Only the Brave \ Только для храбрых

Сегодня Регулусу нужно сделать три остановки. Первая, это визит к Флетчеру, который согласился помочь на удивление быстро и без лишних вопросов, стоило Регулусу помахать у него перед носом увесистым мешочком с деньгами. Спустя меньше часа, за который Регулус успел посидеть в пабе, выпить пиво и пережить не менее трех экзистенциальных кризисов, Флетчер вернулся с новыми документами и новой личностью.  Завтра Эльспет Фоули «погибнет» в битве за замок Лестрейнджей, а Элейн Росс отправится в Грецию на поиски некой Ирен с неизвестной фамилией. И у Регулуса внутри все переворачивается от того, что он в одиночку создал для кого-то счастливый финал. Вроде бы это хорошо. И он... гордится этим. Эльспет помогла ему, и она заслуживает найти свою любовь в Греции. Но когда так долго ничего не чувствуешь, даже хорошие вещи начинают давить. Регулус задыхается от эмоций, которые его переполняют. От ощущений, для которых у него нет названия. От мыслей, с которыми он не знает, что делать.  Хуже всего то, что времени разобраться в себе у него нет , потому что есть люди, которым нужны ответы. Которые ждут, что он заговорит. Одна эта мысль парализует его в страхе. Ему нужен способ справиться. Нужно найти хоть какое-то равновесие, если он хочет соответствовать ожиданиям.  Поэтому, забрав документы, он выходит из паба и аппарирует ко второй остановке своего ночного маршрута. В Хогсмид.  Регулус всегда был хитрым засранцем, и так и не вернул Джеймсу его мантию-невидимку. Временно, конечно. Он ее обязательно вернет. Но пока что она у него, и сейчас он ее использует, чтобы пробраться в Хогвартс через тайный ход под Сладким королевством, который показал ему Сириус.  Поздняя ночь. Комендантский час давно позади. Скрытый под мантией, Регулус бесшумно движется вперед, легко минуя статую ведьмы у входа в тоннель и направляясь на второй этаж. С каждым шагом его одолевают воспоминания. Возвращаться в Хогвартс одновременно и радостно, и больно. Теперь он помнит все. Некоторые моменты он предпочел бы забыть. Его шаги не издают ни звука на покрытых грязью плитках в заброшенном туалете. Регулус не удивился бы, если бы ему сказали, что здесь не было ни души целый год. Это даже печально. Возможно, стоило тогда заглянуть к Плаксе Миртл, когда он вместе с Сириусом искал медальон в стенах школы. Но в тот момент он уже слишком глубоко погрузился во тьму, чтобы даже подумать об этом. Сложив мантию и спрятав ее в карман легкого весеннего плаща, Регулус нарочно цепляет носком ботинка грязный пол, направляясь к стене, у которой он когда-то сидел часами, размышляя о крестражах вместе с Миртл. Там же он сидел и думал о том, что погасил солнце. — Кто здесь? — из-за двери своей кабинки выплывает Миртл. На ее лице грустная гримаса, но, увидев его, она замирает. — Регулус? — Привет, Миртл, — тихо отвечает он, садясь на пол. Она в изумлении прикрывает рот рукой, а затем ее лицо озаряет радостная улыбка, и этот взгляд, полный неподдельного счастья, тянет за ниточку в его груди, распуская узел вины. Регулус концентрируется на этом ощущении. На том, что когда-то он был ей благодарен. Что чувствовал себя виноватым, манипулируя ею. Что ему было слегка неловко, когда она говорила о них, как о паре. — О, кудри Кандиды, я не могу поверить! — восклицает Миртл. — Ты вернулся! Я так скучала! — Знаешь, — мягко говорит Регулус, — Я тоже скучал. Миртл издает радостный звук и подлетает ближе, зависая возле его колен, как делала раньше. — Я так счастлива, что ты здесь! Регулус вздыхает и запрокидывает голову, прислоняясь к холодной стене. Потолок покрыт сетью трещин, которые он раньше не замечал. Может, они появились недавно. А может, он просто никогда не смотрел так внимательно. — Регулус? — осторожно спрашивает Миртл. — Что случилось? — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Я тебя знаю, — отвечает она с гордостью. — Если ты приходишь, чтобы о чем-то подумать, у тебя другой вид — серьезный, сосредоточенный. А если ты грустишь, ты просто садишься, вздыхаешь… вот так. Ну, кроме того раза, когда ты просто сломался в хлам, но, думаю, это было исключение. Регулус моргает, глядя на нее. Потом снова. Да, он действительно часто приходил сюда, когда был перегружен всем этим. Миртл видела его слезы. Немногие могли этим похвастаться. И раньше это приносило облегчение. Потому что она была рядом, хоть и не могла коснуться, но могла утешить. Проводя рукой по лицу, Регулус делает глубокий вдох, прежде чем сказать: — Я даже не знаю… — Он запинается, громко выдыхает. — Помнишь, я спрашивал, не монстр ли я? — Да. — Я сделал это, — произносит он. — Все ужасное. Я совершил так много страшных поступков. И… я не жалею об этом. Я должен бы, наверное. Но не жалею. Просто… на меня обрушились воспоминания, которые я считал утраченными, и чувства к вещам, которые когда-то делал, не испытывая ничего. Но я не жалею, и в этом самая большая проблема. Я думаю, люди ждут, что я раскаюсь, что захочу искупить вину за все, что натворил. Но я не чувствую, что должен. И не хочу. И я не знаю, что это обо мне говорит. — Ты совершил эти плохие поступки… — Миртл говорит своим «я логически анализирую ситуацию» голосом. — Зачем?  Регулус устало вздыхает.  — Часть из них, чтобы защитить дорогих мне людей. Часть, ради власти. Ради собственной выгоды. Чтобы обезопасить себя, наверное? У меня были цели, и я не мог рисковать, — он раздраженно проводит рукой по лицу. — Все не так просто, Миртл.  Он замолкает, прикусывает губу. Столько всего, что он не умеет выразить словами. Как объяснить? Как вытащить это из себя? Он бы взял кинжал и вскрыл собственную грудь, лишь бы не пришлось разбираться со всей этой путаницей внутри.  Миртл чуть наклоняет голову, смотрит на него с прищуром, а потом вдруг улыбается.  — Ты совершал плохие поступки из благих побуждений?  — Не думаю, что этого достаточно, — отвечает он, сам того не ожидая, с легкой усмешкой.  — А чего ты хочешь, Регулус? Абсолютного прощения? Я не могу тебе его дать. Ты мне ничего плохого не сделал. Мне нечего тебе прощать.  Хороший вопрос. Чего он хочет? Он хочет… просто почувствовать себя лучше. Научиться справляться со всем этим заново.  — Мне нужно поговорить. Все слишком запутано, мне надо разложить это по полочкам.  — Хорошо, — кивает Миртл. — С чего начнем? Что беспокоит тебя больше всего?  — Я причинил боль… особенному для меня человеку, — шепчет он. — И я не знаю, простит ли он меня. Я не знаю, должен ли. Но я эгоистичная сволочь, и я хочу, чтобы простил. Хочу, чтобы он принял все, что я сделал, даже если я этого не заслуживаю.  Миртл тихо мычит, затем кладет руку ему на колено. Она ледяная, неестественная. Чужая. В голове вспыхивает образ.  Вода.  Руки.  Темнота, утягивающая его на дно.  Резко, словно от удара, Регулус отдергивается.  — Что случилось?  Он задыхается. Он тонет. Пещера. Холод. Боль. Вода в легких. Руки, тянущие вниз. Он один. Покинут. Заполнен страхом и отчаянием. Он умирает. И он знает это. А еще знает, что не хочет умирать. Что не успел. Что осталось слишком много невысказанного. Но он так устал… так страшно… так бесконечно тяжело.  Как теперь идти дальше? Как жить после всего?  — Регулус?  Он судорожно хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тонет. Но не тонет. Он на полу в туалете. Ему опять шестнадцать. Он разбит. Только что добровольно отдал все, что имел, ради мести, которая сжигала его изнутри так долго… и теперь внутри пустота.  — Регулус, ты должен дышать, — говорит Миртл. — Я знаю, что это трудно. Но попробуй. Просто… дыши. Дыши. Дыши. Регулус пытается. Он заставляет свой разум замедлиться. Взять себя в руки. И, черт, как же это сложно. Очень, очень сложно. Отдать части своей души во власть Наследия казалось проще, чем… чем вот это. Последствия войны ужасны. Это осколки и обрывки сражений. Это списки того, что пришлось принести в жертву, и того, что удалось спасти. Но вот, среди этого отчаяния, пробивается слабый свет. Едва уловимая мысль, прорезающая панику. Регулус спас их. Доркас. Сириуса. Джеймса. Он спас их. И этого должно быть достаточно. Должно. Потому что у Регулуса больше ничего нет. Потому что великая война забрала у него слишком многое. Постепенно возвращаясь в себя, он осознает, что раскачивается взад-вперед, уткнувшись лбом в колени. Миртл больше не пытается его трогать и он благодарен за это. Регулус борется за контроль. Борется за дыхание. Вдох. Выдох. Медленно. Он не жалеет о содеянном. Но он ненавидит, как ясно осознает цену, которую заплатил. Как теперь с этим жить? Как разгрести этот хаос в своей душе, от которого его словно разрывает изнутри? Джеймс в безопасности. Жив. Цел. И именно этого Регулус хотел. Но если быть с собой честным — а какой теперь смысл врать? — он бы сделал это иначе. Потому что, когда он вернулся в себя, когда вырвал из тьмы последние осколки своей души, первое, что он увидел — были карие глаза. И кого он, черт возьми, пытался обмануть? Как он мог думать, что после этого все будет нормально? Черт. Если раньше Регулус был недостаточно хорош для Джеймса, то теперь он и взгляда его не заслуживает. Он разбил ему сердце и играл с ним. Дразнил поцелуями на губах, испачканных кровью, а затем предал. Соблазнил его в темном лесу под дождем просто чтобы получить шанс сбежать. Джеймс видел самое худшее в нем снова и снова. Чудовище, тьму, жажду власти. Видел кровь на его пальцах и безжалостную жестокость в глазах. Поверил бы Джеймс ему теперь, если бы Регулус сказал правду? Что он его любит. Регулус любит Джеймса. Всего любил. Будет любить всегда. Но суть в том, что часть Регулуса никогда и не рассчитывала выжить. Он был готов умереть во имя своей мести. И это было легко. Регулус был готов встретиться со своей судьбой. Но он не умер. Он выжил. Он здесь. Он жив, но разорван на части, и быть собой оказалось самой страшной пыткой. Из его горла вырывается приглушенный, жалкий звук. Он уже плачет. Слезы текут по щекам. Рыдания вырываются наружу, душат его. Он не может дышать. Он ломается. Разваливается на части. И не может остановиться. Может быть, и не хочет. Регулус боится, что потерял Джеймса. Что больше никогда не сможет держать солнце в своих руках. Он слишком сломаный. Слишком грязный. Регулус зашел слишком далеко, и у него больше нет права просить Джеймса ни о чем. — Регулус? — Миртл снова зовет его, осторожно. — Потерял все, — шепчет он сквозь рыдания. — Потерял всех. — Я здесь, — говорит Миртл. — И ты не один. Я не знаю, что именно ты потерял… но не все. Так не бывает. Ты просто так себя чувствуешь, потому что сейчас тебе тяжело. — Ты не… — слова застревают в горле. Регулус судорожно всхлипывает, воздух с болью рвет легкие. — У тебя есть я. Это не так уж много, я просто призрак в туалете, — вздыхает Миртл. — Но я здесь. И у тебя есть друзья. Ты сам мне рассказывал. Тот мальчик, Крауч. И Розье. А еще та девушка, такая сильная… Доркас, да? Доркас. Регулус судорожно вдыхает, втягивая немного воздуха. Голова проясняется, совсем чуть-чуть. У него есть Доркас, но какой ценой? Доркас тоже потеряла все из-за своей преданности Регулусу. И он ненавидит себя за это. Он того не стоит. Доркас должна была выбрать Марлин, а не его. Как он сможет когда-нибудь отплатить ей за это? Как загладить свою вину? Ему кажется, что он не сможет, потому что превратился в жалкие обломки человека, которому больше нечего предложить. Но он попробует. Попробует, потому что Доркас этого заслуживает, не так ли? Сможет ли он? Он не уверен. Он чувствует себя таким маленьким. Таким подавленным. Раньше все было проще, когда он думал, что никогда больше не увидит этих людей. Когда был уверен, что умрет, и никто не сможет задать ему вопросы после того, как все закончится. Регулус не то чтобы хотел умереть, но… как ему теперь быть? Он не знает. Он не может. Он причинил боль и Джеймсу, и Доркас. В его мантре всегда было три имени. Джеймс. Доркас. Сириус. Брат, который нашел его в той пещере и вытащил из воды. Старший брат. Герой. Защитник. Регулус больше не знает, кто они друг другу. Он сказал Сириусу то, чего не должен был говорить. Посмотрел ему в глаза и открыл те истины, которые всегда знал, что они разобьют его брата. Кажется, что Регулус не способен ни на что, кроме разрушения. Но Сириус остался, ведь правда? Он остался. На этот раз он был рядом. Пришел к нему. Работал с ним. Они были командой, и они повели армию в бой вместе. Сириус сжал его руку и сказал да. До самого конца. Это должно что-то значить, верно? Регулус хочет верить, что значит. И если он потерял Джеймса, сломал Доркас, но сумел вернуть хотя бы частицу своего брата… то, может быть, с этим можно жить. Цепляясь за эту единственную мысль, эту возможность, Регулус медленно вытягивает себя из своего состояния. Постепенно возвращает контроль. Заставляет себя слушаться, подчиняться. Он хозяин своего тела. Он контролирует его. Когда он чувствует, что может говорить, не разрываясь на рыдания, он смахивает рукавами слезы и прочищает горло. — Миртл, я… — Даже не думай, — перебивает она его. — Тебе это было нужно. Я видела. Иногда единственный способ разобраться в себе, это выплеснуть все наружу. Тебе стало лучше? И, к его удивлению, Регулусу правда стало лучше. Он моргает, и шок, должно быть, написан у него на лице, потому что Миртл вдруг хихикает. Уголки его губ чуть приподнимаются. — Да. Я просто… ты умная когтевранка. Что ты думаешь про искупление? Миртл улыбается — широко, с гордостью. Выглядит немного странно, но Регулусу все равно. — Думаю, сначала тебе нужно простить себя. — Хм, — задумчиво протягивает он. — Думаю, ты кое о чем жалеешь. Ты сказал, что не жалеешь, но… так ли это? Регулус пожимает плечами. — Возможно, я сожалею о последствиях. Не о самих поступках. Они были необходимы. — Ну, значит, мой аргумент остается в силе, — спокойно заключает Миртл. — Ты совершал плохие поступки по хорошим причинам. Если для этого пришлось причинить боль тем, кто тебе дорог, тогда извинись перед ними. Загладь свою вину. Сделай что-то хорошее, если сможешь. И прости себя за свои ошибки. — Да. Я… думаю, я прощаю себя, — говорит Регулус. — Потому что я не мог это сделать иначе. И я… я всех спас.  Он замолкает. Вот оно, правда?  — Я всех спас.  Слова гулко отражаются о кафельные стены туалета. Его собственное эхо повторяет их.  — Я всех спас.  И в этом суть. Это главное. Простят они его или нет. Потерял он их или нет. Важнее всего то, что те, кто был ему дорог, живы. Свободны. Война окончена, и у них есть шанс на жизнь. И все это стало возможным благодаря Регулусу.  Шторм внутри него начинает стихать. Остается многое, но теперь он способен в этом разобраться. Будто срыв помог выпустить часть напряжения, и теперь становится легче понять, что происходит. Любовь и разбитое сердце из-за Джеймса. Вина и тревога из-за Доркас. Сожаление, страх и надежда из-за Сириуса. Дружба и облегчение из-за Барти. Родство и нечто, похожее на уважение, из-за Римуса.  Регулусу дано прожить все это, потому что они живы. Потому что теперь у них есть время. Больше нет тикающих часов. Нет миссии. Нет цели. Нет гонки. Впервые за очень долгое время Регулус может делать все, что захочет. Танцевать на вечеринке, не думая о конце. Сходить на свидание в День святого Валентина, не боясь сломаться. Позволить себе прочувствовать жизнь просто так, а не как человек, ожидающий казни.  Сидя на холодном кафеле в ванной Миртл, Регулус приходит к одним из самых важных выводов в своей жизни. Тоже самое произошло в ночь последней битвы Великой Войны. Он решает составить новый список. Не список имен, а список вещей. Вещей, которые стоит попробовать. Которые стоит изучить. Которые он хочет взять от этой жизни, раз уж ему выпал второй шанс.  Месть почти завершена. Теперь ему нужен новый проект. Тот, где он заботится о себе настолько, насколько может. И, самое важное, тот, где он исправляет то, что разрушил.  — Спасибо, Миртл, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Кажется, теперь я знаю, что делать.  — Я рада, — улыбается она. — Я… я не буду целовать тебя на прощание, хорошо?  — Дело не в тебе, — качает головой Регулус. — Просто со мной случилось кое-что. И теперь все, что кажется холодным на ощупь… Я не выношу. Пока что.  — Я понимаю, — отвечает она. — Ты еще придешь ко мне?  — Да, — говорит Регулус. — Я обещаю.  Когда он выходит из туалета, его тело кажется легче. Будто тяжесть, которую он нес, наконец его отпустила. Теперь он знает, что делать. У него есть план. Мысли. Идеи. Вещи, которые стоит попробовать. И это хорошо. Он всегда лучше всего работал, когда у него было задание. Цель. Что-то, на чем можно сосредоточиться.  