Only the Brave \ Только для храбрых

— Доркас, — зовет Регулус, постучав в дверь ее комнаты в доме на площади Гриммо. — Входи, — раздается ее голос из-за двери. Регулус проскальзывает внутрь. После того как он проводил Эльспет на паром, у него было немного времени, чтобы принять душ и переодеться в маггловскую одежду, купленную еще прошлым летом. Он понимает, что ему срочно нужно обновить гардероб, но сегодня на это нет времени, так что приходится довольствоваться тем, что есть: джинсы, черная футболка и черное худи, скрывающее его руку. К счастью, несмотря на то, что сейчас начало июня, на улице не очень тепло, так что в толстовке даже кажется удобно. Перебирая кольца на пальцах, Регулус смотрит на свою лучшую подругу. — Значит, я, эм… — Он запинается, прочищает горло. Черт. Он так и не научился говорить о важных вещах, да? Это проблема. Ему уже не шестнадцать, чтобы можно было списать все на подростковую неуверенность. Теперь окружающие ждут от него красноречия. И он умеет быть красноречивым. Просто… не когда дело касается чувств. — Меня восхищает, что ты способен так отчитать Альбуса Дамблдора, что у него колени подгибаются, но при этом не можешь просто спросить меня о Джеймсе, — говорит Доркас с заметным удовольствием, перебрасывая ноги через край кровати и устраиваясь поудобнее, словно ей не хватает только ведерка с попкорном. — С чего ты взяла, что это про Джеймса? — У тебя приступ гей-паники, как тогда, когда ты ломал голову, что делать на День святого Валентина, — сообщает она с улыбкой. — Это крайне очаровательно, и я чертовски рада, потому что это значит, что ты окончательно к нам вернулся. — Если ты еще раз назовешь меня очаровательным, я тебя покалечу, — рычит Регулус, закрывая глаза и сжимая переносицу пальцами. — И это не угроза, а обещание. Доркас смеется, поднимается с кровати и встает перед ним. Под глазами у нее темнеют синяки, которые, как он знает, из-за Марлин. Вина накатывает тут же. Если бы не он, Доркас с Марлин не пришлось бы через это проходить. — Что ты хотел спросить? — мягко говорит Доркас. — Уже неважно, — отмахивается он. — Ты… ты спала хоть немного? — Прекрати, — отрезает она, махнув рукой. — Просто перестань. Мне больно, я разбита, но я собираюсь вернуть Марлин. Ты правда думал, что я так просто сдамся? Нет уж. Я буду добиваться ее, пока она снова не согласится ко мне вернуться. Регулус наклоняет голову, заинтригованный. — И… эм… как именно ты собираешься это сделать? — Ну, для начала я с ней поговорю, — пожимает плечами Доркас. — И если честно, думаю, тебе даже этого будет достаточно. Марлин упрямая и лелеет обиды, как котят, но Джеймс самый прощающий человек из всех, кого я знаю. — Не знаю, заметила ли ты, но я не особо силен в разговорах, — огрызается Регулус, запуская пальцы в волосы. Доркас хмыкает, скрещивает руки на груди. — Ты уже справился с этим однажды, Рег. Джеймс влюбился в тебя еще в школе. И я почти уверена, что не разлюбил. Но даже если бы разлюбил, то ты сможешь сделать так, что он снова влюбится. — В прошлый раз было проще, — Регулус ощущает, как его охватывает паника. — В прошлый раз… Джеймс делал всю работу. — Ну, может, теперь пришло время показать, что ты тоже готов постараться ради него? — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Регулус, ухватившись за этот совет, как утопающий за соломинку. Ему нужно понять, есть ли у него хоть какой-то шанс.  Доркас пожимает плечами, поджимает губы.  — Что-то масштабное. Джеймс, кажется, из тех, кто любит романтику.  — Я уже… я отправил ему подарок, — признается Регулус и ненавидит, как его щеки вспыхивают. Салазар, помилуй. Он так же безнадежен, как и всегда. Пытается вспомнить, как ведут себя люди, когда влюблены, и тонет в этом.  — Какой подарок?  — Петтигрю.  — Что ты сделал?! — Доркас дергается так, будто ее только что стукнуло заклинанием, глаза расширяются, а губы складываются в удивленное "О". Регулус мгновенно понимает, что, возможно, он ошибся в расчетах. Неужели это была плохая идея?  Пытаясь скрыть нарастающую панику, он пожимает плечами. — Я не убил его. Отправил живым к Поттерам, чтобы Джеймс мог с ним поговорить. Ему важны такие вещи. Я думал, ему это понравится.  — Плащ Салазара на шесте, — выдыхает Доркас и смотрит на него так, будто не знает, то ли смеяться, то ли треснуть чем-нибудь тяжелым. — Ладно. Хорошо. Просто… Когда я говорила про романтический жест, я имела в виду что-то вроде шикарного ужина. Или, не знаю, серенаду под окном под живую музыку. Что-нибудь, что не включает в себя кровь и насилие.  — Я так не умею, — обреченно признает Регулус. Хотя, нужно признать, идея звучит неплохо. Если бы он только мог придумать, как все это организовать…  — Умеешь.  — Раньше всем этим занимался Джеймс, — возражает он. — Я умею выбрать подарок. Потратить деньги. Купить что-то или сделать своими руками. Но свидание? С чего мне вообще начинать?  — Я в тебя верю, — уверенно говорит Доркас.  Черт.  Придется сесть и продумать все так же, как он составляет стратегии для битвы.  И тут в голову приходит еще одна мысль. Ужасная. Кара за все его преступления, если называть вещи своими именами. Кто-то бы назвал это травмой, но Регулус называет это вселенской местью. Искуплением за тех, кого он убил Он откашливается и, неловко отводя взгляд, говорит:  — Доркас, есть еще одна проблема. Даже если я разберусь, как сделать этот грандиозный жест… а это, мягко говоря, большое «если»… я все равно не смогу его коснуться. А он заслуживает большего.  Молчание тянется, превращаясь в нечто болезненно ощутимое. У него першит в горле. Регулус сглатывает, заставляя себя держаться. Он не заплачет. Он — Лорд Блэк. Убийца василиска. Герой войны.  Он не станет плакать из-за мальчишки. Даже если любит его больше жизни.  — Я положу руки тебе на плечи, — вдруг говорит Доркас, разрезая тишину, которая уже начала превращаться в пытку. — Хорошо? Каждая мышца в теле Регулуса напрягается, но он кивает. Он должен найти способ с этим справиться, иначе у него не будет ни единого шанса с Джеймсом. Даже если после всего этого Джеймс все еще захочет с ним быть, он не сможет жить без прикосновений. Он слишком тактильный, и именно это Регулус в нем всегда любил. Он не будет просить его измениться, не отнимет у него эту свободу. Это было бы нечестно. Значит, остается только два выхода, найти способ принять это или… отпустить его.  — Скажи, если начнешь паниковать, — предупреждает Доркас, медленно опуская ладони ему на плечи.  Касается осторожно, не давит, не тянет на себя. Просто ждет. Регулус дышит глубже и вдруг осознает, что это… нормально. Все в порядке. Воды нет. Он не тонет. А руки у Доркас теплые.  — Думаю, я справляюсь, — тихо говорит он, цепляясь за эту мысль, стараясь оставаться в моменте, рядом с лучшей подругой, которой доверяет. — У тебя теплые руки.  — Это что-то меняет?  — Инферналы были холодные.  Доркас вздрагивает, но не убирает рук. Регулус смотрит на нее, собирается с духом.  — Проведи руками вниз, по моим.  — Рег, ты пытаешься меня соблазнить? — смеется она, но все же медленно скользит ладонями по его плечам, затем к локтям, запястьям. — Можно прикоснуться к рукам?  — Попробуй, — выдыхает Регулус. Это будет сложнее. Кожа к коже. — Не знаю, что будет.  — Если врежешь мне, купишь мне что-нибудь дорогое, — предупреждает Доркас.  Осторожно, почти невесомо, она проводит пальцами по тыльной стороне его рук, затем скользит ладонями к его ладоням, переплетая пальцы. Регулус вздрагивает. Сердце пропускает удар, дыхание сбивается.  Возьми себя в руки. Все хорошо. Ты хозяин своего тела.  — Ты в порядке? — спрашивает Доркас.  Она не разжимает пальцев, и Регулус благодарен ей за это. Чем дольше она держит его, тем легче. Он концентрируется на ее тепле, на том, какие у нее гладкие руки, на запахе масла для волос. Это так не похоже на пещеру.  — Да, — спустя мгновение говорит он, почти триумфально. — Все хорошо.  Когда он отступает назад и отпускает ее руки, губы его трогает улыбка. Возможно, все действительно будет хорошо. Джеймс всегда теплый, как чертова печка. Если Регулусу повезет снова оказаться в его объятиях, мысли об инферналах просто не смогут найти к нему дорогу.  — Сириус будет с минуты на минуту. Римус и Джеймс подойдут чуть позже, — говорит он, поправляя худи и волосы. — Если хочешь, можешь прийти на встречу с Дамблдором сегодня вечером.  