Only the Brave \ Только для храбрых

Регулуса одолевает смешанное чувство любопытства и легкого, но ощутимого беспокойства, когда он впервые переступает порог поместья Поттеров. Теперь, когда необходимость в секретности отпала и, учитывая, что у Поттеров, пожалуй, самое просторное поместье среди всех членов Ордена, было решено провести встречу именно здесь.  Первое, что бросается ему в глаза, это удивительная простота и уют этого дома. В нем нет вычурных статуй, странных произведений искусства, созданных из кричащих материалов, или иных бессмысленных атрибутов роскоши чистокровных. Только удобная, практичная мебель, создающая ощущение настоящего, обжитого пространства. Здесь живут люди, а не просто поддерживают статус, и, неожиданно для себя, Регулус осознает, что это самый красивый дом, в котором он когда-либо бывал.  Прежде чем позволить нахлынувшим чувствам взять верх, он направляется следом за Сириусом, Римусом и Джеймсом в столовую. Комната подготовлена к встрече, к массивному столу придвинуты дополнительные стулья, собранные из разных частей дома. Но пока никто на них не сидит. Джеймс, бросив невнятное объяснение, что ему нужно найти родителей, мгновенно исчезает в толпе. Регулус испытывает облегчение, что тот даже не предложил пойти с ним. Он знает, что Регулус не готов к такому знакомству. И за это знание, за эту ненавязчивую деликатность, он любит Джеймса еще больше. Хотя его и без того переполняет слишком много чувств, с которыми предстоит разобраться — хороших и не очень.  — Пойдем покурим, — предлагает Римус, кивком указывая на дверь, которая, скорее всего, ведет в сад. — Встреча начнется не скоро, еще не все собрались.  Регулус никогда не любил людные помещения. Ему не нужно повторять дважды. Так он оказывается снаружи, привалившись спиной к холодному камню стены особняка Поттеров, с сигаретой в руке. Где-то по дороге они потеряли Сириуса, которого вылавил Грюм, чтобы проверить, посещал ли он целителя разума после последнего убийства (разумеется, нет).  — Сириус рассказал мне про Вальбургу, — негромко произносит Римус после короткого молчания.  — Давай без разговоров. Я наслаждаюсь тишиной, — отзывается Регулус, закрывая глаза и запрокидывая голову назад.  Римус усмехается, делает затяжку. К счастью, он принимает отказ и не пытается продолжить беседу. Регулус невольно вспоминает мост в школе. Их совместные дежурства в роли старост.  Странно, но он рад, что оказался здесь — рядом с Римусом Люпином. Не другом. Возможно, никогда им не станет. Он не уверен, что вообще способен заводить настоящих друзей. Но с Римусом его связывает нечто большее. То, что рождается между людьми, прошедшими через испытания вместе. Хотели они этого или нет.  Когда сигареты выкурены, Регулус отталкивается от стены.  — Готов?  — Да, — кивает Римус. — Пора.  Они возвращаются в дом. Теперь все в сборе. Большинство уже расселись за столом, и, конечно же, боевик занял место рядом с Джеймсом, что-то говоря ему вполголоса. Джеймс выглядит напряженным, его поза ясно дает понять, что ответ — «нет». Но это не мешает ледяной ярости разлиться по телу Регулуса, требуя немедленного действия.  Джеймс был предельно ясен. Он попросил его не трогать этого идиота. И, как бы Регулусу ни хотелось вцепиться тому в глотку, он старается доказать Джеймсу, что не является чудовищем, несмотря на все то, что совершил во время войны.  Тяжело выдохнув, он наблюдает, как этот тип раздраженно проводит рукой по волосам и с напускной горечью произносит:  — Я правда думал, что между нами что-то было.  