Но сначала ему нужно найти своего эльфа. **** Регулус поднимается по ступеням темного и безмолвного поместья Блэков и толкает дверь. Уже за полночь. В небе над ним мерцают звезды — будто знают какую-то тайну. Может, так и есть, размышляет Регулус. Они все видели. Они наблюдают с высоты, не пропуская ни единого мгновения. Что же они думают о нем? Слабая улыбка трогает его губы, впрочем, это не имеет значения. Есть лишь одна звезда, чье мнение для него важно. И только одна. Да и зная своего брата, Регулус уверен, что Сириус не заставит его долго гадать, что он думает. Завтра же утром он непременно выскажет свое мнение. Потягиваясь, чтобы размять затекшее плечо — слишком долго сидел на холодном полу ванной, — Регулус входит в холл. Он сдерживает зевок — доказательство того, насколько он, черт возьми, измотан. Если повезет, когда он доберется до площади Гриммо, все уже будут спать, и тогда можно будет вырубиться на несколько часов при помощи зелья. — Регулус, — раздается голос, и из гостиной выходит Северус. — Я не был уверен, что ты придешь. — Я задержался, — коротко отвечает Регулус. — Посылка? — Доставлена Поттерам, с твоей запиской и всеми необходимыми украшениями, как ты просил, — подтверждает Северус. — А наша сделка? — Дамблдор дал подтверждение. Тебя оправдают за помощь в защите Джеймса. Советую тебе отправиться в поместье Малфоев и дождаться гостей там, — говорит Регулус. — Туда придет Грюм. Сделка действует, только если ты и Люциус сдаете остальных. — Это не проблема, — без колебаний отвечает Северус. Затем прочищает горло и, словно нехотя, спрашивает, — Ты видел Лили? — Видел. С ней все в порядке, — Регулус закатывает глаза. Господи, да сколько можно? Он должен был оставить этот жалкий приступ влюбленности в прошлом. Давным-давно. — Завтра я отправлю в поместье команду по зачистке. Ожидаю, что к их приходу тебя тут уже не будет. Его уносит прочь мысль о мягкой постели и сладком забвении с сонным зельем. Кикимер был до безумия рад видеть его на кухне Хогвартса, а когда узнал, что наконец может вернуться домой, его восторгу не было предела. Стоило Регулусу приказать эльфу держаться подальше от чердака и привести в порядок его спальню, как Кикимер аппарировал с такой энергией, что Регулус не удивится, если, вернувшись, обнаружит дом, сияющий чистотой, несмотря на то, что его не было всего час. Он уже почти у двери, когда Северус снова окликает его. Раздраженно, Регулус оборачивается. — Что? — Что ты им сказал? Когда они спросили, почему я в последний момент переметнулся? — спрашивает Северус. Регулус слегка поднимает брови. — Я сказал, что ты был мне должен и у тебя не было выбора, — отвечает он. — Или ты хотел, чтобы я рассказал им про твою мать? Манипулировать Северусом оказалось так просто. Нужно отдать ему должное, его отец постарался исчезнуть бесследно. Регулус не удивился, узнав, что Северус даже не знает, что стало с его родителями. Тобиас окончательно отказался от магии, а заодно и заставил Эйлин сделать то же самое. Он сдал ее в психиатрическую больницу, где ее крики о том, что она ведьма, списали на безумие. Стоило Регулусу разузнать судьбу Эйлин Снейп, в девичестве Принц, и выяснить, что она томится в лечебнице где-то в центральной Англии, как все сложилось само собой. Он нашел Северуса и предложил сделку. Свобода Эйлин в обмен на его услуги. Регулус даже не сомневался, что Северус согласится. Ведь он дал ему не только обещание спасти мать, но и новый адрес его отца. Как только дела военные будут улажены, Регулус ожидает услышать о смерти некоего Тобиаса Снейпа. Зная, как тот обращался с Эйлин, Регулус считает, что этот человек вполне заслужил свою участь.  — Нет, — поспешно говорит Северус, гримаса ужаса и отвращения искажает его лицо. — Нет. Я был тебе должен. Ты вынудил меня. Оставим все как есть. Никто не должен знать.  — Как я уже сказал, — отвечает Регулус. — Исчезни к утру, Северус. Тебе здесь больше не рады. #### Впервые за более чем год Джеймс сидит в своей гостиной посреди ночи, и не тревожится о том, вернутся ли домой те, кого он любит. Они уже здесь. Больше никто не в опасности.  Это странное, почти головокружительное чувство, но в самом лучшем смысле.  Его родители принимают у себя всех членов Ордена, кто захотел отпраздновать. Атмосфера все же немного сдержанная, ведь в битве погибли четверо. Трое авроров и один из семьи Боунс. Никто из тех, с кем Джеймс был близок. Он пойдет на похороны из уважения, но он не скорбит. Потерь могло быть больше. Должно было быть больше. Но оборотни Римуса сражались так отчаянно и яростно, что приняли основной удар на себя. По словам Римуса, в замке Лестрейнджей погибло семеро. Для них устроят отдельную церемонию среди стай.  Этой ночью много удивления, широко распахнутых глаз. Люди будто не могут поверить, что все действительно закончилось. Но по мере того, как льется вино, звучат воспоминания о битве, вновь и вновь повторяются слова о том, что Лорд Волдеморт действительно мертв, осознание начинает приходить.  Уизли беседуют с Монти, оживленно жестикулируя. Они привели своих детей, которые в восторге от того, что им позволено не ложиться спать допоздна. Они носятся по дому, визжа от радости, гоняются за Росли, которая терпеливо с ними играет.  Эммелина и Сэм возятся с проигрывателем, смеются, пьют, поют под музыку. Марлин стоит рядом, но не улыбается. Джеймс думает, что это как-то связано с тем, что Доркас не пришла. Но что между ними случилось, он не знает. Пока не спрашивал.  — Джеймс? — Эффи останавливается рядом, по пути к столу за напитком или закуской.  Он встречается с матерью взглядом, чувствует, как у него сжимается желудок, а эмоции накатывают мощной волной.  — Я… — Что он? В порядке? Так ли это? Джеймс не знает, что он чувствует. Все произошло слишком быстро. Слишком многое за слишком короткое время. Регулус умер.  А потом – нет.  А потом чуть не умер снова.  А когда вернулся, он даже не мог смотреть на Джеймса.  Без лишних слов, Эффи притягивает сына в объятия и шепчет:  — Твой отец и я гордимся тобой. Мы любим тебя. И что бы ни случилось с Регулусом Блэком, если тебе вдруг понадобится поговорить, ты всегда можешь прийти к нам, хорошо? Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив. Это единственное, что для нас важно.  — Я… — Джеймс утыкается лицом в ее плечо. — Я не знаю, сможем ли мы… Я не могу говорить об этом. Пока не могу.  — Это нормально, — Эффи мягко перебирает его волосы. — Все нормально. Мы просто хотели, чтобы ты знал, что мы здесь. И мы любим тебя. Больше всего на свете.  — Спасибо, мама, — говорит он и еще секунду цепляется за нее, прежде чем отступить, чтобы не привлекать к себе внимания.  Эффи лишь кивает с нежной улыбкой, целует его в лоб и, легко вернувшись обратно в роль идеальной хозяйки, снова растворяется в толпе гостей.  Люди приходят и уходят весь вечер. Те, кого Джеймс знает, и те, кого нет. Информаторы, союзники, которых Грюм держал в тайне. Даже МакГонагалл заглянула на мгновение — момент, от которого у Джеймса чуть не случился сердечный приступ, а потом он поперхнулся выпивкой. Сириус так сильно хохотал, что, задыхаясь, помчался в ванную, уверяя, что иначе обмочится прямо здесь.  Грюм пришел не так давно, ворча о том, что аврорату пора привести свои дела в порядок. Но даже он принял бокал от Монти и теперь беседует с ним и Лэнглоком у окна.  Алиса Долгопупс и Лили сидят в углу на диване, тихо переговариваясь. Алиса выглядит подавленной, но Лили, похоже, удалось выманить из нее пару улыбок.  Гидеон сидит рядом с Пандорой и украдкой бросает на Джеймса взгляды, которые тот нарочно игнорирует. Сегодня точно нет. И он надеется, что больше никогда, если только Регулус примет его обратно. Джеймс не знает. И до смерти боится узнать. Откинув голову назад и допив остатки из своего стакана, Джеймс ставит пустой бокал на стол, пробирается через гостиную, затем на кухню и выходит во двор, где застает курящих Римуса и Сириуса.  — Мы собирались найти тебя, как только докурим, — сообщает Сириус, приподнимая руку с наполовину выкуренной сигаретой. — Нам нужно поговорить.  — Может, это подождет до завтра? — жалобно спрашивает Джеймс. — Чувствую себя так, будто меня сбил бладжер.  — Ну, — тянет Сириус, затягиваясь, — если мы хотим, чтобы Реджи завтра утром все нам разъяснил, то нужно подготовиться. Он никогда не был самым откровенным человеком, да и с формулировками у него так себе.  — Да ну? — бурчит Джеймс, на мгновение зажмурившись, когда в голове вспыхивает слишком много воспоминаний: Регулус, мучительно пытающийся подобрать слова, а потом решающий просто поцеловать его до потери дыхания. Римус лишь едва заметно дергает уголком губ, но молчит, позволяя Сириусу говорить.  — Так вот. Нам нужно собрать всю информацию воедино, посмотреть, где у нас пробелы, и завтра просто задавать ему вопросы в лоб. Это единственный способ все из него вытянуть.  Честно говоря, это действительно хороший план. Джеймс устал, все еще запутан, да и не сказать, что не задет тем, что Регулус даже не взглянул на него. Но желание получить ответы сильнее, чем его желание обижаться.  — Ладно. Ну. Я тут единственный, кто вообще ничего не знает, — говорит он друзьям. — Во время боя я уловил пару обрывков, но, если честно, понятия не имею, что вообще происходило. Так что… валяйте, рассказывайте.  — Лунатик? — спрашивает Сириус.  — Мне для этого нужна еще одна сигарета, — вздыхает Римус, вытаскивая из кармана пачку и закуривая новую. Он делает долгую затяжку, проводит рукой по лицу, а потом начинает говорить.  Джеймсу приходится опереться о стену, пока Римус рассказывает, как его схватили. Как его привезли в поместье Блэков и пытали. Как Регулус сумел обмануть Лорда Волдеморта, дав Римусу обычную воду вместо сыворотки правды. Как выдержал его легилименцию. В ту ночь они напились, говорит Римус. Только вдвоем, в комнате поместья, которую Регулус защитил всеми возможными чарами. Тогда Регулус кое-что ему рассказал. Сказал, что у него есть план. — Он не знал, что оборотни невосприимчивы к легилименции, — продолжает Римус. Первая сигарета уже догорела, но он тут же закурил новую. Видимо, без цепочки сигарет эту историю не пережить. — Ему это показалось крайне интересным. Кажется, именно это и подтолкнуло его к тому, чтобы хоть немного мне довериться. И я его понимаю. Ты не представляешь, каково ему там было. Каждый лез в его жизнь. Люди приходили, пытались подлизаться. А Волдеморт постоянно ошивался рядом, требуя зелья и прочую чушь. — Ладно, — говорит Сириус. — У меня к нему есть один вопрос. Я хочу убедиться, что мы правильно все поняли. Если я ничего не путаю, он никому из нас не сказал про свой план, потому что боялся, что нас раскроют. — То есть он нам не доверял? — настороженно спрашивает Джеймс. — То есть он понимал, что мы не можем дать никаких гарантий, что никто не попадется, — отвечает Сириус, защищая Регулуса перед Джеймсом, возможно, впервые в жизни. Повисает тишина, пока они переваривают услышанное. Осознают, что это значит. Это логично, Джеймс понимает. От этого не становится менее больно, но, пожалуй, он может понять, почему Регулус ничего им не сказал. Если подумать, он и сам, скорее всего, поступил бы импульсивно. — Да, — подтверждает Римус. — Регулус был очень осторожен с информацией. Он даже мне не все рассказал. О крестражах я узнал только сегодня утром, и то, это была страховка, на случай, если с ним что-то случится и кому-то другому придется искать последний. — Крестраж? — Джеймс проводит рукой по волосам. — Никогда о таком не слышал. — Это очень темная магия, — объясняет Римус. — По сути, ты убиваешь кого-то, и это разрывает твою душу. Потом ты берешь этот кусок и запечатываешь его в предмет. Так что, ты не можешь по настоящему умереть, даже если тебя убивают, потому что часть твоей души остается. Регулус сказал, что Волдеморт сделал пять. Джеймс потрясен. Это что, значит... — Выходит, он был бессмертным? — спрашивает он. В тот же момент Сириус восклицает: — Пять?! — Да, — подтверждает Римус. — Регулус их все нашел и уничтожил. Он должен был сделать это, прежде чем открыто выступить против Волдеморта. Потому что да, Джеймс, если бы мы попытались убить его раньше, он бы смог вернуться. Сириус в отчаянии закидывает волосы назад, сжимая руками лицо, словно пытаясь удержаться в реальности. — Черт. Ладно. Новый вопрос к Регулусу, как он их нашел? Я хочу знать. — Да, — соглашается Джеймс, энергично кивая, чтобы подчеркнуть свои слова. — Значит, все это время он охотился за крестражами? Подожди. Это… У него перехватывает горло. Глаза жжет, и он отворачивается, быстро моргая. Бесполезно. Слеза скатывается по щеке. Джеймс судорожно вздыхает, поднимает взгляд, и встречает в глазах Сириуса такое же невыносимое, щемящее горе. — Это слишком, слишком большая ноша для семнадцатилетнего парня, — тихо говорит Римус, озвучивая то, что чувствуют они оба. — Насколько я понял, Регулус узнал о крестражах еще в школе. — Но он мог сказать нам, — голос Сириуса хрипит, прежняя уверенность исчезла. Раньше он защищал брата, но теперь, осознавая всю тяжесть того, что Регулусу пришлось вынести, не может не сомневаться. — Мы бы охотились на них вместе с ним! — Возможно, — осторожно говорит Римус. — Придется у него спросить. Но я понимаю, как это могло выйти из-под контроля. Если бы он рассказал Джеймсу, Джеймс бы рассказал тебе. Ты бы захотел, чтобы там был и я. А как бы мы просто исчезли в воздухе, не вызвав подозрений? Твои родители сошли бы с ума от беспокойства, ведь шла война.  — У нас не было шансов сделать это вместе, — шепотом говорит Джеймс, и его голос срывается на глухой всхлип. — Черт. Он думал, что это единственный выход. Что ему придется идти одному. Что ему нужно оттолкнуть нас.  — Ну, он был прав, — бесстрастно говорит Римус. — Это отстой, но он был прав. Он сделал это. Он положил всему конец.  Сириус опускается на корточки, закрывая лицо руками. Джеймс следует за ним. Так легче, думает он. Легче справиться с виной, с тяжестью осознания того, что Регулус сделал для них, несмотря на то, что они так долго считали его предателем.  Черт.  Джеймс задается вопросом, сможет ли Регулус когда-нибудь простить его за то, что он сомневался в нем. Он должен был понять. Должен был видеть, что Регулус… Но означает ли это, что если бы у него был выбор, он бы не порвал с ним? — Я не знаю, что и думать, — признается Джеймс, голос у него дрожит, глаза мокрые. — Это глупо. Я знаю. Он герой войны, он убил Волдеморта, но все, о чем я могу думать, это… думал ли он… я просто… — Эй, — говорит Сириус, притягивая его в объятия. От смены веса они валятся назад, и Сириус падает на задницу, а Джеймс оказывается у него на коленях. Неважно. Они держат друг друга, плачут, переваривают. Вину. Облегчение. Любовь. — Все нормально. Римус цокает языком, опускается перед ними на корточки и кладет ладонь на плечо Джеймса, мягко сжимая. — Ты не видел, в каком он был состоянии, когда появился на площади Гриммо. Он все еще был под влиянием той магии Наследия, а в таком состоянии он не должен был чувствовать почти ничего. Но он был одержим одной мыслью — спасти тебя. Думаю, вам стоит поговорить. Велика вероятность, что у вас еще есть шанс все исправить. — Кстати, он так дико ревновал к Гидеону, — вдруг заявляет Сириус, весело ухмыляясь сквозь слезы. Он тыльной стороной ладони вытирает мокрые глаза и смотрит на Джеймса. — Это было чертовски смешно. Джеймс резко дергается, в ужасе таращится на него. — Что?! Кто рассказал Регулусу про Гидеона?! Вы все с ума сошли?! Охренеть. Регулус будет в такой ярости! Возмущение в его голосе на столько пронзительное и громкое, что это вызывает у Римуса и Сириуса приступ истерического смеха, а Джеймс не способный сопротивляться этой истерии, начинается смеяться вместе с ними. Они валятся на землю прямо у выхода из кухни, на тропинке, ведущей в оранжерею, где теперь стоят всеми забытые зелья Лили. Ведь они больше не нужны.  Они смеются до слез, вытирая их ладонями, улыбаясь сквозь усталость. Им нужно время, чтобы выговориться, выплеснуть все до конца. Боль все еще здесь, ее не скрыть, но раны уже начали затягиваться. Они собирают себя по кусочкам, находя утешение в мысли, что иначе и быть не могло.  — Не могу поверить, что Регулус знает про Гидеона, — бормочет Джеймс, когда смех наконец утихает.  — Он назвал его заменой, — с ухмылкой добавляет Сириус.  Джеймс стонет от стыда, но все же поднимается, вытягивая за собой Сириуса. Он и Римус закуривают новые сигареты. Джеймс запрокидывает голову, вглядываясь в чистое, усыпанное звездами небо. На душе становится легче. Может, у него с Регулусом еще может что-то получиться? Он попробует. Объяснит. Попросит еще один шанс. Однажды ведь он смог. Он уже обманул его один раз, заставил влюбиться. Значит, сможет снова. Он надеется на это.  — Итак, — ровным голосом говорит Римус, как всегда самый рассудительный из них троих. — Мы спросим его о крестражах. Разберемся, почему он ничего не сказал. Что еще? — Что ты говорил про инферналов? Я понял, что ты вытащил его из озера, в котором они были, но… почему? Где это было? — Джеймс хмурится, глядя на Сириуса. — Что вообще случилось? Когда?  — Помнишь, я говорил, что нашел меч в скале в море? — спрашивает Сириус.  Джеймс и Римус кивают. Сириус тогда мельком это объяснил, да и то на бегу, когда Джеймс был слишком занят зрелищем, как его лучший друг размахивал мечом, будто настоящий рыцарь.  — Ты просто сказал «Я вытащил его из камня, чтобы помочь Реджи». Можно, немного подробнее?  Сириус понимает, что пора рассказать все. О том, как Кикимер пришел за ним. Как он аппарировал на ту самую скалу, а меч просто появился из ниоткуда. Как он его взял и отправился в пещеру в скале, следуя указаниям эльфа. Когда он доходит до того, что увидел внутри, Джеймс просто теряет контроль. Прямо там, на месте, разваливается на части и впадает в истерику. Полностью вылетает из реальности. Джеймс рыдает, уткнувшись в плечо Сириуса, всхлипывая о том, какой Регулус храбрый, какой Сириус герой, и как он сам должен был там быть. Они были на грани, едва не погибли, а он… Он не просто не помог, он даже не знал. Вся его жизнь строилась вокруг одной цели — защищать Сириуса. А в последнее время еще и спасать Регулуса. И вот, когда им было хуже всего, его не оказалось рядом.  Глубоко внутри Джеймс чувствует себя неудачником. Это глупо. Это неправильно. Он не должен превращать чужую боль в свою. Не имеет права. Но от собственных чувств не сбежишь. Каждой клеточкой он жаждет, чтобы мог быть там. Чтобы мог помочь. Взять на себя хотя бы часть страха, частицу боли, которую пережили Регулус и Сириус в той проклятой пещере.  Но его там не было. Он ничего не знал. Ничего не мог изменить.  Все, что ему остается, это быть здесь. Сейчас. Делать все, чтобы помочь им оправиться. Чтобы залечить шрамы, если они останутся. Тогда он не смог. Но теперь он рядом. И ему нужно это принять. Нужно двигаться дальше.  — Прости, что меня там не было, — шепчет Джеймс, уткнувшись в шею Сириуса. Его руки крепко обнимают друга, уверенно, надежно. — Прости, Бродяга. — Не извиняйся, — спокойно говорит Сириус. — Думаю, так должно было случиться. Если бы не пещера, Регулус никогда бы не рассказал мне правду о той ночи, когда я ушел. Возможно, нам нужно было пройти через это, чтобы снова стать братьями.  — Думаю, он бы этого хотел, — добавляет Римус.  Джеймс моргает, осознавая, что Римус все это время был рядом. Он сидит на земле, поддерживая его вместе с Сириусом.  — Да, — Сириус улыбается чуть мягче. — Думаю, тоже.  — Подожди, — Джеймс резко выпрямляется, впиваясь взглядом в Сириуса. — Что значит «правду о той ночи»?  Сириус кривится и зажмуривает глаза.  — Аа… Думаю, я пока не готов говорить об этом. Сначала это должен услышать Реджи.  По его лицу пробегает тень вины, и Джеймсу тут же хочется ее стереть. Он понимает. Та ночь разорвала их, оставив кровоточащие раны, которые слишком долго не заживали. Если все это наконец пролило свет на то, что поможет им исцелиться, он не собирается вставать на пути.  — Ты не обязан рассказывать. Ни сейчас, ни когда-либо, — твердо говорит он Сириусу. — Я люблю тебя, и… мне просто важно, что бы ты знал, что я всегда здесь и ты можешь об этом поговорить.  — Я знаю, — вздыхает Сириус, запрокидывая голову с хрустом в шее. — Черт, я устал. Никогда не думал, что скажу это, но как думаете, заметит ли кто-нибудь, если мы свалим с вечеринки пораньше?  — Мы можем обойти сзади и залезть по решетке. Никто не узнает, — ухмыляется Джеймс. Он тоже измотан до глубины души. Слишком много всего навалилось. Он хочет, чтобы это все закончилось. Кровь, боль, страх.  Он хочет мира. Нового начала. Второго шанса.  Они поднимаются на ноги, слегка покачиваясь, отряхивают одежду, разминают затекшие ноги. Джеймс зевает, совершенно этого не скрывая, лениво потягивается, уже готовый возглавить их небольшую тайную операцию по побегу в свои спальни. Но внезапный шум из дома заставляет его замереть.  Когда ты целый год на войне, когда друзья умирают у тебя на глазах, ты не можешь просто так от этого отключиться. Нельзя вернуться к нормальной жизни в ту же минуту, когда война заканчивается. Логически Джеймс понимает, что шум на вечеринке может быть вызван чем угодно. Но его тело уже действует само. Он несется через кухню, палочка в руке, сердце грохочет в груди, готовое защищать своих.  — Что случилось? — выдыхает он, резко останавливаясь в холле, где собралась толпа.  Сириус и Римус следуют за ним, протискиваясь вперед, пока не оказываются в первых рядах. Передняя дверь распахнута, а Грюм стоит с палочкой наготове, сверля своим волшебным глазом большую коробку.  — Всем выйти, — хрипло приказывает он. — Поттер, Блэк, Люпин, вы остаетесь. Остальные, вон. Вечеринка окончена.  Для всех присутствующих подчиняться приказам Аластора Грюма заложено уже на уровне мышечной памяти. Через несколько минут дом пустеет. Лили, бросив Пандоре прощальный поцелуй, поднимается наверх. Эффи и Монти остаются в холле — это их дом, и никто конечно не выгонит их отсюда, но они достаточно уважают Грюма, чтобы не вмешиваться.  Джеймс, Сириус и Римус, с палочками наготове, осторожно приближаются к коробке. Джеймс прочищает горло, готовясь задать вопрос о том, что им делать дальше, но Грюм его опережает. Он взмахивает палочкой и коробка разрывается. То, что Джеймс видит внутри, заставляет его сердце застыть.  Питер. Связанный, с кляпом во рту. Полуголый, весь в крови. Его жестоко избили, а на груди кто-то глубоко вырезал одно слово: «ТРУС». Точнее не «кто-то». Джеймс точно знает, кто именно это сделал. Кто отправил Питера сюда. Потому что ко лбу Питера приколота записка. Поймал крысу.  Р.А.Б. #### Интерлюдия: от лица Римуса Римус всегда считал себя чудовищем. Он давно смирился с этим. Знал, что внутри него есть сломанные, покалеченные части. Он научился с ними жить, собирать себя из осколков и идти дальше, исходя из того, что у него есть. Большую часть времени ему удавалось держать тьму под контролем — зверя, дремлющего у него в груди. Конечно, порой он прорывался наружу. Особенно, когда рядом был Сириус. Особенно, когда Сириус был голый. Но это было… нормально. Это не пугало. Потому что Сириусу это нравилось.  Когда Римус видит Питера — связанного, с кляпом во рту, с глазами, полными ужаса — что-то внутри него с грохотом рушится. Оковы, удерживавшие монстра, рвутся. Он больше не человек. Он — зверь. Огромный, покрытый мехом, он вздымается над предателем, оскаливая клыки.  Вот он, тот, кто разрушил их жизни. Тот, кто чуть не убил Джеймса.  Рык срывается с губ, и в тот же миг сильные, горячие руки оттаскивают Римуса назад. Сириус кричит, его лицо пылает гневом. Первая мысль Римуса: вот и все. Теперь Сириус увидел его таким, какой он есть на самом деле, и ужаснулся. Разочаровался. Отшатнулся. Потому что, если бы его не остановили, Римус бы разорвал Питера на части.  Но затем, пробираясь сквозь ревущий в голове гнев, он наконец различает слова.  — Отпусти его, Джеймс! — голос Сириуса срывается на рык. Он сжимает палочку так, что костяшки белеют. — Он, блядь, заслужил то, что с ним будет!  — Мы не можем просто убить его, — Джеймс говорит глухо, в его голосе боль. — Он был нашим другом.  — Он нас предал! Если бы не Регулус, ты и Римус были бы мертвы. А я бы… — Сириус делает резкий вдох. — Я бы уже был на пути туда.  — Сириус, — твердо произносит Эффи.  Римус моргает, ошеломленный. Он совсем забыл, что они здесь не одни. Эффи, Монти, даже Грюм. Но ему плевать, что думает Грюм. Это не имеет значения.  — Дыши, — велит Эффи.  — Ты успокоился? — спрашивает Джеймс, пока Эффи помогает Сириусу выровнять дыхание. Римус знает, что они научились этому вместе, после того, как Сириус сбежал с площади Гриммо.  Он коротко кивает. Потом, на всякий случай, добавляет:  — Пока не отпускай. Если отпустишь, я его убью.  Джеймс тяжело вздыхает. — Ты слишком сильный, Лунатик.  — Если ты хочешь, чтобы он остался жив, тебе придется это сделать, — резко отвечает Римус. — Потому что я считаю, что мы должны его убить.  