Мысль о том, что он снова увидит Джеймса, заставляет его нервничать. Он тут же это подавляет. Регулус Блэк не позволит себе выглядеть настолько жалко. Не в этом мире. Но Доркас его лучшая подруга. Они только что закончили войну. Наверное, после всего, что они пережили, он может позволить себе открыть ей эту маленькую часть себя. Хотя бы совсем чуть-чуть. — Я останусь с Барти, — отвечает Доркас. — Ему сейчас нелегко. — О, я уже работаю над этим, — мгновенно откликается Регулус. — Если все пойдет по плану, Эван завтра будет на ногах. Доркас моргает, пораженная, а потом ее лицо озаряет широкая улыбка. — Ты никогда не останавливаешься, да? — Не останавливаюсь? — Заботиться о своих друзьях. — Ты заставляешь меня чувствовать себя неуютно, — фыркает Регулус и тут же направляется к выходу. Этот разговор пора заканчивать. Уязвимости хватит на целую неделю. Доркас смеется и качает головой. — Черт, я так рада, что у нас все в порядке. Удачи с Джеймсом. Хотя она тебе не нужна. Он тебя любит, Рег. Я в этом уверена. Он уже почти вышел, так что Доркас не может видеть его выражение лица, но он все равно закатывает глаза, просто ради принципа. В горле комом застряли нервы, а внутри все скручено в тугой узел, но Регулус не прошел через ад и обратно, чтобы сейчас струсить. Он узнает, даст ли Джеймс ему второй шанс. В последний момент в голове вспыхивает мысль, и он оборачивается через плечо: — Ах да, Доркас? Я буду дарить тебе дорогие вещи просто так. Что угодно. **** Сириус ждет его наверху лестницы. Сигарета болтается у него в зубах, а сам он привалился к перилам, уставившись на дверь чердака. За ней Вальбурга провела в одиночестве больше недели. В последний раз Регулус приносил ей еду в ночь пещеры. С тех пор он был немного занят, да и не то чтобы он сильно переживал по этому поводу. В детстве она морила их голодом дольше, выдавая лишь хлеб и воду, чтобы они оставались живыми ровно настолько, чтобы чувствовать, как медленно угасают. Психованная тварь. — Привет, — тихо говорит Сириус, вытаскивая пачку сигарет и протягивая одну Регулусу. — У меня свои, — отвечает тот, неловко поджав губы. Сириус пожимает плечами, чуть встряхивая пачку. — Просто возьми, Реджи. Он берет, закуривает и встает рядом, облокотившись на перила. Дым обжигает легкие, он задерживает его дольше, чем должен, но Регулус не знает, что сказать. Не знает, с чего начать. То, что он наговорил Сириусу в прошлый раз… Он не должен был. Он не хотел, чтобы тот узнал о списке. О той ночи, когда он ушел. Он хотел защитить его от этого. Давным-давно принял решение, что правда не освобождает. Она привязывает тебя к людям. А Регулус не хотел, чтобы Сириус оставался рядом из чувства долга или вины. Черт. Он хотел бы все исправить. Хотел бы, чтобы Сириус не знал правды. Регулус и представить не мог, что потеря части самого себя во имя Наследия, его к этому приведет. — Ты слишком громко думаешь, — говорит Сириус с легкой насмешкой. — Римус делает то же самое. — Ну, — отзывается Регулус. — Римус из вас всех самый умный. — Тут ты прав, — усмехается Сириус. Снова тишина. Регулус всегда умел чувствовать себя комфортно в тишине. Он любил наблюдать, как другие начинают нервничать, ощущая неловкость. Ему было забавно от того, как они отчаянно искали, чем заполнить паузу, тогда как его самого она нисколько не беспокоила. Но эта тишина... У него от нее мурашки по коже. Что теперь? Они слишком сломлены. Регулус всегда считал, что беспокойство старых ран приведет только к новой крови и слезам. Он держался за это. За это чувство, когда взгляд на Сириуса грозил расколоть его изнутри. Осторожно он все же смотрит на брата. Больно. До сих пор. Слишком много всего. Сириус ушел. Регулус остался. Сириус хотел, чтобы он ушел с ним. Регулус хотел уйти, но по-своему. Они были братьями в доме, который никогда не был для них домом. В доме, который бил их до крови, ломал их под тяжестью ожиданий, правил и традиций. Регулус помнит, как они держались друг за друга. Он где-то читал, что дети из жестоких семей так делают. Братья и сестры сплачиваются, потому что это единственный способ выжить. Могут ли они к этому вернуться? Теперь, когда они на свободе? Дом больше не тюрьма, а те, кто причинял им боль, исчезли. Регулус позаботился об этом. Ну, одна осталась. Но ненадолго. Могут ли Сириус и Регулус научиться быть братьями, когда нет внешней угрозы? Смогут ли они найти способ быть вместе в этом мире? Или их отношения обречены на успех только тогда, когда на кону стоит конец света? Как Регулусу это понять? Единственное, что он знает однозначно, что он любит Сириуса. Этого хватит? — Я не знаю, как это делать, — нарушает молчание Сириус. Всегда первый. Всегда принимает удар на себя ради Регулуса. — Мне не стоило тебе все это говорить, — признается Регулус тихо. Как ни абсурдно, но после всего, что случилось, рядом с Сириусом он по-прежнему чувствует себя маленьким. Всегда младший брат. — Что ты имеешь в виду? Опустив взгляд на половицы, с сигаретой в руках, Регулус выдыхает. — Если бы не Наследие и то, что я вообще лишился возможности чувствовать, я бы не рассказал тебе. Сириус хмурится, поворачивается к нему лицом, но тут же жалеет об этом и вновь отводит взгляд обратно к той зловещей двери. — То есть ты хочешь сказать, что позволил бы мне и дальше верить, что выбрал их, а не меня? — Так проще, разве нет? Посмотри на нас. Мы даже не знаем, как разговаривать друг с другом. Между ними клубится дым. Здесь темно. Регулус открыл еще несколько окон, попросил Кикимера отдернуть шторы, чтобы дом на площади Гриммо не выглядел таким мрачным. Но этот дом был создан не для уюта. Он всегда был полон теней. Скорее просто здание, чем настоящий дом. — Но мы можем научиться, правда? — после паузы спрашивает Сириус. — В школе у нас неплохо получалось. Под конец, по крайней мере? — Наверное, — неопределенно отвечает Регулус. А потом, поймав редкий момент вдохновения, добавляет, — Хотя… может быть… Очевидно же, что у нас это выходит хреново. Ну, это… эм… разговоры. — Да ну? — Ну да. Но если бы мы нашли что-то, над чем могли бы… э… работать вместе? Сириус смотрит на него. Открыто, с любопытством. С надеждой. — Звучит неплохо. Есть идеи? В груди что-то сжимается, захватывая все, что внутри, лишая дыхания. Ладони потеют, в ногах странная слабость, но если у Регулуса появляется идея, он редко отступает. Так что он продолжает. — Ты все еще рисуешь? — спрашивает он, пытаясь улыбнуться хотя бы чуть-чуть. Сириус светится. Просто светится — будто это все легко. Будто это можно починить. И от этого Регулусу становится немного легче. — Давненько не брал в руки карандаш, но могу снова попробовать, — с энтузиазмом отвечает Сириус. — Ты хочешь рисовать вместе? — Что-то вроде того, — пожимает плечами Регулус. — Поговорим об этом позже. Нам ведь еще нужно… — Он кивает в сторону двери. — Ты хочешь ее видеть? В ответ Сириус достает еще одну сигарету и предлагает вторую Регулусу. Тот берет. Почему бы и нет. Это действительно помогает держаться. Регулус собирается убить свою мать. Вопрос не в том, убить или нет, а в том, хочет ли Сириус в этом участвовать. После этого ему, скорее всего, больше не придется убивать. Если, конечно, не случится что-то катастрофическое. Например, если кто-то причинит вред Джеймсу. Или Сириусу. Или Доркас, Барти, Эвану, Пандоре. Возможно, Римусу… В общем, привычный круг людей. Но если никто не взглянет на его друзей косо, Регулус с радостью примет более мирный образ жизни. Особенно, если собирается снова завоевать Джеймса. Давайте не будем сейчас об этом думать, иначе у него начнется сыпь на нервной почве. Но Вальбурга? Вальбурга должна умереть. — Да, хочу, — говорит Сириус, проводя языком по зубам. Без лишних слов Регулус зажимает сигарету в зубах — он знает, что это доведет его мать до белого каления, — достает палочку, бросает последний взгляд через плечо на Сириуса, проверяя, готов ли тот, и снимает защитные заклинания с двери, распахивая ее. Раздается пронзительный крик, и вот уже Вальбурга бросается на них, словно безумная банши. Ее пальцы скрючены в когти, зубы оскалены, а в безумно сверкающих глазах плещется отчаяние. Это женщина, которая будет драться до последнего, рвать и метать, лишь бы вырваться на свободу, или умереть при попытке. Она взмахивает руками, царапая Регулуса острыми, как лезвия, ногтями, снова кричит. Но Регулус готов и уже шепчет заклинание, чтобы остановить ее. Оказывается, в этом нет необходимости, потому что Сириус молниеносно перехватывает инициативу и с силой прижимает мать к стене, сжимая ее горло.  — Привет, мамочка, — рычит он. — Скучала?  — Ты мне не сын! — выплевывает Вальбурга, обеими руками вцепившись в его руку, пытаясь ослабить хватку. Она бьется, пинается, но Сириус поднимает ее над полом, и силы явно неравны. — Ты — позор! Пятно на имени Блэков!  Сириус усмехается, лениво глядя на Регулуса.  — Как-то нелогично, не находишь?  Вальбурга тоже бросает взгляд на младшего сына. Ее волосы всклокочены, напоминают воронье гнездо, а сама она выглядит изможденной, слишком худой. Такой же, каким когда-то был Сириус, когда она морила его голодом неделями.  — Регулус, — шипит она. — Я думала, у тебя есть здравый смысл, раз ты до сих пор не отвернулся от этого безродного. Что подумает твоя невеста?  — Эльспет мертва, — спокойно сообщает Регулус. — Впрочем, это даже к лучшему. Мама, ты должна знать, что женщины меня не интересуют. Совсем. Хотя, конечно, у меня есть подруги, но ни одна из них мне не нравится в романтическом плане. Я люблю мужчин.  — Хм-м, — протягивает Сириус, усмехаясь, когда видит, как расширяются от ужаса глаза Вальбурги. — А мне нравятся и женщины, и мужчины. Мне все подходит. Или скорее когда-то подходило. Сейчас мне нравится только оборотень-полукровка по имени Римус Люпин.  Регулус всем существом чувствует, как мать пытается проникнуть в их сознание с помощью легилименции. Но она забывает, что он начал учиться у нее этому мастерству задолго до того, как принял Наследие Дома Блэков. Даже без прежней силы, он все еще один из самых талантливых волшебников своего поколения.  — Я бы на твоем месте не стал этого делать, — говорит он, вскидывая палочку. — Даже не думай.  — Вы делаете это назло мне! — завывает Вальбурга. — Это ложь! Гнусная ложь, чтобы причинить мне боль!  