Просто… нет. Абсолютно. Нет. Регулус никогда не сомневался в верности Джеймса. В этом не было проблемы. Проблема в том, что кто-то еще думает, будто имеет на него право. Джеймс — его. — Рег, — тихо шепчет Римус, останавливая его, когда тот делает шаг вперед. Он тоже заметил эту сцену. — Ты уже убил его брата. Думаю, этого достаточно. Регулус бросает на него косой взгляд и усмехается. — Я не убью его. После чего легко выскальзывает из хватки Римуса и идет занимать стул по другую сторону от боевика. Прямо рядом с Сириусом, который сидит в полном восторге. В конце стола сидят Дамблдор и Грюм. В комнате полно людей, многих из них Регулус не знает. Да и какая, в конце концов, разница? Громко скребя ножками стула по полу, он садится. Справа от него боевик все еще что-то бормочет Джеймсу. В обрывках фраз Регулус улавливает слова «Пожиратель смерти» и «психопат». Аа. Значит, он уже отошел от «мы так подходим друг другу» и теперь пытается убедить Джеймса, что Регулус ему не подходит. Прекрасно. Оперевшись на стол, Регулус встречается взглядом с Дамблдором и поднимает бровь. — Мы начинаем или как? Тишина падает тяжело, с гулом звеня в ушах. Он ненавидит быть в центре внимания, но выбора нет. Он справится. Он уже проходил через худшее и выжил. — Да, — быстро отвечает Дамблдор. — Спасибо, мистер Блэк, что пришли. — Я до сих пор не понимаю, зачем он здесь, — тут же вставляет боевик. Ну конечно. Так предсказуемо. Так легко. Сириус делает лицо, которое ясно дает понять, что ему с трудом удается не расхохотаться. Римус вертит в руках перо. Кто-то заботливо разложил по столу пергамент и письменные принадлежности если кому-то захочется делать заметки. Это настолько мило, что Регулус на секунду задумывается. Так по-детски, так буднично. Как будто они не обсуждают послевоенное будущее страны, а слушают лекцию по заклинаниям. — Гидеон, только не снова, — закатывает глаза Эммелина. — Мы все видели, как Регулус сражался с Волдемортом и убил его. Он закончил войну. Не говоря уже о том, что он разработал план спасения Джеймса и, вероятно, еще кучу вещей, о которых мы не знаем. Так что просто заткнись, ладно? — Он все еще Пожиратель смерти, — бурчит Гидеон, но скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. В высшей степени довольный тем, что перед встречей сменил худи и джинсы на что-то более приличное, Регулус в этот момент спокойно снимает пиджак, аккуратно вешает его на спинку стула и опускает руки на стол, намеренно выставляя метку напоказ. По комнате прокатывается резкий вздох, прежде чем Дамблдор прочищает горло. — Мистер Блэк, вы читали сегодняшний выпуск Ежедневного пророка? — Нет, — весело отвечает Регулус. Затем бросает на Джеймса быстрый взгляд, который Гидеон, сидящий между ними, разумеется, замечает. — Был немного… занят. Джеймс кашляет, а его глаза искрятся весельем. Сириус издает какой-то странный придушенный звук, прежде чем Римус бросает на него выразительный взгляд. — Министр Магии подал в отставку, — подтверждает Дамблдор. — Через два месяца состоятся всеобщие выборы. А пока создана специальная комиссия, которая займется отменой запретов, введенных при Волдеморте, а также пересмотром законов, на которые любезно указал Люциус Малфой. Он был весьма… сговорчив. — Так и будет, если вы сдержите слово, — небрежно замечает Регулус. — Ах да, чуть не забыл. Больше никому не дадут помилование. — Прошу прощения? — Дамблдор моргает, явно не ожидая такого заявления. — Другие Пожиратели смерти попытаются выторговать свободу в обмен на информацию. Вы откажете им всем. Они вам не нужны, — твердо говорит Регулус. — Люциус знал практически все. А что не знал он, покрою я. Больше никто не выйдет. — Согласен, — внезапно заявляет Грюм, чем немало удивляет Регулуса. Он не ожидал, что начальник авроров так легко встанет на сторону человека, который выбил ему глаз. Но, по словам Джеймса, Грюм просто отчаянно хотел закончить войну и считал, что потеря глаза не слишком высокая цена. Оказывается, Грюм из тех, кто готов оставить прошлое в прошлом, если это обеспечит ему мир и запихнет всех