Черт. В нем столько ярости. Питер не заслуживает ни капли сострадания Джеймса. Где же он был, когда…  Римус ухмыляется про себя. Да, это жестоко. Но это что-то, что сделал бы Регулус. А в последнее время Римусу нравится Регулус. Он видел путь к победе и двигался по нему без колебаний. Черт возьми, он спасал их всех, раз за разом. И если его методы были жестоки… ну и что? Это война.  Римус склоняется ближе к Джеймсу, так, чтобы тот слышал его отчетливо:  — А Пит был так же добр к тебе, когда тебя привели в замок Лестрейнджей?  Тишина падает тяжело, как молот по наковальне. Эффи и Сириус замирают. Монти резко вдыхает. Даже Грюм кажется впечатлен.  Римус не останавливается. — Он был там. Регулус сказал нам. Питер стоял и смотрел, как тебя пытали. Как Регулусу выдвинули ультиматум. Он выпил яд, чтобы спасти твою жизнь, а Питер просто смотрел. Разве не так?  — Ты был там? — голос Джеймса звучит чуждо.  Питер плачет. Он не может говорить. Но он видит выражение Джеймса — и кивает.  Один единственный, короткий кивок. — Ты был там, — хрипло шепчет Джеймс. Его пальцы ослабляют хватку, отпуская Римуса. Сириус подходит ближе. Теперь они стоят втроем, лицом к лицу с Питером. Это неправильно. Все должно было сложиться иначе. Но вот они здесь. Римус дрожит от ярости, от нестерпимого желания размозжить Питеру голову. Магия ему не нужна. Он сделает это по-маггловски. Запачкает руки кровью и оставит на них синяки. — Грюм, сними с него кляп, — голос Джеймса звучит ровно, но в нем чувствуется что-то хрупкое, натянутое, готовое лопнуть от малейшего толчка. — Я хочу с ним поговорить. Как только кляп исчезает изо рта, Питер начинает умолять. Немедленно. Без стыда, без пауз. — Джеймс, пожалуйста. Они угрожали моей матери. Я столько раз был на грани смерти. Они схватили меня, и это был единственный способ выжить. Что я должен был делать? Они были слишком сильны. Слишком могущественны. Они собирались победить. Я не хотел умирать. Мне было так страшно. Никто бы не пришел меня спасать. Ты ведь знаешь, что не пришел бы. Дамблдор не заботился о нас. Мне было так страшно… — А ты думаешь, нам не было страшно? — голос Джеймса застывает, как раскаленное железо, погруженное в ледяную воду. — Всем было страшно. Это была война! — Но вы победили! Вы выжили! И мне так жаль. Пожалуйста. Я не знал, что еще делать, — Питер всхлипывает. Он жалкий. Дрожащий, униженный, скулящий, как побитый пес. — Мы не победили, — Джеймс качает головой. В его глазах пустота. — В войне не бывает победителей. Мы выжили. А кто-то не выжил. Его слова весят тонны. Они рушатся на Питера, сокрушая его. — Ты сказал им, где нас найти. Ты убил Фрэнка. Ребенок Алисы из-за тебя будет расти без отца. Из-за того, что ты сделал. Из-за того, что ты им сказал. — Джеймс, пожалуйста… Мне было страшно… — Ты думаешь, мне не было страшно, когда я отрезал Эммелине ногу, чтобы спасти ее жизнь? — Джеймс подается вперед, его лицо уже ничего не выражает. — Потому что они ждали нас в убежище. Они знали, что мы придем. И мне пришлось это сделать. Я видел, как ее кровь заливает пол. И теперь мне придется жить с этим. До конца своей жизни. Он моргает, но слезы уже текут по его щекам. — Почему это моя ноша, Питер? — его голос не дрожит, не ломается, он просто весит так много, что становится невыносимо. — Почему мне приходится с этим жить, если причиной был твой трусливый поступок? Джеймс не поднимает на него палочку. Не угрожает, не кричит. Но он хоронит Питера заживо. Камень за камнем, слой за слоем. Под грузом войны. Римус чувствует себя зрителем великой трагедии. Несмотря на жажду крови, он впечатлен. Джеймс нечасто злится, но когда это случается, то невозможно отвести взгляд. Он не бьет Питера, но с каждой секундой тот съеживается все сильнее. И от этого только очевиднее, что боль, которую он сейчас испытывает, ничем не легче. А потом говорит Сириус. Он молчал все это время, сдерживая в себе ледяной, точеный, острый гнев, который жил в самых темных уголках его души. И вот теперь он наклоняет голову, пристально глядя на Питера серебристо-серыми глазами. — Ты сдал Лунатика Волдеморту, — его голос тихий, как ветер перед бурей. — Ты знал, что они убьют его. Ты знал. И все равно сдал его. — Сириус, мне пришлось… — Единственная причина, по которой я еще не вытащил твои внутренности через твой же рот, — Сириус наклоняется чуть ближе, его голос теперь не просто угроза, а обещание. — Это то, что мои родители смотрят. И я не хочу, чтобы они меня ненавидели. Питер всхлипывает, вжимается в стену. — Но если ты скажешь это дерьмо еще раз, я это сделаю. И не почувствую ни капли сожаления. Римус резко отводит взгляд, пытаясь взять себя в руки. Потому что, черт возьми, такая жестокость не должна его так возбуждать. Но Сириус, угрожающий убийством, это, возможно, одна из самых горячих вещей, которые он когда-либо видел. А учитывая, что он встречается с человеком, настолько красивым, что сам процесс дыхания в его присутствии превращается в искусство, это, черт возьми, о многом говорит. — Ты рассказал им обо мне? — голос Джеймса звучит почти спокойно, но в этой тишине кроется что-то опасное. Он тянется к Сириусу, сжимает его предплечье, а затем медленно проводит рукой вниз, пока их пальцы не сплетаются. Римус едва заметно улыбается, но не из-за происходящего, а из-за них. Из-за того, как они всегда находят друг друга, как поддерживают, даже когда мир рушится. Питер жалобно пищит. — Пожалуйста, Джеймс… — Ты рассказал им обо мне?! — голос Джеймса вдруг взрывается рыком, заставляя Питера сжаться, втянуть голову в плечи. — Ты сказал Волдеморту, что можно использовать меня против Регулуса?! Связанный, почти неспособный двигаться, Питер оседает на пол, ноги подкашиваются, и он падает на колени. Начинает умолять. Римус больше не может это слушать. Он делает шаг вперед, с силой хватается за его горло и рывком поднимает его на ноги. — Отвечай на вопрос! — его голос, это звериный рык, низкий, глухой, пропитанный чистой яростью. — Да! — визжит Питер. Лицо его становится пунцовым, дыхание сбивается, словно он только что бежал в гору. — Да! Я рассказал им! Слова вырываются из него беспорядочным потоком. — Темный Лорд уже подозревал, что Регулус был слишком мягок с Сэм! Потом он начал задаваться вопросами, чем он занимается по ночам, когда исчезает! А потом он узнал, что Регулус солгал про тебя, и понял, что он что-то скрывает! Это не моя вина! Он все равно собирался его наказать! — Я думал, что он умер, — тихо произносит Джеймс. Он смотрит Питеру в глаза. — Ты ведь помнишь, каково это терять того, кого любишь? Помнишь, как ты скорбел по Олив? Ты знаешь, что это за чувство. Только я должен был стоять и смотреть. Я видел, как умирает Регулус. И ничего не мог сделать, чтобы его спасти. Он делает паузу, позволяя этим словам осесть, утяжелить воздух. — Из-за тебя. — Джеймс… — Я не убью тебя, — говорит Джеймс, и это звучит даже хуже, чем если бы он сказал обратное. В его голосе звучит ледяной, безжалостный приговор. — Смерть, это милость, которой ты не заслуживаешь. Питер замирает. — Ты будешь жить. Каждый день, каждую секунду будешь помнить, что ты сделал. Ты будешь страдать, ты будешь бояться. А когда закроешь глаза, тебе будут сниться кошмары. И это будет твое наказание. — Что ты… — В подземельях поместья Блэков давно не хватает нового жильца, — лениво бросает Сириус. — Думаю, Регулус будет рад приютить его. — Нет, — качает головой Джеймс. — Если мы отправим его к Регулусу, он его убьет. — Если честно, я удивлен, что он прислал его к нам живым, — задумчиво замечает Римус. — Это его способ сделать тебе подарок, — ухмыляется Сириус. — Он знал, что ты захочешь с ним поговорить. Джеймс моргает, ошарашенный. — Подарок? — Ну да. На мгновение он просто стоит в тишине, обрабатывая эту мысль. Затем, почти незаметно, уголки его губ дрожат в слабой, усталой улыбке. А на полу, в пыли и крови, все еще лежит Питер, всхлипывая, скуля, жалобно протягивая: — Пожалуйста… простите… Джеймс сглатывает, переводит на него взгляд и произносит: — Мы не убьем его. Тишина становится зловещей. — Он проведет всю свою жизнь в Азкабане. Без суда. Без помилования. Без надежды. Римус наклоняет голову, в глазах вспыхивает уважение. Он не знал, что в Джеймсе есть такая жестокость. Часть его все еще жаждет крови, но если это невозможно, то это тоже достойное наказание. Питер проведет остаток своих дней в пустоте, один на один со страхом, замученный дементорами. Это не просто тюрьма. Это бесконечная тьма. И это судьба, которую он не пожелал бы даже своему злейшему врагу. — Аластор, — негромко говорит Сириус. — Питер анимаг. Бери это в расчет. Он делает паузу, а потом добавляет: — Он не пойдет под суд. Не получит ничего. Отправь его в Азкабан. Сегодня. Убедись, что он никогда от туда не выйдет. — С удовольствием, — отвечает Грюм. Он выглядит довольным, и это делает решение еще более правильным в глазах Римуса. — Суда не потребуется. У нас есть признание и свидетели. Этот крысеныш больше никогда не увидит солнца. Когда Грюм делает шаг вперед, чтобы забрать Питера, который бормочет что-то и умоляет о пощаде, у Римуса возникает небольшое побуждение. Он уже подавил свою жажду крови, но он может дать себе небольшую поблажку. — Один момент, — говорит он. Затем подходит ближе и со всей силы бьет Питера прямо в лицо, в челюсть. Его губа трескается, кровь тут же стекает по подбородку. — Теперь можете забирать. **** Это немного жутковато, думает Римус, но он любит смотреть, как спит Сириус.  