Сириус горько усмехается.  — О, нет. Нет. Просто так вышло, мама. Ты действительно родила двух самых гомосексуальных людей на свете. Настоящее достижение, гордись, — он нарочно меняет голос, подражая ее тону, когда она издевалась над ним в детстве. От этого у Регулуса невольно пробегает холодок по спине.  — Регулус! — Вальбурга судорожно вонзает ногти в кожу Сириуса. Из царапин сочится кровь, но он даже не морщится. Не ослабляет хватку. Напротив, сжимает ее шею еще крепче. — Регулус, немедленно прекрати!  Регулус наклоняет голову, разглядывая ее.  — Я думал оставить тебя здесь, пока ты не сдохнешь с голоду, — задумчиво произносит он. — Было сложно решить, как именно вершить над тобой правосудие. С отцом было проще, те письма действительно сломали меня. Сигнусу стоило держать рот на замке на той свадьбе. Разозлил меня и заплатил кровью. Чуть раньше, чем я планировал, но что уж теперь. С Родольфусом я так и не успел исполнить задуманное…  — А Беллу убил я, — радостно вставляет Сириус. — Мечом, между прочим. Очень аристократично, мама.  Регулус коротко смеется.  — Вот видишь? Осталась только ты. И я размышлял, как же поступить? Ты ведь была так изобретательна… Знала так много способов причинить боль своим собственным детям. Трудно выбрать какой то один. — Реджи, — говорит Сириус, бросая взгляд то на мать, то на брата. — Мы лучше чем она. Мы должны быть лучше. Это… Это то, чего хотел бы Джеймс. — Я не оставлю ее в живых, Сириус, — отвечает Регулус. — Я тоже, — подтверждает Сириус. — Но мы не будем растягивать это. Мы не такие жестокие, как она. Я отказываюсь быть таким. — Что… что ты говоришь? — Вальбурга спрашивает, и впервые ее голос дрожит. Регулус с удовольствием наблюдает, как до нее доходит истина. Как она понимает, что это он убил ее мужа и его брата. — Что здесь происходит? — требует она, впиваясь ногтями в предплечье Сириуса. — Вы не можете… Я Вальбурга Блэк! Хозяйка этого дома! Вы… — Замолчи, мать. Мы обсуждаем, как тебя убить, — невозмутимо говорит Регулус, взмахнув палочкой. — Силенцио! Ее глаза расширяются от страха. И в этот момент Регулус видит, что она окончательно осознает, что это не шутка. Не розыгрыш. Они не преувеличивают. Сириус держит ее за горло, но смотрит она на Регулуса, и в ее взгляде застывает ужас. Она знает, что именно он убьет ее. Как и следовало ожидать, она принимает смерть с достоинством. Как Сигнус. Держит голову высоко, губы презрительно искривлены. Она не станет умолять, даже если бы могла — ведь Регулус лишил ее голоса. Но принцип остается. — Ты хочешь, чтобы это было быстро? — спрашивает он у Сириуса. — Да. Регулус закатывает глаза и кивает. — Ладно. — Я сделаю это, — говорит Сириус, но рука, что не сжимает горло матери, предательски дрожит. И Регулус это видит. Он делает шаг ближе, кладет осторожно руку на плечо брата и говорит. — Нет. Нет, ты не сделаешь. Это моя месть. Мой список. Моя жертва. — Но… — Нет, Сириус, — твердо повторяет Регулус. — Ты уже слишком хороший. Слишком похож на Джеймса. Ты слишком долго работал над собой, чтобы стать лучше. Это должен быть я. Позволь мне сделать это для тебя. Они смотрят друг на друга. Братья Блэки. Двое сломленных мужчин, решающих судьбу той, что их разрушила. Женщины, которая должна была защищать и любить их, но вместо этого превратила в искореженные осколки, что так и не смогли сложиться во что-то целое. Сириус всю жизнь защищал Регулуса. Но теперь Регулус просит позволить ему быть щитом. Позволить ему нести это бремя. Взять на себя этот момент, который им нужен обоим, но сломает он только одного. — Ладно, — говорит Сириус, кивая. — Я бы сделал это, чтобы тебе не пришлось… но если ты действительно хочешь… Регулус достает кинжал, ловко прокручивает его в пальцах. —Отойди, — говорит он, делая шаг вперед. Сириус послушно смещается, прижимая Вальбургу к стене всей тяжестью своего предплечья, фиксируя ее, но давая брату пространство. Регулус упирает кончик клинка в ее грудь и смотрит ей в глаза. Она встречает его взгляд. У нее красивые глаза. Она была красивой. До того, как ненависть и жестокость исказили ее черты, превратив в чудовище. В ведьму с когтями, жаждущую крови, что питалась страданиями собственных детей и сделала их теми, кем они стали. Если Регулус и способен убить свою собственную мать, то лишь потому, что она сама его этому научила. — Я хочу, чтобы ты умерла, зная, что я вписываю Сириуса обратно в родословную. Я хочу, чтобы ты знала, что оба твоих сына любят мужчин и не продолжат этот род. Я хочу, чтобы ты умерла с осознанием того, что проиграла. Регулус смотрит на нее. Желает, чтобы все было иначе. Тоскует по матери, которая умела любить. — Ты пыталась сломить нас. Пыталась заставить нас ненавидеть друг друга. Но ты проиграла. Ты отправишься в ад, и оттуда я заставлю тебя наблюдать, как я искупаю свою вину и становлюсь хорошим братом просто назло тебе. Клинок входит с хрустом, пронзая ткань, плоть. Мышцы и кости. Прямо в сердце. Чистая смерть, как просил Сириус. Почти безболезненно. Быстро. Намного лучшая смерть, чем когда-либо заслуживала Вальбурга Блэк. Отступив на шаг, Регулус вытаскивает нож и вытирает его о материнское платье. Рядом с ним Сириус бережно опускает ее тело на пол. Слишком бережно, думает Регулус. Но в этом весь Сириус. — Черт возьми, Реджи, — хрипло шепчет он, распрямляясь. Когда Регулус скользит взглядом в его сторону, то замечает слезы на щеках брата. — Ты в последнее время такие речи пафосные толкаешь. — Что тут сказать, — Регулус пожимает плечами. — Трижды чуть не умереть за неделю, такое вдохновит даже меня. Сириус опускает взгляд. Хмурится. Поднимает глаза. — Она умерла, — глотает комок в горле. — Вальбурги больше нет. А потом он начинает плакать. Беззвучно, надрывно. Его плечи дрожат, он закрывает лицо руками, давится всхлипами. Это тихо и мучительно. Регулус смотрит на него несколько мгновений. Всегда чувствовал себя неловко, когда кто-то плачет. Утешение, это не то, в чем он хорош. Может попробовать? Но он все испортит. Регулус знает свои границы. Знает, что умеет, а что — нет. И это? Это далеко за пределами его возможностей. Но потом Сириус судорожно вдыхает и смотрит на него. Все еще тихо плача, его глаза обводят лицо Регулуса. — Я люблю тебя, брат. Правда. У нас не получится сделать это сразу, но я буду пытаться, пока не получится. — Перестань, — Регулус выдыхает сдавленно. — Просто… перестань. Слишком много. Слишком рано. Голова кружится. В горле ком, глаза жжет. Черт. Регулус не будет плакать. Он не будет плакать. Он отворачивается, судорожно сглатывая, обретая контроль. Собираясь. На пальцах кровь. Ее кровь. Он вытирает ее о стену, не заботясь о пятнах. Лезет в карман за сигаретами, достает две. Одну протягивает Сириусу. — Я тоже попробую, — говорит он, только когда убеждается, что вновь держит эмоции в узде. Они были опасно близко к поверхности. — Просто у меня это будет получаться не так театрально, как у тебя. Сириус смеется. Глухо, срываясь на всхлипы. Но это его смех. Громкий, резкий, как лай. Один из самых приятных звуков, которые Регулус когда-либо слышал. Двигаясь к двери, Регулус кивает. — Пошли. Нам тут больше нечего делать. — Ты ее так и оставишь? — спрашивает Сириус, но уже стоит у выхода, словно изо всех сил хочет покинуть комнату, где лежит их мертвая мать. — Я разберусь с этим позже, — лениво отвечает Регулус. — Когда ты перестанешь устраивать нервный срыв на месте преступления. Это снова заставляет Сириуса смеяться. С тихим щелчком и взмахом палочки Регулус запечатывает дверь за ними, чтобы Кикимер случайно не зашел. Бедняга этого не переживет. Кикимер, к несчастью, любил Вальбургу. — Римус и Джеймс будут с минуты на минуту, — говорит Сириус, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Мне нужно немного времени, прежде чем я смогу с ними говорить. Ты справишься один? — Иди, — отвечает Регулус, рассеянно махнув рукой в сторону лестницы. — Встретимся в гостиной, когда они приедут. **** Для человека, который сражался с василиском, охотился на крестражи, пять из них уничтожил, отдал свою душу темной магии, стирающей саму личность, и убил самого могущественного темного волшебника Британии со времен Средневековья, Регулус ведет себя довольно жалко. Просто смешно, что он медлит перед дверью в гостиную только потому, что там находится Джеймс. Просто, пока он не столкнулся с Джеймсом лицом к лицу, можно притворяться, что все в порядке. Что Джеймс все еще хочет его. Что убийства, похищения и нож ничего не значат. Что Регулус никогда не говорил Джеймсу, что ничего из случившегося в школе не имело для него смысла. Что он не разбил его сердце. Регулус был жесток. Даже хуже, он был беспощаден. Он должен был оттолкнуть Джеймса, и он это сделал. Хладнокровно, методично. Рвал, бил, не останавливался, пока Джеймс не умолял его прекратить. Он тот, кто убил солнце, и сегодня день возмездия. И Регулус боится. Память — штука коварная. Обманчивая, своенравная. Но без теней, что ее скрывали, у Регулуса, оказывается, она очень хорошая. Потому что он помнит, как ломал сердце Джеймсу, словно это было вчера. А в каком-то смысле так оно и есть. Потому что вскоре после этого он попросту заглушил свои эмоции и так и не дал себе по-настоящему оплакать потерю. А вот Джеймс, судя по всему, провел