плохих парней в Азкабан. — Аластор, — мягко предупреждает Дамблдор. Но Грюм лишь трясет головой и с силой ударяет ладонью по столу. — Нет. Парень говорит дело. Мы никого не пощадим. Всех в Азкабан. Без исключений. — Мы вернули контроль над тюрьмой? — спрашивает какая-то женщина. — Да, — отвечает мужчина, которого Регулус почти наверняка идентифицирует как отца Джеймса. — Дементоры вновь под контролем, а специальная группа пересматривает меры безопасности, чтобы подобного больше не повторилось. Мы усилим охрану и модернизируем защиту камер. — Отлично, — кивает Дамблдор. — Спасибо, Флимонт. Да, точно отец Джеймса. Регулус на мгновение отвлекается, разглядывая его украдкой. Что он думает о том, что его сын влюблен в такого, как Регулус Блэк? Знает ли он вообще об этом? Судя по всему, что происходило, когда Регулус отчаянно пытался выбраться из тьмы, большинство людей в этой комнате возможно догадываются об их отношениях. Но тогда там были Доркас. И Сириус. И Барти. И Римус. Возможно, не все понимают, что между ним и Джеймсом что-то действительно есть. — Реджи? — шепчет Сириус, легонько пнув его ботинком. — Что? — У вас есть что-то еще для обсуждения? — спрашивает Дамблдор. Боевик издает недоверчивый звук, затем вскидывает руки. — Что?! Теперь вы позволяете ему вести собрания Ордена? Вы… серьезно? Джеймс тяжело вздыхает. Римус устало закрывает лицо руками, а Сириус, сияя, как новогодняя гирлянда, гордо объявляет: — Нет. Я Сириус. — Честное слово, — протягивает Регулус, наклоняя голову. — Ты не слишком ли взрослый для такого? Сириус игнорирует его, довольный, будто только что выдал самую гениальную шутку в истории. Регулус испытывает за него острую неловкость. Настолько, что если бы он не был столь хладнокровен по своей природе, то, возможно, даже заерзал бы на стуле. — Эй! — не унимается боевик. — Почему мы вообще его слушаем? Он всего лишь мальчишка. И, повторяю, он Пожиратель смерти! — Не ной, старик, — фыркает Эммелина, закатывая глаза. Регулус бросает на нее быстрый взгляд, и она тут же подмигивает ему. Он определенно ей симпатизирует. — Гидеон, — спокойно говорит Джеймс. — Регулус сделал для окончания этой войны больше, чем все мы здесь вместе взятые. Думаю, если он хочет добавить пару пунктов в повестку дня, мы можем его выслушать. — Я согласна с Джеймсом, — говорит женщина, в глазах которой сверкает решимость, но улыбка остается самой мягкой из всех, что Регулус когда-либо видел. — Ну еще бы, конечно, ты согласишься со своим сыном, — фыркает какой-то неизвестный мужчина. У Регулуса все переворачивается внутри, когда до него доходит, кто только что выступил в его поддержку. Юфимия Поттер. Но мужчина продолжает разглагольствовать, по какой-то причине считая, что его мнение вообще кого-то волнует. — Я на стороне этого мальчишки Пруэтта. С чего это Блэк диктует, как проводить собрания Ордена? Регулус закатывает глаза и наклоняется вперед, ловя взгляд Дамблдора. У него нет ни времени, ни терпения разбираться с этой кучкой самодовольных идиотов. Как будто у них есть хоть какое-то право голоса. Что они сделали для победы? Прогуливали патрули и бегали на побегушках у Грюма? Смешно. — Оборотни, — уверенно говорит он, указывая на Римуса. — Вы предложите Министерству назначить его главой Управления поддержки оборотней в Отделе регулирования магических популяций. Он будет их лидером и посредником между ними и правительством. Законы, касающиеся их положения, пересмотрят и изменят. Это не обсуждается. И я с радостью напомню всем присутствующим, что именно армия волков сражалась с Пожирателями смерти Риддла в замке Лестрейнджей. Без них и без лидерства Римуса, вас всех уже не было бы в живых. С этими словами Регулус откидывается назад, беря в руки перо и медленно проводя им по костяшкам пальцев. Дамблдор переводит взгляд