокойствием.  И… Джеймс не знает. Он правда не знает. Вроде бы — нет. Но, может быть, да? Черт, а вдруг да?  Лили прекрасна, умна, чертовски привлекательна. Но когда-то она дала ему понять, что они должны быть только друзьями, и с тех пор он видел в ней только это. Близкого друга. Ни разу с тех пор даже не задумывался о ней иначе. А теперь… он бы поставил это под угрозу ради чего? Одного поцелуя?  Нет. Ответ приходит неожиданно быстро. Нет, он не хочет этого. Все устраивает его именно так, как есть. Они с Лили отличная команда, он ценит их дружбу, и нет ничего, что стоило бы этого риска.  Кроме того, Лили заслуживает большего, чем быть заменой тому, кого Джеймс действительно хочет.  Но он не хочет оттолкнуть ее слишком резко. Она была очень бережна, когда отказала ему. Теперь он должен сделать то же самое. Сказать так, чтобы она поняла.  — Ты же сама говорила, что это было бы плохо для тебя, — осторожно отвечает он. — Ты сказала, что нам лучше быть друзьями. И я согласен. С тем, что мы друзья. Я не хочу это портить. Нам хорошо вместе так, как есть. Я очень забочусь о тебе. Платонически.  — Да, ну… — Лили усмехается, но взгляд у нее тяжелый, отстраненный. — Я говорила это до того, как влюбилась в Пандору и получила отворот-поворот ради какого-то призрака. Или кем бы там он ни был.  Она качает головой, откидывая прядь рыжих волос за ухо.  — Ты больше не нравишься мне в таком смысле, Джеймс. Уже давно. Я не хочу быть с тобой. Не так.  — Тогда я чего-то не понимаю, — честно признается он. — Зачем ты спрашиваешь?  Лили смотрит прямо ему в глаза.  — Я просто хочу перестать думать. Хотя бы на время. Забвение. Разве не поэтому ты сам это делаешь? Спишь с кем попало?  И… да. Именно поэтому. Потому что быть желанным лучше, чем чувствовать себя никчемным. Потому что это, хотя бы временное облегчение. А ради передышки от боли Джеймс готов на многое. Переместив вес и поставив одно колено на кровать, Джеймс смотрит на Лили. Она прекрасна. Рыжие волосы, зеленые глаза, полные губы. Изгибы, которые он может представить в своих ладонях. Молочно-белая кожа, веснушки, улыбка, способная растопить лед. И она такая мягкая. Джеймс мог бы захотеть ее. Он уже хотел ее когда-то. И, вероятно, не потребовалось бы много, чтобы снова захотеть. Но теперь она его друг. И что, если это причинит ей боль? Что, если сотрет границы?  — Я не думаю, что… — он запинается, а потом выдыхает, сдаваясь. — Лили, я понимаю, о чем ты говоришь. Но ты должна знать, что… Правда в том, что я его не отпустил. Ни капли. Я все еще скучаю по нему каждый гребаный день. Он снится мне. Каждый вечер я хочу, чтобы он был здесь.  — Я знаю, Джеймс, — мягко отвечает Лили. — Ты никогда не умел любить тихо или сдержанно. Я знаю, что ты все еще любишь его. Это нормально, потому что мне не нужна твоя любовь. Мне просто нужно отвлечься.  — Но это… Мм. Ты уверена? Я не хочу, чтобы…  — О, пожалуйста. Я пришла сюда, потому что Пандора не хочет меня. Это больно, и я хочу забыться. Я использую тебя, но я даю тебе разрешение использовать меня в ответ, если хочешь, — произносит она, теперь уже чуть более резко.  Джеймс не знает, что сказать. Потому что… ну. Да. Хорошо. Он кивает, и Лили придвигается ближе. Ее ладони теплые и мягкие, такие, какими он их представлял. Она тянется, целуя его в губы.  Она пахнет лавандой и сигаретами.  И Джеймс теряет голову.  Лили резко втягивает воздух, когда его руки обхватывают ее лицо, поднимая вверх, чтобы углубить поцелуй. Она открывает рот, и его язык проскальзывает внутрь. Черт. Лили хорошо целуется. Она быстро подстраивается под его ритм, одна рука сжимает ткань его футболки на груди, другая обвивается вокруг его шеи.  Джеймс садится ровнее, расставляя колени, а Лили взбирается на него, устраиваясь сверху. Это чертовски возбуждает, и он лишь глухо рычит от одобрения. Ее волосы длинные, ниспадают шелковыми прядями, когда он стягивает резинку.  — Джеймс, — выдыхает она, прерывая поцелуй. — Снимай. Давай, снимай это.  Она откидывается назад, а он ловко стягивает футболку через голову. Лили смотрит на него с дерзкой улыбкой.  — Вот черт, — ухмыляется она. — У тебя потрясающий пресс, Поттер.  — Я капитан по квиддичу, — он тоже улыбается. — Входит в комплект.  — Это… охренеть, — Лили проводит пальцами по линии татуировки на его бедре. — Что это значит?  — Это секрет, — ухмыляется он.  Лили взвизгивает, а затем смеется, когда Джеймс обхватывает ее за талию и ловким движением переворачивает, укладывая на спину. Она смотрит на него голодными глазами. И снова этот запах — лаванда и сигареты.  Черт. Джеймс пропал. Она идеально ложится в его ладони. Бледная, покрытая веснушками кожа, мягкая и податливая в нужных местах. Джеймс проводит легчайшей, почти невесомой рукой между ее бедер, и Лили выдыхает прерывистый, тихий стон, который заставляет его улыбнуться. Она закидывает ногу ему на талию, притягивая ближе, а затем прикусывает его ключицу, медленно спускаясь вниз по линии груди, той самой, по которой еще недавно била кулаками.  — Черт, — хрипло выдыхает Джеймс, когда ее пальцы сжимают его длину.  — Хорошо? — спрашивает Лили, голос чуть насмешливый, но дыхание сбившееся.  — Да, — выдыхает он, смещаясь в сторону, чтобы дать себе больше пространства. Он скользит пальцами внутрь нее, чувствуя, как она вздрагивает. — А тебе?  Лили не отвечает, просто кивает, широко распахнув глаза и приоткрыв губы. Джеймс наклоняется и находит ее грудь ртом, касаясь языком, и в ответ она выгибается, прижимаясь к нему, а дыхание становится еще тяжелее.  — Джеймс, — стонет она, отдергивая руку от его члена почти рефлекторно, будто забыла, что делала. — Ох, черт. Джеймс.  И теперь все границы стерты, потому что она звучит грешно, пахнет лавандой, а ее губы на вкус, как сигареты.  Это безумие. Это стоны и тяжелые выдохи, сбивчивое дыхание и пот, спутанные волосы, которые мешаются, путаясь между пальцами. Джеймс немного потерян в этом вихре, но Лили не отстает, встречая каждый его толчок, каждый резкий, почти отчаянный рывок бедрами. Ее ногти впиваются в его плечи, оставляя следы, пятки давят в его поясницу, подгоняя — больше, быстрее, сильнее.  Он еще достаточно в себе, чтобы позаботиться о ней первой. Его пальцы находят нужную точку, надавливают, помогают ей дойти до конца. Лили задыхается, выгибается, растворяясь в этом, и только тогда Джеймс позволяет себе отпустить себя и погнаться за собственным наслаждением. Обычно, в этот момент он закрывает глаза, потому что последнее, что он хочет видеть перед собой, это он. Но Лили заслуживает большего. Она его друг. Поэтому Джеймс заставляет себя смотреть. Смотреть, как она прекрасна, как ее щеки раскраснелись, как глаза затуманены и дышит она слишком часто. И когда он достигает кульминации, это происходит под запах лаванды и сигарет, под взгляд зеленых глаз, с рыжими волосами и веснушками, рассыпанными по его подушке. **** Когда он просыпается, кровать рядом пуста. И Джеймс не уверен, хорошо это или плохо. Он стонет, выбирается из-под одеяла, натягивает пижамные штаны и босиком выходит из комнаты.  Лили на кухне, готовит чай. Джеймс замирает в дверях, раздумывая, будет ли теперь все неловко. Может, не стоило с ней спать. Утром все всегда кажется другим. Черт. Он все испортил? Не должен был поддаваться. Это была ошибка.  Но Лили оборачивается, видит его и просто улыбается, ставит на стол вторую кружку, наливает чай, как и каждое утро до этого. Без паники, без неловкости. Просто Лили, на кухне, заваривает чай. Джеймс выдыхает и прислоняется к кухонному столу.  — Доброе утро, — говорит он. — Ты как?  — Нормально, — спокойно отвечает она. — Сириус вернулся. Сейчас в душе. Я готовлю завтрак.  — Что? Только вернулся? — Джеймс нахмуривается, заглядывая в кружку. Горячий, сладкий, как он любит.  Лили кивает, расставляет тарелки. Только теперь Джеймс замечает стопку блинчиков.  — О, блинчики, — вздыхает он. — Кажется, я влюблен.  К его облегчению, Лили смеется. Просто хихикает и толкает его в плечо. Все нормально. Легко. По-дружески. Но Джеймсу нужно убедиться. Потому что да, он спал с разными людьми, но чаще с незнакомцами. Или с Гидеоном, но тот не был другом.  Лили — другое. Она важна. Она друг. И Джеймс правда ее любит, но не так. Внезапно ему становится жизненно необходимо знать, что он ничего не испортил. Что они по-прежнему друзья. Что ночь ничего не изменила.  — Лили? — Не паникуй, — пожимает она плечами. — Было здорово и это помогло мне заснуть. Нам ведь не обязательно об этом говорить, да?  — Не знаю, — Джеймс трет затылок. — Обязательно?  — Ну. Ты чувствуешь себя странно?  Джеймс замирает. Думает. Правда думает. Перебирает в голове все ощущения.  — Не особо? Я паникую из-за того, что тебе может быть странно. Но мне нет. Для меня ничего не изменилось.  — То же самое, — улыбается Лили. — Значит, мы в порядке?  — А с чего бы вам не быть в порядке? — раздается голос, и в кухню входит Сириус. — Это блинчики? Рыжая, ты просто идеальная жена, клянусь Мерлином.  Лили фыркает, закатывает глаза, раздает тарелки. Сириус падает на табурет рядом с Джеймсом, трясет мокрыми после душа волосами. Выглядит уставшим, но взбудораженным. От него веет какой-то новой надеждой, и Джеймс не может понять, с чего бы это.  Разве что…  — Ты слышал что-то от Римуса? — спрашивает он.  Сириус тяжело выдыхает и качает головой.  — Хотелось бы. Нет, про Лунатика пока ничего. Но есть хорошие новости.  Лили подается вперед, глаза вспыхивают.  — Ну же! Нам не помешают хорошие новости.  — Пожиратели смерти хотят вернуть Родольфуса Лестрейнджа, — говорит Сириус, улыбаясь. — И отдают нам Сэм МакКиннон в обмен.  — О боже, — Лили вскидывает руки к горлу, ее губы приоткрываются, щеки краснеют, а в глазах слезы. — О боже. Нам нужно сказать Марлин, что Сэм жива.  Сириус сияет. А Джеймса накрывает такое облегчение, что он хватается за столешницу, чтобы не пошатнуться.  — Черт.  — Ага, — усмехается Сириус, сталкиваясь с ним плечом. — Наконец-то что-то хорошее.  Завтрак превращается в праздник. Они топят блинчики в сиропе, пьют чай, чокаясь кружками, будто это вечеринка. Они улыбаются, и это маленькое чудо, думает Джеймс. Передышка от жизни. Потому что они слишком много теряли в последнее время, но вот впервые им что-то возвращают.  Сириус рассказывает о плане, конечно же, Грюм собирается устроить засаду на обмене, и Джеймс сразу вызывается идти. Ему нужно вернуть Сэм. Они обсуждают место встречи — Пожиратели разрешили взять только двоих — и как остальные устроят засаду. Когда прилетает утренняя почта.  Джеймс лениво берет Ежедневный пророк из клюва совы, пока Лили кормит ее кусочком блинчика. Он почти решает его проигнорировать, потому что не хочет, чтобы плохие новости испортили настроение, поэтому просто швыряет газету на стол и тянется за кружкой. И он замирает.  — Это Регулус на обложке? — спрашивает Лили, разворачивая газету.  Джеймс читает заголовок и давится чаем. Сириус в панике хлопает его по спине, пытаясь помочь, и Джеймс кашляет, кашляет, но не может отвести глаз от газетной страницы.  Точно. На первой полосе Ежедневного пророка — фотография. И на ней, сидя в кресле, слишком вычурном, чтобы быть удобным, Регулус. А рядом с ним стоит красивая, светловолосая женщина. Эльспет Фоули, судя по заголовку. Не просто женщина. Его невеста.  — Он женится? — выдавливает Джеймс, едва отдышавшись. — Какого хрена?  — Подожди, — Лили тянет газету ближе, чтобы прочитать статью целиком. 