последний год в постели половины Англии, если верить Доркас. А Регулус ей верит. Так что да, это произошло. Джеймс спал с другими. Регулус старается об этом не думать. Потому что если начнет, то совершит новую серию убийств, которую ему точно не простят. Суть в том, что Джеймс потратил целый год на то, чтобы прийти в себя после Регулуса. Логично предположить, что у него получилось. Черт. Дверь в гостиную внезапно открывается, заставляя Регулуса вздрогнуть. К счастью, его лицо остается таким же безупречно невозмутимым, как всегда. Он просто встречается взглядом с Римусом и молча кивает. Римус прищуривается, когда Регулус проходит мимо, изображая, будто только что сюда зашел, а не провел последние пять минут в панике у порога. — Ты попросил Кикимера приготовить что-нибудь поесть? — спрашивает Сириус, не поднимая глаз, пока вытаскивает сигарету из пачки. Потом замечает брата. — О. Привет, Реджи. — Ты голоден? — Регулус осматривает комнату. И видит его. Джеймс стоит у окна, и Регулус делает вид, что у него не выворачивает от этого нутро наизнанку. На нем белая рубашка, рукава закатаны до локтей. И… зачем? Почему? Регулусу хочется застонать от отчаяния. Разве нельзя было надеть что-то другое? Что-то уродливое, душное, церемониальное? Кто вообще ему сказал «да, Джеймс, надень эту чертовски сексуальную рубашку, покажи мышцы и заставь Регулуса страдать»? Честное слово. Да чтоб вас всех. Эти руки доведут его до инфаркта. Теплая коричневая кожа натянута на крепкие мышцы предплечий, и, о Мерлин, как же Регулус хочет снова увидеть, как они напрягаются, удерживая его прижатым к стене. Как давно это было. Он бы с радостью пошел на еще одну войну, если бы ему пообещали, что в конце его ждет именно это… — Регулус, я сказал «да», — неожиданно громко произносит Римус. — Что «да»? — раздраженно огрызается Регулус, недовольно поморщившись из-за того, что его отвлекли от размышлений о предплечьях Джеймса.  — Да, мы голодны, — спокойно отвечает Римус, милосердно не заостряя внимания на том, что только что поймал Регулуса на совершенно непристойных мыслях.  Лучше не смотреть на Джеймса снова. По крайней мере, пока здесь есть свидетели.  — Кикимер, — зовет Регулус. Раздается громкий хлопок, и в следующий миг домовой эльф уже стоит перед ним. — Приготовь нам что-нибудь перекусить, пожалуйста. Для Барти и Доркас тоже. Они у меня в комнате наверху.  — Да, хозяин, — мгновенно отзывается Кикимер. — Я знаю. Мальчик Розье все еще спит. Я сменил ему простыни, Крауч помогал.  — О, — моргает Регулус, сбитый с толку. — Спасибо, Кикимер. Это… это мило.  — Все для друзей молодого хозяина, — торжественно отвечает эльф. — Я скоро принесу еду.  С этими словами он исчезает. Регулус прочищает горло, нащупывает в кармане джинсов пачку сигарет. Римус тем временем снова заходит в комнату и лениво опирается на стол. Сириус мерит шагами помещение, и это раздражает, хоть и не слишком сильно.  — Ну? — спрашивает Регулус, делая глубокую затяжку.  — У нас есть вопросы, — прямо говорит Сириус, не отводя от него взгляда. — И нам нужны ответы, прежде, чем мы пойдем на встречу с Дамблдором. Нужно обсудить план. Договориться о единой позиции.  Регулус пожимает плечами, откидывается на ближайший книжный шкаф и выпускает в воздух очередное облако дыма.  — Валяйте. #### Джеймсу, безусловно, полагается награда за выдержку, проявленную за последние два часа. Он продемонстрировал поистине героический уровень самоконтроля. Серьезно. Два часа. В одной комнате. С Регулусом, который был в маггловской одежде (!), и они просто разговаривали. Как цивилизованные люди. После вчерашнего эмоционального срыва этот разговор дался куда легче. Особенно потому, что Регулус говорил обо всем спокойно, отстраненно, почти клинически. Он сделал то, что должен был. Сделал это хорошо. Война окончена. Они разобрали все вопросы, Регулус ответил на них. Собрали всю картину воедино. Восстановили упущенное за последний год. Узнали о его планах. О его действительно впечатляющей стратегии. Джеймс всегда восхищался умом Регулуса, но слышать, как он провернул все это… Это совсем другой уровень. Регулус не просто умен. Он — настоящий гений. Беспощадный, невероятно компетентный, целеустремленный. Честно говоря, Джеймс достоин медали за самообладание. Он ни разу не набросился на Регулуса, как бы отчаянно ни хотел этого, несмотря на семь разных способов, которыми он уже мысленно стянул с него эти чертовы джинсы. Поразительное достижение. И, конечно, он гордится собой. Но его терпение на исходе. — Значит, решено, — удовлетворенно заключает Римус. Он выглядит довольным, и Джеймс его не винит. План, который они с Регулусом разработали, действительно гениален. — Осталось только реализовать его сегодня вечером. — Дамблдор сделает все, что скажет Реджи, — ухмыляется Сириус, и в его голосе звучит едва скрытая гордость. — Не называй меня так, — рычит Регулус, гася окурок в пепельнице. — Буду называть тебя, как захочу, — отвечает Сириус, явно наслаждаясь этим. — La ferme, — бросает Регулус, ухмыляясь, когда Сириус в возмущении хватает ртом воздух. Римус и Джеймс переглядываются, так как ни один из них не знает французского. Сириус какое-то время негодует, но в итоге лишь качает головой и усмехается, так что Джеймс надеется, что ничего страшного Регулус ему не сказал. Какое-то время единственным звуком в комнате остается скрип пера по бумаге. Они договорились записать несколько пунктов, особенно касающихся планов для Римуса и его оборотней. Закончив, Регулус откладывает перо, оглядывает всех, избегая взгляда Джеймса, и говорит: — Ну, вот и все. Мы закончили. Сириус встает. Затем поднимается и Регулус. Он стоит, словно готов прямо сейчас покинуть комнату, и сердце Джеймса срывается с места. Только не так. Они не могут так закончить. Он не переживет больше ни минуты этой неопределенности. — Подожди! — выпаливает он громко. В комнате повисает тишина. За все это время он почти не произнес ни слова. Слишком был занят тем, чтобы просто наблюдать за Регулусом, быть рядом с ним. Тот все такой же язвительный и раздражительный, но уже без прежней остроты. Все такой же умный, хитрый, колкий. Да и что Джеймсу говорить? Регулус уже продумал все до мелочей, им и добавлять-то было нечего. После того, как они разобрались с вопросами, большая часть обсуждения касалась оборотней Римуса, а Джеймс не мог здесь чем-то помочь. Они также говорили о том, хочет ли Сириус снова быть вписанным в родословную Блэков. Тот попросил время, чтобы подумать, и Джеймс поговорит с ним об этом позже, наедине, потому что он видит, что Сириусу это важно. — Подожди, — повторяет он, глядя прямо на Регулуса, который застыл на месте. — Регулус, пожалуйста. Римус с Сириусом ретируются с нечеловеческой скоростью, даже не пытаясь сделать вид, что делают это не специально. Дверь тихо щелкает, закрываясь за ними, и это выводит Регулуса из мгновенного оцепенения. Он разворачивается, встречает взгляд Джеймса. Сердце в горле, Джеймс делает шаг вперед. Не слишком близко, он не хочет спугнуть Регулуса. Но достаточно, чтобы видеть зеленый оттенок его глаз, очертания его губ. Прошло столько времени, но Регулус все еще пахнет лавандой и ветром. И сигаретным дымом. — Я не могу… — Джеймс сглатывает, прочищает горло. — Я не могу больше это терпеть. Мне нужно знать. Поэтому, я просто спрошу. И надеюсь, что на этот раз ты скажешь мне, черт возьми, правду. Впервые с того момента, как Регулус пришел в себя у стен замка Лестрейнджей, он действительно смотрит на него. Наконец-то. Стоит в центре комнаты, в этом дурацком худи, которое не должно выглядеть так чертовски привлекательно, и в джинсах, которые Джеймс готов разорвать в клочья, и просто смотрит. Спокойный и сосредоточенный. Его руки наполовину скрыты в рукавах, потому что худи ему чуть великовато. Он выглядит… мило. До боли похожим на того мальчишку с крыши совятни, от одного воспоминания о котором сердце Джеймса сворачивается в тугой узел. Это может плохо закончится и Джеймс это знает. Регулус никогда не реагировал хорошо, когда его загоняли в угол. Но терпение у Джеймса давно кончилось, а лучше шанса, чем сейчас, у него, возможно, не будет. Так что, даже если внутри все переворачивается, а ладони вспотели, он идет до конца. Никто никогда не скажет, что Джеймс Поттер был трусом. — В тот день, когда ты меня бросил… — голос дрожит, но Джеймс продолжает. Не нужно уточнять. Он знает, что Регулус понимает, о каком дне идет речь. — Все, что ты тогда сказал… Это было правдой? — Нет, — отвечает Регулус. Слово застревает у Джеймса под ребрами, сдавливает грудь. Все в нем кричит пересечь это расстояние и поцеловать Регулуса, пока они оба не забудут всю ту боль, что причинили друг другу. Но он остается на месте. Потому что Джеймс хочет сделать все правильно. Хочет чего-то долговечного. И единственный способ это получить — строить заново. Осторожно. — Все было ложью? — спрашивает он. — Нет. Джеймс кивает, делая неглубокий, дрожащий вдох. Начинает понимать. Регулус не жалеет о том, что сделал, потому что иначе они бы не оказались здесь. И Джеймсу этого достаточно. Если разбитое сердце было ценой за этот мир — у него нет права на обиду. Война закончилась. Они прошли через это. Они стоят на пороге чего-то нового, и Джеймс хочет взять Регулуса за руку и сделать этот шаг