на Римуса: — Ты согласен? Готов открыто возглавить оборотней и заниматься реформами? — Очевидно, — пожимает плечами Римус. — Вы ведь не думали, что мы пришли сюда, не обсудив все заранее? Не нужно нас так недооценивать. В конце концов, это мы закончили за вас войну. По комнате прокатывается коллективный возмущенный вздох из-за откровенного неуважения в его голосе. Регулус довольно улыбается. Сириус выглядит так, будто вот-вот лишится чувств. — Что ж, — спокойно отвечает Дамблдор. — Это будет нелегко, но я поддержу реформу. — Все, что дается легко, не стоит усилий, — бормочет себе под нос Римус. Дамблдор снова смотрит на Регулуса. У него есть еще кое-что — точнее, две вещи — но их он не собирается обсуждать при всех. Это разговор для двоих, после того как эта пародия на встречу подойдет к концу. Поэтому он лишь слегка качает головой. — Отлично, — произносит Дамблдор. — У меня есть еще несколько вопросов для обсуждения. Война окончена. Мы потеряли многих хороших людей, и будем помнить их жертвы. Первое, что я хочу предложить, это организовать памятную церемонию для павших членов Ордена. Этим летом в Хогвартсе будет установлен небольшой монумент в их честь. — Почему в Хогвартсе? — спрашивает Сэм. — Это ведь школа. — Это единственное, что нас всех объединяет, — отвечает мужчина, которого Регулус не знает. — Где же еще? Сэм задумчиво поджимает губы. Спустя пару секунд она кивает. — Да, ничего лучшего не придумать. Это не совсем логично, но, наверное, в этом и нет необходимости, да? — Нет, — мягко говорит полная рыжеволосая женщина с материнской улыбкой. — Вовсе нет. Думаю, Хогвартс подойдет как нельзя лучше. Собрание продолжается, обсуждая какие-то послевоенные вопросы, которые совершенно Регулуса не интересуют. Вместо этого он наблюдает за Поттерами. Они излучают величие, замечает он почти сразу. Когда они говорят, их слушают. Их уважают, но не боятся. Вот кто воспитал Джеймса Поттера. Самого преданного, самого заботливого человека, которого Регулус когда-либо встречал. И только это одно делает Юфимию и Флимонта Поттеров людьми, которых Регулус считает достойными своей защиты. Страшно подумать, насколько длинным стал этот список. Окинув взглядом стол, Регулус отмечает, кого здесь нет. Марлин не пришла. Доркас и Барти остались на площади Гриммо, присматривают за Эваном, который все еще без сознания. Пандора… А где, кстати, Пандора? Хмурясь, Регулус дважды осматривает комнату, но ее нигде нет. Как и Эванс. Может, они в постели, мелькает мысль. И тут же он сожалеет, что шрамы от пещеры все еще напоминают о себе. Иначе он давно бы уже сорвал с Джеймса рубашку. Внезапно собрание объявляют закрытым, люди начинают вставать. Регулус моргает, слегка ошеломленный, и отодвигает стул. Ему нужно поговорить с Дамблдором наедине, ну, или в относительной приватности. — Сейчас вернусь, — бросает он Сириусу, который смотрит на него с любопытством. Не дожидаясь ответа, Регулус выходит вслед за Дамблдором в коридор. Вся беседа занимает у него от силы минуты три-четыре, но когда он возвращается в столовую, большинство уже разошлись. Мимоходом он замечает вмятину в стене размером с небольшой кулак. Интересно, это Джеймс так постарался? Скорее всего. Легкая улыбка сползает с лица, когда взгляд падает на Сириуса и Римуса. Они стоят у окна и смотрят в сторону Джеймса и боевика с напряженной настороженностью. Регулус быстро понимает, почему. Боевик наклонился над Джеймсом, поставив одну руку на спинку его стула, а вторую на стол перед ним, как бы окружая его. — Гид, послушай, мне жаль, — говорит Джеймс, явно немного смущенный этим разговором. — Я понимаю, что это может показаться странным, но мне не важно, что он сделал или не сделал. Мне нужен он. Ты и я… Между нами никогда не должно было быть ничего серьезного. Мы это обсуждали. Я просто