Особенно по утрам, когда Римус просыпается раньше — а это случается часто, к его тайному удовольствию — и солнечный свет медленно наполняет комнату, заставляя светиться чернильно-черные волосы Сириуса. Римус не поэт, никогда им не был и не будет, но когда его взгляд скользит по чертам лица Сириуса, в голову приходят мысли о чудесах, родственных душах и любви, такой сильной, что она могла бы сдвинуть небеса.  Римус никогда не был оптимистом. Напротив, его мысли неизменно тянутся к катастрофам. Он всегда ждет подвоха, очередного удара от судьбы. И все же этим утром, пока он спокойно лежит в постели и просто смотрит на спящего Сириуса, Римус почему-то думает, что у них все будет хорошо.  Да, им еще нужно разобраться с кучей дерьма, принять сложные решения. И как-то свыкнуться с пугающей до дрожи мыслью о будущем, в котором больше нет войны. Римус, честно говоря, вообще не представлял, что он доживет до этого момента. Он был уверен, что кто-то из них погибнет, а те, кто выживет, превратятся в пустые оболочки самих себя.  И да, он никогда не позволит себе забыть Мэри, Фабиана, Фрэнка и всех тех, кто погиб, так и не увидев этот рассвет. Но ведь многие выжили. И Римус так, черт возьми, счастлив, что это даже немного пугает. Кажется, он никогда раньше не чувствовал себя таким спокойным и полным надежды.  — Ты слишком громко думаешь, — Сириус бормочет в подушку. — Что-то случилось?  Римус переворачивается на бок, проводит пальцами по плечу Сириуса. У него так много новых татуировок. Римус от них без ума. Они выглядят чертовски хорошо на бледной коже, и единственное, что удерживает его от того, чтобы впиться в них зубами, это остатки его самоконтроля.  — Странно просыпаться и... не бояться за свою жизнь, — признается он. — Я даже не знаю, чем мне теперь заниматься.  Сириус зевает, придвигается ближе.  — Ну, сегодня у нас встреча с Регулусом насчет стай. А вечером собрание Ордена. Уже что-то. Ты же любишь планы, не так ли?  Римус тихо смеется, переворачивается на спину и притягивает Сириуса к себе так, что тот оказывается лежащим у него на груди. Сириус довольно мурлычет и лениво водит пальцами по его шрамам, словно расшифровывает карту сокровищ.  — Да, люблю, — соглашается Римус, чувствуя себя немного лучше. — А что насчет завтра?  — Давай сначала посмотрим, что будет сегодня, а?  — Пожалуй, ты прав, — бормочет Римус. — Просто… странно. Очень странно.  Сириус опирается руками на его грудь и смотрит ему в лицо. Римус в который раз задается вопросом, как, черт побери, возможно просыпаться таким красивым. Это крайне несправедливо. Если бы Сириус не просыпался в его постели, Римус бы, наверное, возненавидел его за это.  — Можно спросить кое-что?  — Что угодно, — сразу отвечает Римус.  Сириус прикусывает губу, и это чертовски отвлекает. Отводит взгляд, потом снова смотрит на него.  — Регулус держит Вальбургу на чердаке.  Римус моргает.  — Это не вопрос, — мягко замечает он. Фыркнув, Сириус сжимает веки и глухо произносит:  — Это неправильно, что я хочу ее убить?  — Ты спрашиваешь меня? — недоуменно переспрашивает Римус. — Человека, которого пришлось буквально оттаскивать от того, кто раньше был нашим лучшим другом, чтобы я не убил его на месте? — Ну… да. — Сириус вздыхает, немного смущенный. — Я еще у Джеймса спрошу. Потому что мне важно только ваше мнение. И если… если ты считаешь, что это делает меня таким же, как они, то я… я не знаю, что буду делать, Лунатик. Чего вообще заслуживает Вальбурга? Я понимаю Джеймса, который отправил Питера в Азкабан, но она?… — Я почти уверен, что Регулус убьет ее, независимо от того, хочешь ты этого или нет, — прямо говорит Римус. Он не забыл список имен, о котором рассказывал ему Регулус. — Думаю… вопрос только в том, хочешь ли ты в этом участвовать. Какое решение ты бы ни принял, я все равно буду тебя любить. Я не считаю, что убийство человека, который мучил тебя в детстве, делает тебя… плохим.  — Но это все равно убийство, — бормочет Сириус, закусывая внутреннюю сторону щеки. — Я должен быть лучше, чем они. И… когда я воткнул меч в Беллатрису, я даже не думал. Она ударила в Джеймса Авадой, я решил, что он мертв, у меня был меч в руках, и он просто оказался у нее в сердце. Это была битва. У меня не было времени думать. Это просто случилось. Так что я… на самом деле, я не чувствую себя виноватым.  — Но Вальбурга пленница. И ты колеблешься, потому что тебе нужно осознанно принять решение об убийстве? Потому что это не будет сделано в состоянии аффекта на поле боя? — уточняет Римус, пытаясь понять, чего хочет Сириус. Что ему нужно.  Если быть честным, сам бы он прямо сейчас отправился на площадь Гриммо и убил ее без раздумий. Без вопросов. Но он хочет поддержать Сириуса. Хочет быть… хорошим парнем, наверное. Что бы это ни значило.  — Да, — Сириус кивает. — Думаю, все именно так. Мне нужно осознанно принять решение убить, и меня пугает, что это делает меня таким же, как любой другой Блэк.  — Многие скажут, что месть ничего не решает, — медленно говорит Римус, тщательно подбирая слова. В голове каша, и он не уверен, что сможет донести свою мысль. Прочищая горло, он пробует еще раз. — Многие скажут, что нужно быть выше этого. Быть лучше. Но я, это я. Я монстр, а ты все равно меня любишь. Я убивал, Сириус. Мне пришлось. Других оборотней, когда я подчинял стаи. Мне это не нравилось. Я бы предпочел, чтобы этого не было. Но я живу с этим, потому что это был выбор: они или я. И я выбрал себя.  — И я рад, что ты это выбрал, — резко говорит Сириус.  — Вот. Вот именно это я и хочу сказать. Мы с тобой не такие, как все. С нами случилась куча дерьма. Мы выжили и сделали все, что могли. Но в нас есть тьма, и она никогда не исчезнет. — Римус касается ладонями лица Сириуса, заставляя его смотреть в глаза. — Я люблю тебя не вопреки этой тьме. Возможно, я люблю тебя именно за нее. Убей Вальбургу или не убивай, мне все равно. Попроси меня сделать это за тебя, и я сделаю. Попроси пощадить ее, и я буду драться с Регулусом ради этого. Я просто хочу, чтобы ты принял решение ради себя. Не ради меня. Не ради Джеймса. Не ради чьего-то мнения. Только ради себя.  Сириус резко рвется вперед и целует его так яростно, что их зубы сталкиваются. Глаза Римуса тут же закрываются, а руки тянутся в волосы Сириуса, запутываясь в мягких, смоляных прядях, которые он так любит. Когда пальцы сжимают его волосы чуть сильнее, Сириус издает низкий звук прямо в его губы, и этот звук мгновенно отзывается внизу живота.  С поразительной легкостью, на которую Римус никогда бы не был способен, Сириус скользит вверх по его телу, оказываясь верхом на нем, но не разрывая поцелуя, словно этот момент их последний шанс. Одна рука Римуса медленно скользит по спине Сириуса, пока не ложится ему на бедро. Сжимая его пальцами, он двигает Сириуса, пока они не оказываются прижатыми друг к другу еще теснее. — Черт, — выдыхает Сириус, отрываясь от его губ и тут же впиваясь зубами в шею. — По-моему, ты никогда раньше не предлагал убить кого-то ради меня. Это чертовски горячо. — Правда? — Римус спрашивает с легкой насмешкой, но в его голосе уже слышится что-то другое. Что-то темное, голодное. Особенно, когда Сириус так отчаянно прижимается к нему бедрами.  — Мне срочно нужно, чтобы ты меня трахнул, — бесстыдно заявляет Сириус, сильнее прижимаясь, двигаясь так, что у Римуса на мгновение перехватывает дыхание.  Он коротко смеется, но потом Сириус прикусывает его ключицу, и смех умирает в зародыше. Хорошо, что они уже голые. Никаких лишних преград. Только горячая кожа, влажная от пота, разрисованная татуировками, от которых у Римуса каждый раз перехватывает горло.  Он никогда не умел отказывать Сириусу Блэку, и сейчас не станет начинать. Запустив руку ему за спину, он резко меняет их позиции, укладывая Сириуса на простыни, сам зависая над ним.  — Обожаю, когда ты так делаешь, — выдыхает Сириус, раскинув волосы по подушке. Глаза темные, сверкают страстью и любовью, такой всепоглощающей, что Римус думает: однажды он просто не выдержит и растворится в ней.  Сириус поворачивает голову, губы касаются шрама на его руке. У Римуса много шрамов, но ни один из них не говорит так громко, как этот. Он — чудовище. Зверь. И Беллатриса Лестрейндж вписала это в его кожу, чтобы каждый знал. Сириус прижимает губы к этому шраму. Он делает это каждый день с того момента, как впервые увидел его. Римус думает, что именно поэтому Сириус не испытывает ни капли вины за то, что убил ее. Но не спрашивает. И никогда не спросит.  Они целуются — безумно, жадно, жгуче. Их руки скользят по горячим телам, языки переплетаются. Сириус сжимает пальцы вокруг его члена, медленно двигая рукой в такт их поцелуям. Римус впивается зубами в его шею, проводит ими по ключице, берет в рот один из сосков, и Сириус тут же выгибается под ним, задыхаясь, моля его о большем, о том, чтобы взять его, обладать им.  Римус тянется к тумбочке за бутылочкой смазки и, когда его пальцы обхватывают гладкую поверхность, он сползает вниз, устраиваясь между разведенных ног Сириуса. Он обхватывает его губами, одновременно медленно вводя пальцы, растягивая его, подготавливая. Сириус смотрит вниз. На губах играет довольная, самодовольная улыбка. И если бы Римус уже не был влюблен в него по уши, он бы влюбился снова.  За этот год, что они вместе, Римус изучил Сириуса вдоль и поперек. Знает, где нужно коснуться, где провести языком, как повернуть его так или иначе, чтобы заставить Сириуса закатывать глаза и терять связь с реальностью. И мало что приносит ему больше удовольствия, чем использовать эти знания. В этом положении он не может взять его полностью, но компенсирует это тем, что снова и снова скользит языком по чувствительному кончику, смакуя его, чувствуя вкус желания.  Римус сгибает пальцы, нащупывая ту самую точку, и Сириус тут же вскрикивает, проклиная его сквозь стиснутые зубы. Римус бы улыбнулся, если бы его губы не были заняты самым вкусным членом в его жизни.  — Ох, блять, Римус. Прекрати. Пожалуйста, прекрати, — хрипло просит Сириус, постукивая его по плечу. — Я реально хочу, чтобы ты меня трахнул. И если ты не остановишься прямо сейчас, этого не случится. Он быстро перелезает через Сириуса, обхватывает его поясницу, приподнимая его чуть выше, чтобы лучше под себя уложить. Колени Сириуса сгибаются, поднимаются, и Римус встречается взглядом с серебристо-серыми глазами, пока медленно входит в него. И, черт, это прекрасно. Это чувство — тонуть в Сириусе, сливаться с ним настолько близко, насколько вообще возможно. Становиться единым целым. Вся эта романтическая чушь, о которой люди пишут песни, и которую Римус никогда не понимал, пока они не оказались в одной постели. Он замирает, прижимаясь бедрами к Сириусу, давая ему время привыкнуть. Жесткий, прекрасный член Сириуса прижат к его животу — отвлекает, черт возьми. Римус не сдерживает себя, касается его, проводит пальцами, заставляя Сириуса застонать, потом слегка извиваться, намекая, что можно больше, глубже. — Я люблю тебя, — говорит Римус, прижимаясь лбом ко лбу Сириуса, пока отводит бедра назад, а затем снова вгоняет себя внутрь. — Скажи еще раз, — выдыхает Сириус, тяжело дыша. Римус толкается. Меняет угол. Толкается снова. Сириус запрокидывает голову, глаза закатываются. — Ох, блять. Да. Да. Вот так. Римус ухмыляется, задавая новый ритм, под который у Сириуса открывается рот, а взгляд становится стеклянным. Волосы растрепаны, щеки пылают, и Римус настолько без ума от этого человека, что никогда не найдет дорогу назад. Да он и не хотел бы. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — повторяет он, вбиваясь в него, будто вкладывает в каждое движение всю свою суть. — Обещай, что никогда не остановишься, — говорит Сириус резко, впиваясь пятками в Римуса, подгоняя его, ускоряя. — Обещай. — Навсегда, — рычит Римус, засовывая руку между ними, чтобы помочь Сириусу быстрее достичь вершины. — Это навсегда. Ты и я. До самого конца. До конца всего. Они кончают почти одновременно, тяжело дыша, отчаянно цепляясь друг за друга, разрываясь и собираясь воедино. Сириус испачкан сам собой, Римус заполняет его изнутри. А потом они просто лежат, потому что могут. Им не важно, что кожа липнет от пота, что простыни сбиты. У них есть время. Чтобы просто быть. Наслаждаться. Потому что больше не нужно срываться на задания. Больше никаких сражений. Больше никакого страха. Больше никаких могил. — Ты правда имел это в виду? — спрашивает Сириус, целуя его. — До самого конца? — Мы пережили войну, — отвечает Римус, находит его губы и шепчет в них, — Я всегда буду твоим. А ты — моим. До самого конца. #### Регулус осознает, стоя в семь утра на гавани Портсмута на следующий день после битвы за замок Лестрейнджей, что у него развилась довольно серьезная неприязнь к водоемам. Это не должно быть неожиданностью. Но все же. Он хотел бы быть сильнее. Это, конечно, досадно, потому что когда-то Регулус любил понежиться в ванне. Теперь, похоже, придется ограничиться только душем.  Морщась, он делает шаг назад, подальше от края пристани, и оборачивается к стоящей рядом женщине с белокурыми волосами, облаченной в дорожный плащ. День выдался ясный, море спокойное. Ее путешествие должно пройти без происшествий.  — Завтра в газетах сообщат о твоей смерти, — говорит Регулус Эльспет, протягивая ей новые документы и паспорт. — К этому времени ты уже будешь в Греции. Надеюсь, к тому моменту ты найдешь Ирен. Было бы крайне неприятно, если бы она решила, что ты действительно погибла.  Эльспет закатывает глаза, но улыбается.  — В Греции она не получает Ежедневный пророк. И да, я найду ее задолго до этого. Но я ценю твою заботу.  — Это не забота, — чопорно отвечает Регулус. — Я просто практичен.  — Конечно, конечно, — с легкой насмешкой отзывается Эльспет. Она подхватывает сумку, ступает на трап, ведущий на корабль. — Я бы тебя обняла, но знаю, что ты этого не любишь. Спасибо, Регулус. Я никогда не забуду, что ты для меня сделал.  — Из всех фиктивных невест, которые могли бы у меня быть, ты оказалась не худшим вариантом, — отвечает Регулус, уголки губ едва заметно дрожат в подобии улыбки.  Эльспет смеется легко, звонко, беззаботно. У нее красивый смех. Регулус вдруг думает, что Ирен очень повезло.  — Приезжай к нам в Грецию, когда вернешь себе Джеймса, — предлагает она, подмигнув. — Уверена, Ирен захочет с тобой познакомиться.  — Я плохо переношу солнце, — надменно говорит Регулус.  — А вот Джеймс наоборот, — парирует Эльспет.  Регулус вынужден признать, что мысль о загорелом Джеймсе на пляже, и, вероятно, без рубашки, заставляет его задуматься о побеге в Грецию немедленно, исключительно ради того, чтобы увидеть это своими глазами.  — Да, ну, — хрипло откашливается он.  Эльспет закатывает глаза.  — Перестань переживать. Я, конечно, не эксперт, но по тому, как он держал тебя и как отчаянно пытался вернуть тебя после… э-э… твоего эпизода, я бы сказала, что он все еще по уши в тебя влюблен.  Чувствуя себя неловко, Регулус смещает вес с одной ноги на другую и указывает на корабль. — Ты опоздаешь на паром.  Эльспет только качает головой и машет ему рукой. — С тобой общаться всегда одно удовольствие. Прощай, Регулус.  И вот она уходит, поднимается на борт корабля, который увезет ее в Европу, где Регулус уже устроил для нее серию порталов, чтобы ускорить путешествие. Организовать это в такие сжатые сроки было проблематично, но деньги решают многое. К тому моменту, когда в Ежедневном пророке появится новость о том, что Эльспет Фоули погибла в битве за замок Лестрейнджей, она уже будет в объятиях Ирен.