вместе. — Ты любил меня? Тогда, в школе. Ты любил меня? — спрашивает он, и его голос становится мягким, становится чуть тише. В нем скользит надежда. — Да. Джеймс выдыхает. Делает один шаг вперед. Всего один. Между ними все еще пропасть, и торопиться нельзя. Однажды он уже это сделал, и все взорвалось у них в руках. В этот раз он не собирается ошибаться. В этот раз он будет осторожен. — Ты сильно меня ранил, — шепчет он. Это не вопрос. Но Регулус все равно отвечает. Он просто наклоняет голову набок и смотрит прямо в глаза. В его взгляде нет ни тени раскаяния. — Знаю. Я сделал это намеренно, — голос Регулуса звучит ясно, ровно, почти холодно. И так чертовски красиво. Джеймс так скучал по нему. — Это потому, что ты меня больше не хотел? Или… — Он не заканчивает фразу, оставляет ее висеть в воздухе, словно тонкую нить между ними, которую Регулус может либо подтянуть, либо разорвать. Регулус отводит взгляд, нервно прикусывает нижнюю губу, теребя ее пальцами. Он все еще носит кольца. — Мне нужно было убедиться, что ты не начнешь строить глупых иллюзий, — говорит он. — У тебя комплекс героя. Я не мог рисковать тем, что он может помешать. — Мне нужно что-то большее, чем это, — настаивает Джеймс, чувствуя, как пересыхает во рту, а пульс гремит в ушах. В груди его легкие, будто высохшие сливы, которые изо всех сил пытаются вобрать хоть немного воздуха. Он должен быть уверен. Должен знать все, чтобы пройти через это. Чтобы снова начать доверять себе. Потому что, он же подозревал, правда? Он чувствовал, что Регулус не мог подделать то, что они чувствовали все те месяцы. Он должен услышать подтверждение, что не ошибался. — Ты видел, что случилось, когда Петтигрю сказал Риддлу, что между нами что-то было, — Регулус рычит, и теперь в его голосе появляется что-то по-настоящему жестокое. Губы снова принимают ту самую издевательскую форму, и Джеймсу приходится подавить дрожь внутри. — Это едва не стоило нам жизни. Я не мог рисковать. Мне нужно было убедиться, что ты не пойдешь за мной. Что не попытаешься спасти меня, помочь мне, вмешаться. Это было необходимо. — И это все, что у нас есть? Регулус моргает, сбитый с толку неожиданным вопросом. — Что? — Прошлое. Это все, что у нас осталось? — уточняет Джеймс. Сомнение напрягает черты красивого лица Регулуса, сдвигает его брови в недовольную складку, и о, Мерлин. Джеймс мог бы растаять прямо сейчас. Его пальцы едва сдерживаются, чтобы не провести по этой морщинке, не разгладить ее. Регулус всегда был таким. Хмурым, напряженным. Он остался таким же? Или изменился? Джеймсу почти страшно от мысли, что, возможно, он получит шанс узнать. Заново открыть его. Узнать его заново, его привычки, перемены, мелкие детали. — Я… — Регулус делает попытку сказать что-то, но замолкает. Отводит взгляд. — Я не знаю. — Хм, — Джеймс качает головой, перекатываясь с пятки на носок. — А ты хочешь, чтобы у нас было только прошлое? — Мое желание не имеет значения, — отвечает Регулус, и в его голосе звучит какая-то напряженная жесткость. — Важно то, что случилось. Слишком много всего. Этого должно быть слишком много. — Но это не тебе решать, — спокойно возражает Джеймс, внимательно наблюдая за каждым изменением в выражении лица Регулуса. — Я сам выбираю, что прощать. Что могу простить. Ты, наверное, помнишь, что мой предел прощения довольно широкий. Регулус срывается всего на одном слове. — Почему? Джеймс перебирает в голове возможные ответы. Надежда и второй шанс. Высшее благо (Годрик, он звучит как Дамблдор). То, что Регулус делал плохие вещи по хорошим причинам. Мир. Окончание войны. Он также думает о вопросах, которые все еще остаются. О сомнениях и боли, которая до сих пор эхом отзывается внутри. Ему тяжело, потому что есть так много вещей, которые он хочет понять. Джеймс открывает рот, уже готовый выдать какое-то расплывчатое объяснение, но встречается взглядом с Регулусом, и все слова застывают на языке. Прошел год. Даже больше с тех пор, как Регулус в последний раз опустил перед ним свои стены. Слишком долго. И, наверное, Джеймс уже не должен уметь читать его. Ведь, если бы он знал, как полностью сломать оборону Регулуса, тот бы никогда не смог сделать то, что сделал. Но в этот момент он все-таки видит едва уловимую вспышку страха в его глазах. И это убивает всю неуверенность в словах Джеймса. Вместо нее остается только правда. Простая, неизменная. Истина, которую он носил в своем разбитом сердце все это время. Та, которую он искал в чужой постели, на чужих губах, пахнущих сигаретами, но не дававших ему ничего, кроме пустоты. Кто-то из них должен быть храбрым, понимает Джеймс. Это единственный способ обрести второй шанс. — Потому что я люблю тебя, Регулус, — твердо говорит он. Регулус резко вдыхает, глаза расширяются. Тишина. Они стоят на краю вечности, думает Джеймс. И то, что произойдет дальше, напишет их историю. Второй шанс или точка. Возможность обвивает шею Джеймса, завязывается узлом в пальцах Регулуса. Это его выбор. Всегда был. Потому что, с того момента, как Джеймс начал падать в эту бездну, он никогда не надеялся выбраться обратно. Резкий, почти сдавленный выдох. А затем: — Что? — Я люблю тебя. Джеймс вспоминает один из первых поцелуев. Вспоминает во рту язык Регулуса. Вспоминает, что это было похоже на хождение по канату — опасно и захватывающе. Вспоминает, как хотел сорваться вниз, разбиться обо все красивое и болезненное, что Регулус заставлял его чувствовать. И он сделает это снова. Примет все, что Регулус захочет ему дать. — Как ты можешь? — спрашивает Регулус. Его руки слегка дрожат, и это говорит о том, насколько он потрясен. Он даже не пытается скрыть эту слабость. — Как я могу не любить тебя? — отвечает Джеймс так, будто это очевидно. — Я люблю тебя с того самого момента, как ты впервые сказал мне отвалить. Я любил тебя на крыше совятни, за зеркалом и в Выручай-комнате. Я не переставал любить тебя ни на секунду с тех пор, как начал. Глаза Регулуса краснеют. Джеймс не уверен, хороший ли это знак, но он уже не может остановиться. Он вываливает перед ним все, открывая свою душу, позволяя Регулусу решить, что с ней делать. — Я пытался забыть тебя, — признается Джеймс. — Пытался так чертовски сильно. Пытался двигаться дальше. Найти способ перестать думать о тебе. Это было бесполезно. У меня никогда не было шанса. Ты… Это всегда был ты. Всегда будешь ты. Я знаю, нам нужно поговорить. Я знаю, что случилось слишком многое. Но я должен был сказать это, потому что если ты не… — Джеймс запинается, борясь с комом в горле. Только для храбрых, Джеймс. Будь храбрым. — Если ты больше не любишь меня, то… все в порядке. Я разберусь. Буду пытаться двигаться дальше. Но мне нужно знать, где мы находимся, потому что это странное «между», в котором ты даже не можешь на меня смотреть, сводит меня с ума. Так что, пожалуйста, просто скажи мне, осталось ли это в прошлом, или ты хочешь… — Замолчи, — говорит Регулус. Он дышит тяжело, будто ему не хватает воздуха, но его глаза ясные, яркие, такие красивые, что Джеймс готов умереть прямо здесь. — Джеймс, прекрати. Мне не нравится, когда ты плачешь. Джеймс подносит руку к щеке и чувствует влагу. — Ох. Регулус делает шаг вперед. Потом еще один. Джеймсу хочется шагнуть ему навстречу, но он не может сдвинуться с места. Он раскрыл перед ним свое сердце, позволил заглянуть внутрь. Ждать приговора — мучительно. На миг Джеймсу кажется, что Регулус его поцелует. Он никогда не был хорош в словах. Но вместо этого Регулус просто осторожно поднимает руку и стирает слезы с его лица. Кончики его пальцев задерживаются на коже, такие прохладные, мягкие. И Джеймс тяжело выдыхает. Он так скучал по этим прикосновениям, и даже если это далеко от того, чего он действительно хочет, он примет это. Он примет все, что Регулус готов ему дать. — Я не знаю, смогу ли исправить все, что во мне сломано, — тихо говорит Регулус. — Ты заслуживаешь лучшего. — Ты не сломан, — с силой произносит Джеймс. В его голосе даже звучит гнев. Он не примет этого. Не позволит Регулусу думать так о себе. — У тебя есть раны, которые нужно залечить, но ты не сломан. Тебе не нужно чинить себя. Тебе просто нужно время. Тебе нужно исцелиться. И это нормально. Мне тоже есть что исцелять. Регулус судорожно сглатывает, моргает пару раз, прежде чем снова берет себя в руки. И это нормально. Джеймс знает, что Регулус привык держать все под контролем, привык прятаться за масками. Он готов ждать. Готов дать Регулусу время, чтобы научиться отпускать. Чтобы чувствовать себя с ним в безопасности. Открыться. Если, конечно, Регулус этого вообще хочет. Потому что ответа на свой вопрос Джеймс так и не получил. — Ты должен знать… — Регулус запинается, делает глубокий вдох, пробует снова, — Сириус рассказывал тебе про пещеру? — Да, — отвечает Джеймс сразу, лихорадочно пытаясь понять, почему это важно именно сейчас, когда между ними почти не осталось пространства и он может пересчитать ресницы Регулуса. — Ту, с озером, да? — Он рассказал тебе, что произошло? Я упал в озеро, — говорит Регулус, и что-то мрачное пробегает по его лицу. Джеймс чувствует, как у него замирает сердце. Он понимает. Осознает, что Регулус пытается ему сказать. И у него снова наворачиваются слезы. Он не может их сдержать, потому что ему так чертовски жаль. Он должен был быть там. Должен был защитить