не чувствую к тебе того же. — А я думаю, ты бы чувствовал, если бы его не было, — глухо отвечает боевик. В его голосе слышна боль. Регулус приподнимает брови, но ни один из них не замечает его приближения. — Но он есть, — спокойно произносит Джеймс. — Он очень даже есть, Гид. — Ты заслуживаешь лучшего, чем он, — не унимается боевик. — Эта метка никогда не исчезнет с его руки, понимаешь? Ты правда готов каждую ночь видеть этот символ рядом с собой? Символ, который парил над Министерством, когда погибли Фаб и Мэри? Хватит. Регулус без лишних раздумий подхватывает одно из перьев, оставленных на столе, ловко прокручивает его между пальцами и вонзает в тыльную сторону руки боевика. С силой. Тот вскрикивает, резко отрывает руку от стола вместе с пером, вошедшим в нее на пару сантиметров. — Какого хрена?! — взрывается он, разъяренно выдергивая его из руки. — Ах ты, сукин сын! Регулус готов к удару, поэтому легко уклоняется, плавно шагнув в сторону. Джеймс вскакивает, но боевик уже потерял контроль. Он быстрый. Сильный. И ослеплен яростью. Когда он снова бросается на Регулуса, тот, намеренно, а может и нет, дает ему схватить себя. Пальцы сжимаются на его футболке, притягивая к себе. Регулус улыбается хищно, хладнокровно, и сквозь зубы произносит: — Давай. Дай мне повод прикончить тебя. — Это ты виноват в смерти моего брата, — скалится боевик, занося вторую руку. — А теперь еще и хочешь отнять последнее хорошее, что у меня осталось. Да пошел ты. Регулус видит, как его кулак сжимается. Это будет грязный удар — короткий и резкий. Если он снова сломает ему нос, Регулус его убьет. Джеймсу придется с этим смириться. Но удар так и не достигает цели. Рука Джеймса ловко цепляется за локоть боевика, останавливая его. В следующий миг Регулус чувствует, как его резко отпускают, и он делает шаг назад, теряя равновесие, а Джеймс с грохотом впечатывает боевика в стол. Нависая над ним, он направляет палочку прямо в лицо противника. — Не трогай моего парня, — голос Джеймса низкий, угрожающий. У Регулуса подкашиваются ноги. Он почти уверен, что краснеет, но ничего не может с собой поделать. Это, без сомнения, самое сексуальное, что Джеймс когда-либо делал. Разъяренный Джеймс, защищающий его, это мечта Регулуса, его сокровенное желание, и ему приходится прилагать усилия, чтобы не застонать вслух. Мышцы на руках Джеймса напряжены под тонкой тканью футболки, сдерживая противника, и Регулус хочет провести по ним языком. По каждой линии, по каждому изгибу. — Джеймс, он Пожиратель смерти! — срывается на визг боевик. — Он и его дружки убили моего брата! У него явно проблемы с контролем гнева! Он маньяк! Откуда ты знаешь, что он тебя не убьет, если ты его разозлишь? Или кого-нибудь еще? Посмотри на это! — Он машет рукой, в которую недавно было воткнуто перо. — Регулус вел себя на удивление сдержанно и прилично, учитывая, каким придурком ты был весь вечер, — лениво отзывается Сириус, прислонившись к стене. — Да и до этого тоже. Честно говоря, Гидеон, я тебя еле терплю, а ты все больше усложняешь мне задачу. В голосе брата слышится легкая насмешка, но в глазах тлеет опасность. И Регулус понимает, если бы Джеймс не прижал боевика к столу, это сделал бы Сириус. Эта мысль оставляет странное тепло внутри. Они готовы выступить против своего друга, чтобы защитить его. — Да, у него есть эта метка, — голос Джеймса звучит жестко, в нем вибрирует праведный гнев, пробуждая в Регулусе что-то первобытное. — Но он доказал, что никогда по-настоящему не был Пожирателем. Он делал то, что было нужно, чтобы подобраться к Волдеморту. Он делает паузу, а затем продолжает, смягчая тон: — Я понимаю, ты оплакиваешь Фабиана, Гидеон. Мы все по нему скучаем. По Мэри. По всем, кого мы потеряли. Это была война, и мы делали все, что могли. Каждый из нас потерял кого-то, и