Лорд Блэк и Эльспет Фоули объявили о помолвке

С гордостью Дом Блэков и Фоули объявляют о скорой свадьбе Регулуса Арктуруса Блэка, главы Дома Блэков, и Эльспет Фоули, единственной дочери Аристотеля и Фелиции Фоули, наследницы состояния семьи Фоули.

Свадьба состоится летом этого года (1979) в месте, которое не разглашается. Ожидается, что торжество пройдет с размахом и соберет самых влиятельных гостей. Источники, близкие к жениху и невесте, подтверждают, что в числе приглашенных будут Малфои, Лестрейнджи, Гринграссы и Розье.

Регулус Блэк поделился своим восторгом по поводу предстоящего бракосочетания в коротком разговоре с автором этой статьи в своем лондонском доме. Рядом с ним была сияющая от счастья леди Фоули, которая не переставала улыбаться. Лорд Блэк подтвердил, что влюбился в свою будущую жену с первого взгляда несколько месяцев назад, вскоре после того, как расторг предполагаемую помолвку с одной из леди Гринграсс. Леди Фоули, очаровательно краснея, не подтвердила, но и не опровергла слухи о том, что именно она стала причиной разрыва.

Лорд Блэк и леди Фоули провели счастливый период ухаживаний, включавший в себя множество походов в Ковент-Гарденскую оперу, где их неоднократно замечали вместе в частной ложе, принадлежащей семье Фоули.

Вальбурга Блэк не смогла прокомментировать новость из-за проблем со здоровьем. Однако мать невесты, Фелиция Фоули, поделилась своими мыслями с автором статьи. Подробности читайте на шестой странице — эксклюзивное интервью и еще больше информации о свадьбе года!

Рита Скитер 

— Он влюбился, — повторяет Джеймс, перечитывая эту строку снова и снова, надеясь, что она вдруг обретет смысл. — Проявляли нежность.  Этого не может быть. Регулус вообще не умеет говорить такие слова. Джеймс бы знал. Он же знал? Или Регулус не мог сказать их только потому, что не любил его?  Черт.  Джеймсу плохо.  Лили берет его за руку, крепко сжимает пальцы.  — Мне жаль.  Нет.  Это неправда.  Регулусу даже не нравятся женщины. Разве нет? Он когда-нибудь спрашивал? Джеймс не может вспомнить. Не знает. Его мозг отказывается работать.  Он может только снова и снова прокручивать эти слова. Напечатанные на бумаге навсегда.  Он влюбился.  Регулус влюбился. В кого-то, кто не Джеймс.  Джеймс не может дышать. — Мне ее жаль, — фыркает Сириус, бросая газету на стол и выдергивая Джеймса из водоворота паники. — Это будет просто отвратительный брак. Готов поспорить, Вальбурга сама все устроила.  Джеймс качает головой, отталкивается от стойки, спрыгивает с табурета и, не говоря ни слова, вылетает из кухни. Не должно быть так больно. Он должен был давно его забыть. Прошло слишком много времени.  Но Джеймс до сих пор не может перестать о нем думать. Он скучает. Хуже того, он все еще надеется, что Регулус передумает и вернется к ним. Разве это не самое жалкое, что только можно вообразить?  — Сохатый? — зовет Сириус.  — Не сейчас, — бросает Джеймс, захлопывая за собой дверь.  Ему хочется кричать. Разбить что-нибудь. Может быть, разбить что-нибудь себе. Вскрыть собственную грудную клетку, чтобы эта жгучая, всепоглощающая боль наконец вытекла и перестала мучить его.  Регулус женится.  В отчаянии Джеймс оглядывается по сторонам, прежде чем решает пойти в сад. По крайней мере, если он поддастся ярости там, ему не придется объяснять родителям, почему в доме стало на пару стульев меньше.  В сарае его метла. И это единственное, что хоть как-то поможет. Он хватает ее и направляется к заднему двору, чтобы налетать круги, пока не выбьет из себя эту боль. Пока не устанет так, что не сможет больше чувствовать. И вдруг Джеймс ловит себя на мысли, а если так будет всегда?  Если Регулус сломал его настолько, что он больше никогда не сможет полюбить кого-то еще?