его. Спасти его от этой боли, этого страха. — Прости, что меня там не было, — шепчет Джеймс. Это явно не та реакция, которую Регулус ожидал, потому что он резко моргает, потом кривит губы в недоверчивой гримасе. — Я пытаюсь сказать тебе, что не знаю, смогу ли выносить прикосновения. Ты понимаешь, какая это проблема? — Ты правда думаешь, что это имеет для меня значение? — Джеймс смотрит на него так, будто Регулус сказал что-то абсурдное. — Если я никогда больше не смогу к тебе прикоснуться, мне будет достаточно просто знать, что ты мой. Неужели ты так плохо меня знаешь. И все же, это... Это кажется знакомым. Они уже делали раньше. Джеймс, потрясенный предположениями Регулуса, отчаянно пытается доказать его неправоту. — Так не бывает, — отвечает Регулус, и его голос уже не такой уверенный. Джеймс считает это победой. — Это не… ты не можешь. — Я могу. И я это делаю, — настаивает Джеймс, сжимая кулаки, чтобы сдержать дрожь. — Но ты все еще не ответил на мой вопрос. Я не знаю, что ты… чего ты хочешь, Рег? Ты все еще хочешь меня? Регулус отступает, поворачивается спиной. Он зарывает пальцы в волосы, а потом снова смотрит на Джеймса. Призрачный, испуганный. — Я сломан сильнее, чем раньше, — шепчет Регулус. — То, что я сделал. То, что я сказал тебе. Джеймс, как ты вообще можешь находиться со мной в одной комнате? Я… я всадил в тебя нож. — Да, знаю. Я был там. Это было горячо, только никому не говори, — Джеймс улыбается, и Регулус только сильнее хмурится, все больше теряясь. Но хотя бы снова смотрит на него. Маленькая победа. — Я тебя разрушу, — говорит Регулус. Как угроза. И то, что у Джеймса от этих слов появляется легкий, но вполне заметный отклик где-то ниже живота, уже о многом говорит. — Я разрушу тебя, Джеймс. Я уже почти это сделал. — И я бы повторил это снова, — твердо отвечает Джеймс. — Каждую боль, каждую слезу, каждую каплю крови, лишь бы быть с тобой. Я возьму все, что ты готов мне дать, Рег. Каждый кусочек, маленький или большой. Острый или мягкий. Разрушь меня, люби меня, мне все равно, просто останься. Если хочешь. Ты хочешь? — Мы не можем… — Регулус запинается, качает головой. Растерянность ему к лицу. У Джеймса от этого подкашиваются колени. — Как тебе может быть все равно? — О, мне не все равно, — отвечает Джеймс. — Мне слишком не все равно, Рег. В этом и проблема. Так что, пожалуйста, ради всего святого, ответь на мой вопрос. Или ты просто играешь со мной? Эти слова, кажется, пронзают его. Регулус перестает злиться, лицо смягчается на столько, насколько оно вообще может смягчиться у такого, как он. Он долго смотрит на Джеймса, а тот замирает в ожидании. Это убивает его. Но он сказал, что хотел. Теперь ему нужно знать, есть ли у него шанс. — Не двигайся, — тихо говорит Регулус. — Не трогай меня. Джеймс мгновенно прячет руки в карманы. За этот порыв Регулус одаривает его полуулыбкой, ради которой можно умереть. А затем, приподнимаясь на носках, он прижимает губы к его губам. Легкое касание. Едва ощутимый штрих. Теплые, мягкие губы, которые почти не касаются. Джеймс ждет. Держит себя в руках. Не двигается ни на миллиметр. И там, в этом крошечном пространстве между их губами, где почти нет воздуха, Регулус начинает петь. Почти беззвучно, шепотом, хрупко. Но Джеймс знает эти слова. Они вытатуированы у него на сердце. Они запечатаны на его коже, на каждом дюйме, потому что Регулус прикасался к ней. И с того момента она принадлежит только ему. Le ciel bleu sur nous peut s'effondrer Et la Terre peut bien s'écrouler Peu m'importe si tu m'aimes Je me fous du monde entire — Ох… — выдыхает Джеймс. Эти слова живут в его костях. В каждом уголке его души. Tant qu'l'amour innondera mes matins Tant qu'mon corps frémira sous tes mains Peu m'importe les problèmes Mon amour, puisque tu m'aimes. Регулус поет L’hymne à l’amour, впечатывая слова в губы Джеймса. Поет для него о том, как украдет луну с небес. О рассветах, наполненных любовью. О прикосновениях к его телу. Поет о конце света, и о том, что им все равно, потому что они есть друг у друга. Поет о том, что любые проблемы не страшны, если они вместе. Поет. И поет. И поет. Регулус любит его через французскую музыку. Сердце в груди Джеймса пылает, будто его подожгли, и вдруг он понимает, насколько их любовь сильна. Она положила конец войне. Выжила вопреки невозможному. Была болью, разрывала их, но Джеймс не отступил. Он бы снова прошел через все это, если бы в конце оказался здесь. Принял бы боль, утрату, горе. Пролил бы те же слезы, собирал бы свое разбитое сердце по кусочкам. Все это — снова и снова, если в итоге он стоит здесь, в гостиной, посреди дня, слушая, как Регулус напевает ему гимн любви. J'irais jusqu'au bout du monde Je me ferais teindre en blonde Si tu me le demandais J'irais décrocher la Lune J'irais voler la fortune Si tu me le demandais И с каждым словом Джеймс чувствует, как заживают раны. Все ночи без сна, все слезы, каждый осколок сердца, все срастается воедино. Это самое прекрасное, что кто-либо для него делал. И вдруг Джеймс осознает, что Регулус старается. Старается сделать тот самый большой жест. Выходит, что он не единственный сегодня решил быть храбрым. А если все так, значит, другие были правы. Регулус не переставал его любить. Он любил Джеймса через все преграды. И эта мысль накрывает, как тайфун. Словно он стоит в самой середине урагана. Вот что значит быть любимым Регулусом Блэком. Стоять в самой гуще шторма и знать, что он никогда тебе не навредит. Регулус сокрушил целый мир, нашел способ закончить десятилетие террора, и сделал все это, сохраняя Джеймса в безопасности. Любовь Регулуса Блэка, это щит, созданный из хаоса. Это руки, знающие только разрушение, но научившиеся быть нежными ради него. Любовь Регулуса, это защита, и Джеймс считает, что это прекрасно. Ему выпала редкая удача видеть его таким. Мягким. Нежным. Поющим по-французски для него одного. Когда песня затихает, Регулус открывает глаза и смотрит на Джеймса. Тот еще не дышит. Не может. Грудь переполнена надеждой и любовью настолько, что остается только стоять и ждать, пока Регулус не разрешит ему снова двигаться. Регулус улыбается, убирает прядь волос за ухо Джеймса и произносит: — Не только в прошлом. — Черт, — выдыхает Джеймс. Влажно, хрипло, слишком эмоционально, чуть позорно, но ему уже плевать. — О боже. Спасибо. Я так тебя люблю. Регулус опускает пальцы к его затылку, прижимается лбом. Все тело Джеймса дрожит. Руки все еще спрятаны в карманах. — Нам нужно поговорить, — говорит Регулус, морща нос. — Да, — кивает Джеймс. — Нужно. Но мы разберемся. Я обещаю. Мы справимся, и все будет хорошо. — Да, — Регулус закрывает глаза на мгновение. — Думаю, ты прав. **** Не спрашивайте Джеймса, как так вышло. Его мысли все еще путаются от волнения, сердце отбивает неразборчивый ритм, потому что все прошло куда лучше, чем он мог предполагать, и детали теряются в этом головокружительном ощущении. Но так или иначе, в какой-то момент они оказываются на диване. Они не касаются друг друга. Регулус дал понять, что не может этого вынести, и Джеймс уважает его границы. Но они рядом. Регулус курит, опираясь локтями на колени, а Джеймс просто на него смотрит. Прошел год с тех пор, как они расстались. Война оставила на Регулусе шрамы, не только на теле, но и в том, как заострились его скулы, на сколько жестче стали линии его лица. Он видел и сделал то, что сломило бы кого угодно. — Как ты выжил после яда? — наконец спрашивает Джеймс, прикусывая губу. Голос чуть дрожит. — Я… Я был уверен, что ты мертв. Это было самое страшное, что со мной когда-либо случалось. — Я отравлял себя почти год, — отвечает Регулус, продолжая смотреть в одну точку перед собой. Джеймс помнит это. Как Регулус всегда избегал взгляда, если разговор становился тяжелым. Раньше он бы просто спрятал лицо у него на груди, но теперь такой близости между ними нет. Теперь все иначе. Джеймс ничего не говорит, просто ждет. Дает ему время. — Я выработал иммунитет. На всякий случай, — продолжает Регулус. — А когда узнал, что тебя схватили, заключил сделку с Северусом. Это был риск, но других вариантов не осталось. И это сработало. Риддл всегда любил драматизм, он не мог устоять перед таким спектаклем. — А если бы он не клюнул? — Джеймсу приходится сделать усилие, чтобы сказать это вслух. Грудь сжимает от воспоминания о том, как ужасно было его потерять. — Тогда я бы умер, — просто говорит Регулус. Он вздыхает и наконец поворачивает голову, позволяя своим кудрям соскользнуть набок. — Я вошел в ту комнату, зная, что, скорее всего, не выйду оттуда. Но я был готов умереть за тебя. Если бы все пошло не так, я предусмотрел, чтобы другие нашли последний крестраж и довели дело до конца. Джеймс зажмуривается, пытаясь взять себя в руки. — Это… Рег… Ты поставил на кон всю войну. А если бы крестраж не нашли после… Это… — Он осекается, потому что осознает нечто куда более страшное. Регулус улыбается медленно, лениво, с опасной мягкостью. — Я же говорил тебе, Джеймс. Я бы сжег весь этот мир ради тебя. И я почти это сделал. Он откидывается назад, подтягивает одну ногу под себя, разворачивается, чтобы видеть Джеймса. — Я был готов рискнуть тем, что Риддл победит в этой войне, лишь бы вытащить тебя оттуда живым. Настоящий герой поставил бы общее благо выше одной жизни. Слушать это тяжело. Принимать это еще тяжелее. Джеймс знал, что Регулус любит его, но не до такой степени. Не так. Это пугает. Это ошеломляет. И все, чего сейчас хочется Джеймсу, это наклониться вперед и его поцеловать. Но он не делает этого. Потому что Регулус попросил. Проходит несколько мгновений, пока Джеймс не выравнивает дыхание и не находит голос. — Я думал, ты не мог… чувствовать, — говорит он, не глядя на него. — Из-за этой… этой тьмы внутри тебя. Думал, ты не мог любить меня. Или вообще кого-либо. — Чувства были, но будто приглушенные, — отвечает Регулус. — Будто я накрыл их плотным покрывалом. Я не мог их коснуться, но знал, что они есть. Я знал, что Доркас моя лучшая подруга и что она важна. Что я хочу ее защитить. Я ничего к тебе не чувствовал, но знал, что хочу, чтобы ты выжил. И так далее. — Когда мы целовались… в убежище, в лесу… это было странно, — тихо признается Джеймс. — Будто это ты… но и не совсем. Регулус молчит. Он просто смотрит на него сквозь легкий дым сигареты, и в этом взгляде столько правды, что Джеймсу хочется снова зажмуриться. — Аа, — говорит Регулус, и снова улыбается. Немного смущенно. Если Джеймс не ошибается, то у него даже выступил легкий румянец на щеках. — Чудовища в моей голове боялись тебя. — Прости, что? Регулус отводит взгляд, и его лицо окрашивается в еще более насыщенный розовый оттенок. Джеймс считает, что это настолько очаровательно, что он готов умереть. Раствориться в этом мгновении, испариться в лужицу и провести остаток дней в виде липкой субстанции, единственная цель которой воспевать, насколько прекрасен Регулус, когда краснеет. С усилием Джеймс заставляет себя сосредоточиться, потому что следующее, что говорит Регулус, важно. Он понимает это сразу. Возможно, это самое важное, что было сказано сегодня в этой комнате. — Ты был как солнце. Всегда, — негромко говорит Регулус. — А моя сила была соткана из тьмы. Разумеется, она тебя ненавидела. Она не хотела, чтобы я был рядом с тобой, потому что, когда ты был рядом, мне хотелось ее отпустить. Найти путь обратно. Он все еще не смотрит на Джеймса. — Именно так я справился в конце, знаешь? Конечно, большую роль сыграла Доркас. Ее клятва… она была как тонкая нить, ведущая меня. Но я смог ухватиться за нее только после того, как ты на меня накричал. Когда коснулся моего лица. — Рег… Посмотри на меня, — тихо просит Джеймс, склоняя голову, чтобы поймать его взгляд. Их глаза встречаются, и в этих глубинах — застенчивость, неуверенность. Как в те давние времена. Когда они сидели ночами на крыше совятни, и Регулус то замыкался в себе, холодный и колкий, то вдруг становился таким же робким, будто не верил, что Джеймс может его любить. — Ты помнишь, как я сказал, что ты признавался мне в любви много раз? Не в трех словах и десяти буквах, потому что это не про тебя, — Джеймс улыбается. — Ты… ты не из тех, кто говорит, ты из тех, кто показывает. Но иногда ты произносишь вот такое, и я понимаю, что ты меня любишь. Он чуть наклоняется вперед, голос смягчается. — Я тоже тебя люблю, Рег. И если бы в моей голове были чудовища, они бы тоже боялись тебя. Без вопросов. Регулус тихо смеется, но тут же его глаза расширяются от ужаса, когда он осознает, что начинает… хихикать. Он зажимает рот ладонями, потрясенный собственной слабостью, но Джеймс только светится от счастья. Он не скрывает своей идиотской улыбки и не собирается. Они находят путь обратно друг к другу, и второй шанс еще никогда не ощущался так правильно. Когда Регулус наконец берет себя в руки — а это занимает всего пару секунд, потому что он все-таки Регулус Блэк, — он смотрит на Джеймса и говорит: — Я хочу попробовать кое-что. Можно? Джеймс замирает, намеренно кладет ладони вниз на диван. — Все, что ты захочешь. — Не двигайся, ладно? И не пытайся меня тронуть, — звучит тихое напоминание, от которого сердце Джеймса болезненно сжимается. Аккуратно Регулус приподнимается на колени, а затем плавным движением закидывает одну ногу через Джеймса. Он не садится. Просто замирает, нависая над ним, опираясь коленями по обе стороны от его бедер. Джеймс смотрит вверх, зачарованный, пьянеющий от близости. — Рег? Тебе не обязательно это делать, — говорит он бережно. — То, что я говорил раньше, я имел это в виду. Даже если ты никогда больше не сможешь ко мне прикоснуться, я все равно буду любить тебя. Всегда. Это не изменится. — Я сам хочу, — твердо отвечает Регулус. — А ты просто заткнись и позволь мне. Джеймс беспомощно кивает и ждет. Он старается не двигаться, расслабиться, чтобы Регулус не чувствовал давления. Его сердце колотится, гулкое и безумное, но с этим он уже ничего не может поделать. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Регулус наконец опускается и усаживается на Джеймса, обхватывая его бедрами. Его руки поднимаются, замирают в нерешительности, но затем ложатся на него. Одна на шею, точно так же, как раньше. Другая на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Чувствуешь? — шепчет Джеймс, кивая вниз, намекая на свой пульс. — Это для тебя. Регулус улыбается, кусает губу, опускает взгляд, но потом снова находит лицо Джеймса. — Прекрати, — бормочет он. — Это… отвлекает. — Хмм, — усмехается Джеймс, тоже улыбаясь. Они просто сидят так, и Джеймс так счастлив, что совершенно не готов к тому, что Регулус вдруг наклоняется вперед и целует его. Он настолько ошарашен, что, прежде чем успевает осознать происходящее, он вздыхает, и тут же чувствует язык Регулуса у себя во рту. В этот момент его мозг попросту взрывается и выключается. Первый инстинкт, это потянуться к нему. Джеймс рефлекторно поднимает руки, но вовремя себя останавливает. Регулус доверил ему это, и он не облажается. Это требует титанических усилий, но ради Регулуса Джеймс сделает что угодно, поэтому он глубоко вдыхает, прижимает ладони обратно к дивану и позволяет Регулусу целовать его так, как он хочет. Так, как может. Регулус запутывает пальцы в его волосах, дергает чуть сильнее, и Джеймс издает какой-то звук — низкий, срывающийся. Регулус его глотает. Его вторая рука остается на груди, неподвижная, но тяжелая, давящая прямо на пульс, который теперь бьется так отчаянно, будто пытается выпрыгнуть и оказаться в руках Регулуса. — Джеймс, — выдыхает Регулус, ненадолго разрывая поцелуй. — Положи руки мне на талию. Просто оставь их там. — Лучше не надо, — стонет Джеймс. Это звучит почти жалобно и очень отчаянно. Регулус прищуривается и отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Почему? Джеймс сглатывает, морщится. — Эм… У моей руки и твоей талии … особые отношения. И если я ее коснусь, то не смогу себя контролировать. Регулус хмурится еще сильнее. — Особые отношения? Джеймс делает единственное, что приходит в голову, чуть двигает бедрами вперед, позволяя Регулусу почувствовать, насколько он уже твердый, даже несмотря на то, что они, по сути, почти ничего не сделали. — Твоя талия для меня, это как мои бедра для тебя, — выдыхает он. — Я умру, если сделаю то, что ты просишь. Регулус моргает. Потом на его губах появляется медленная, ленивая улыбка. — Ох, — говорит он, уголки его губ продолжают подниматься. — Ладно. Хорошо. Тогда не талию. Пока что. — Пока что? — Джеймс не может скрыть надежду в голосе, и он бы ужасно смутился, если бы внутри него еще оставалось место для стыда. С озорным блеском в глазах Регулус отвечает: — Я не знаю, сколько мне понадобится времени, но я не прошел через все это, чтобы стать настолько чокнутым, что не смогу снова переспать со своим парнем. Так что… Пока что. — Господи, сжалься надо мной, — драматично стонет Джеймс, откидывая голову назад. — Я умер. Ты убил меня. Регулус смеется, потом мягко дергает его, заставляя снова посмотреть на него. Джеймс повинуется. Конечно, повинуется. Он никогда ни в чем не сможет отказать Регулусу. — Давай попробуем так, — шепчет Регулус. — Положи руки сюда. Он показывает, опуская ладони на свои бедра, по обе стороны от Джеймса. Джеймс медленно выполняет просьбу, двигаясь осторожно, чтобы Регулус мог предсказать его движения. Он не хочет его спугнуть, но и не хочет проявить неуважение к его стараниям, отказываясь от попыток. Когда его ладони ложатся на бедра Регулуса, Джеймс снова поднимает взгляд и ловит мягкую, чуть задумчивую улыбку. — Ты всегда такой теплый, — говорит Регулус, словно констатируя очевидный факт. — Это помогает. — Тебе нужно, чтобы… — Джеймс запинается, подбирая слова, — мне просто ждать твоих указаний? Это то, что ты хочешь? — Пока да, — кивает Регулус. — Или… скорее, просто дай мне знать, если собираешься прикоснуться ко мне. Без неожиданностей, хорошо? — Хорошо, — Джеймс послушно кивает. А потом, потому что он уже не может не спросить, — Ты поцелуешь меня еще раз? Регулус усмехается. — Пока ты не перестанешь дышать. И он выполняет это обещание. Они целуются целую вечность. Время теряет форму, смысл. Часы, дни, недели, Джеймс не знает, да и какая разница? Он дома. Регулус здесь, с ним, и этого достаточно, чтобы его сердце наконец начало заживать. И если честно, Джеймсу нравится, что это происходит медленно. Что они не могут просто зарыться друг в друга, спрятаться под одеялом и притвориться, что войны не было. Рано или поздно ему придется рассказать Регулусу про кошмары. Про то, что случилось с Эммелиной. Про звуки, которые возвращают его в ту заваленную камнями комнату, в этот запах, в страх, в то, что ему пришлось сделать, чтобы выжить. Ему придется сказать правду о… Черт. Регулус знает про Гидеона. Но знает ли он про всех остальных? Про Лили? О нет. О… — Эй, нам пора… Борода Мерлина в огне! МОИ ГЛАЗА!!! — раздается вопль Сириуса из дверного проема, слишком громкий для такого маленького помещения. — Лунатик! Я получил травму на всю жизнь! Джеймс и Регулус резко отстраняются, что бы посмотреть на Сириуса, который стоит в дверях, закинув руку на лицо с такой драматичностью, что даже Шекспир бы позавидовал. Второй рукой он размахивает, словно пытаясь изгнать увиденное из памяти. Рядом с ним стоит Римус, закатив глаза с умилением. — Мы опоздаем на собрание, — спокойно поясняет он. Собрание. Собрание, на котором будет Гидеон. И Лили. О, черт. Регулус безмятежно слезает с колен Джеймса и встает, поправляя одежду. Она даже не успела смяться, благодаря строгой политике «не трогать». А вот Джеймс… Джеймс поднимается медленно. Возможно, потому что внутри у него начинает закручиваться торнадо паники. Регулус не отреагирует на эту новость спокойно. — Ты в порядке? — спрашивает Сириус, наконец-то сбавляя тон. Теперь он смотрит прямо на Джеймса, чуть прищурившись. Джеймс осознает, что, наверное, выглядит так, словно увидел дементора без капюшона. В покер он никогда играть не умел. — Да, — он прокашливается, выпрямляется. — Просто… кто будет на этом собрании? Воздух в комнате мгновенно меняется. Регулус застывает. Сириус и Римус обмениваются тревожными взглядами. О, черт. — А что такое? — голос Регулуса опускается до ледяного шепота. Его глаза опасно щурятся. — Есть кто-то, кого ты особенно сильно хочешь увидеть? — Я собирался тебе сказать… — начинает Джеймс, но осекается, глубоко вдыхает. — Это никогда ничего не значило. Сириус лениво поднимает бровь. — А он это знает? Тишина становится натянутой, как тетива лука. Глаза Регулуса вспыхивают чем-то темным, и Джеймсу вдруг очень хочется придушить лучшего друга. — Совсем не помогаешь, приятель, — сквозь зубы цедит он. Сириус пожимает плечами, затем лениво облокачивается на дверной косяк, скрестив руки на груди. — Тебя тут не было, когда мы планировали твое спасение. Он вел себя как последний ублюдок. — Полностью согласен, — добавляет Римус. — Думаю, Регулус проявил чудеса самообладания. Я бы не был таким сдержанным. — О чем вы вообще говорите? — сбитый с толку, спрашивает Джеймс. — О твоем боевике, — бесстрастно сообщает Регулус. Все прежнее тепло исчезло. Ни следа. Это тот Регулус, которого знают все остальные. Холодный, расчетливый, безжалостный. — Если он хоть посмотрит в твою сторону, я его убью. — Ты не можешь его убить! — восклицает Джеймс, а затем, чуть спокойнее, — Давай больше не убивать людей, хорошо? У нас теперь мир. — Говори за себя, — фыркает Регулус. — Я оставляю за собой право на убийство. — Регулус, — твердо произносит Джеймс, и с удовольствием замечает, как в глазах у того мелькает что-то между удивлением и тенью темного возбуждения. Этот трюк всегда работает, и Джеймсу это чертовски нравится. — А как бы ты себя чувствовал, если бы тебе пришлось сидеть в одной комнате с кем-то, с кем я трахался? — спрашивает Регулус, сужая глаза. — Твое объявление о свадьбе было на первой полосе Ежедневного пророка! — тут же парирует Джеймс. — Там было написано, что ты был в нее влюблен! — Я тебя умоляю, — отмахивается Регулус. — Ты знал, что мне не нравятся женщины. Это не могло быть правдой. — Я сказал тоже самое, — встревает Сириус. — Сириус! — одновременно возмущаются Регулус и Джеймс. Сириус хохочет, но Римус слегка подталкивает его локтем, и тот замолкает, прикрывая рот рукой. Джеймс глубоко вздыхает, а затем делает шаг ближе к Регулусу. — Эй, — говорит он тихо, понижая голос. — Я понимаю. Я бы тоже хотел оторвать ему голову. Я… — и вдруг он замирает, моргает. — Подожди… Ты… У тебя кто-то был? — Ты сейчас серьезно, Джеймс? — возмущенно восклицает Регулус. Джеймс виновато морщится. — Ну… просто… — Он трет затылок, понимая, что сейчас не время и не место. Поэтому отступает. Вздыхает еще глубже. — Слушай, извини. Я думал, тебе было все равно. Я был в ужасном состоянии. Я не горжусь этим, но это никогда ничего не значило. — Он, похоже, считает иначе, — язвит Регулус, даже не удосуживаясь назвать Гидеона по имени. — Гид… Он через многое прошел, ладно? Он потерял брата-близнеца во время нападения на Министерство, и… все остальное. Так что, я поговорю с ним, скажу, что между нами ничего не может быть, что я твой. Просто, пожалуйста, не причиняй ему вреда, — Джеймс говорит осторожно, стараясь донести смысл. — Что случилось с его братом? — мрачно спрашивает Регулус. — Он пошел внутрь, чтобы помочь, — Джеймс тяжело сглатывает. — Яд его убил. Воздух вырывается из легких Регулуса, словно его ударили в живот. Он поднимает взгляд, встречается глазами с Римусом. Римус едва заметно кивает. Джеймс не понимает, что только что произошло, но между ними явно что-то промелькнуло. Он переводит взгляд на Сириуса, но тот тоже выглядит немного озадаченным. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Регулус медленно кивает. — Ладно. Я не трону его… пока он держится от тебя подальше. А затем он поднимает глаза на Джеймса, и в его голосе появляется низкое, опасное предупреждение. — Но если он попробует, я за себя не отвечаю. — Справедливо, — говорит Джеймс. — Ну, нам пора. Сириус и Римус выходят из комнаты. Джеймс собирается последовать за ними, но замирает, когда слышит тихий голос позади. — Ничего не было с Эльспет. Ни с кем не было, — тихо говорит Регулус, почти шепотом. — Я не хотел никого, кроме тебя. С тех пор как мы расстались, я ни к кому не прикасался. Он не пытается заставить Джеймса чувствовать себя плохо. Но тот все равно себя так чувствует. Если бы в нем было чуть больше веры тогда… Но нет смысла перекладывать вину. Что случилось, то случилось, но Джеймс жалеет, что так вышло. Жалеет, что не может сказать Регулусу, что тоже ни к кому не прикасался. Потому что это неправда. И теперь ему остается только признаться. — Я тоже не хотел никого, кроме тебя, но ты… Я… Черт. Рег, я не знал, — Джеймс быстро моргает, не давая слезам навернуться на глаза. — Я расскажу тебе все. Все, что захочешь. Но я думал, ты меня больше не любишь, и был совершенно потерян. Я не знал, как это пережить. Каждый, с кем я спал… у них была одна общая черта. Только одна. — Это имеет значение? — жестко спрашивает Регулус. — Да, — отвечает Джеймс. — Я выбирал только тех, кто курит. Чтобы, когда я был с ними, мог закрыть глаза и представить, что это ты. Потому что ты пахнешь дымом. Я искал тебя на чужих губах, в незнакомцах, чьи имена даже не пытался запомнить. Губы Регулуса чуть приоткрываются, срывается едва слышное «Ох». На его лице все еще глубокая хмурая складка, но теперь в его взгляде меньше ярости и больше… печали. Это разбивает Джеймсу сердце. Но притворяться нет смысла. Он сделал, что сделал. И если они хотят быть вместе, им придется это преодолеть. А Джеймс хочет быть с Регулусом больше всего на свете. Поэтому он обязан быть честным. — Это… мне это не нравится, — говорит Регулус после долгой паузы. — Меня разрывает от одной только мысли. Но, думаю… я понимал, что ты не будешь ждать. Я сам сделал так, чтобы ты не ждал. Так что… я не могу злиться на тебя за это, верно? — Нет, — честно отвечает Джеймс. — Но чувства, Рег, они не поддаются логике. Это нормально. Я бы тоже лез на стены, окажись на твоем месте. Я бы возненавидел это. Я бы возненавидел каждого, кто к тебе прикоснулся. — Сколько их было? — спрашивает Регулус. — Не знаю, — честно признается Джеймс. — Слишком много. Ни с кем больше одного раза, кроме Гидеона. Я же сказал, что даже не запомнил их имена. — Это, конечно, немного… стремно, Джеймс, — фыркает Регулус, а затем кривит губы в хищной ухмылке. — Но знаешь, мне от этого легче. Джеймс с шумным выдохом пересекает расстояние между ними. Медленно поднимает руку и ждет. Регулус кивает. Тогда Джеймс осторожно проводит пальцами по его челюсти, пока не обхватывает ладонью лицо. — Мы поговорим об этом. Я расскажу столько, сколько ты захочешь знать. Но никто из них не имел значения. Если бы я знал хоть на секунду, что ты не переставал меня любить, ничего бы из этого не произошло, — говорит он, вкладывая в слова всю честность, на которую способен. — И я не говорю это, чтобы переложить вину на тебя. Нет. Просто… я не знал. Я был разбит. Утонул в жалости к себе и в боли от любви к тебе, которой, как я думал, ты не разделяешь. — Я буду ненавидеть этих людей вечно, — мрачно произносит Регулус, но мягко наклоняет голову, прижимая щеку к ладони Джеймса. — Но я понимаю. Как бы мне это ни ненавистно, ты имел право делать то, что хотел. — Я притворялся, что это ты, Рег. Каждый раз, — снова шепчет Джеймс, отчаянно надеясь, что Регулус поймет. Поймет, что он искал удовольствие в чужих руках только потому, что был уверен, что у него нет выбора. — Ты понимаешь, что я любил тебя все это время? И что больше никогда не хочу быть рядом ни с кем другим? Регулус не отвечает словами. Он знает, что это важный вопрос. А Регулус всегда лучше показывал, чем говорил. Поэтому он просто приподнимается на носках и целует мягко его, просто касанием губ, бережных, словно хранящих в себе тайну: Я понимаю. Я знаю. Я тоже тебя люблю.