я знаю, как это больно. Но вот это все? Это ниже твоего достоинства. Не позволяй своему горю превратить тебя в того, кем ты не являешься. Отпусти это. По комнате прокатывается приглушенный вздох. Регулус машинально поднимает голову и замечает группу людей у двери. Видимо, шум привлек внимание. Среди них — Юфимия Поттер. И от одной этой мысли Регулус хочет исчезнуть в темноте. Это последнее, что он хотел бы, чтобы увидела мать Джеймса. — Да чтоб вас всех… — раздраженно выдыхает боевик и резко отталкивает Джеймса, заставляя того отступить на шаг. — Я ожидал от вас большего, чем встать на сторону одного из них. Сириус подходит ближе, нависая рядом с Джеймсом. — Послушай, — его голос звучит низко, почти с ленивым интересом, но в нем чувствуется опасность. — Я терплю твое поведение только из-за твоего брата, но ты начинаешь серьезно меня раздражать. — Гидеон, — раздается голос. Это рыжеволосая женщина, одна из тех, что наблюдали за сценой, теперь пробирается ближе. — Ты ведешь себя неподобающе, и мне за тебя стыдно. Идем на кухню, я залечу твою руку. И прекрати этот цирк. Наступает напряженная пауза. На мгновение кажется, что Гидеон попытается прорваться через Джеймса и снова ударить Регулуса, чего тот, впрочем и ждет, потому что тогда он сможет ответить. Но, видимо, сообразив, что бой проигран, Гидеон бросает раздраженный взгляд, резко разворачивается и уходит вместе с женщиной. Регулус скользит взглядом по Джеймсу, который выглядит слегка выбитым из колеи. И вдруг чувствует, что ему тоже пора исчезнуть. Он понимает, что для некоторых здесь он всегда будет напоминанием о войне, о потере. И, возможно, не без оснований. — Мне нужно кое-что сделать, — спокойно говорит он Джеймсу. — Ты уходишь? — Да. Джеймс слегка оседает, но Регулус колеблется, а потом добавляет: — Завтра я провожу время с Сириусом, но… я могу зайти после обеда. Или ты можешь прийти на площадь Гриммо. Лицо Джеймса мгновенно озаряется улыбкой. — Да. Да, мне нравится этот вариант. Завтра после обеда. На Гриммо. Регулус кивает, дарит ему легкую улыбку, а затем поворачивается и направляется прямиком к двери, изо всех сил стараясь не оглядываться, чтобы посмотреть, напуганы ли родители Джеймса всей этой сценой или нет. **** Запах пиццы в коридоре настолько густой и пряный, что, едва аппарировав на лестничную площадку, Регулус чувствует, как у него во рту скапливается слюна. Рассеянно он пытается вспомнить, когда в последний раз ел, но быстро отбрасывает эту мысль, решая, что, как только доберется до Гриммо, попросит Кикимера приготовить ужин. Впрочем, хорошо, что он оказался здесь натощак, потому что внутри у него все сжимается от напряжения. Регулус никогда не умел обращаться со словами, никогда не умел разбираться в чувствах. А сейчас ему предстоит использовать и то, и другое, и это сводит его с ума. Но он обязан это сделать. Он обязан Доркас. Он многим ей обязан. Но это — самое важное. Выпрямив спину и расправив плечи, он глубоко вдыхает, набираясь решимости, затем делает шаг вперед и стучит в дверь. Когда Марлин ее открывает, на ее лице застывает выражение неподдельного удивления, которое быстро сменяется подозрительностью. Она бросает взгляд за его спину, словно ожидая нападения. Регулус про себя отмечает, что Марлин, по-хорошему, должна быть благодарна за то, что он хотя бы постучал, а не аппарировал прямо в ее квартиру. Он мог бы. Их защитные чары не особенно сильны. Если Доркас решит сюда вернуться, их придется пересмотреть и усилить. На всякий случай. — Ты один? — уточняет Марлин, отступая в сторону. Регулус спокойно проходит мимо нее. — Да. Позади тихо щелкает замок, и Марлин быстрым шагом направляется в гостиную. Регулус мог бы заранее догадаться, что квартира Доркас и Марлин будет именно такой — дерзкой, но изысканной. Она уютно расположилась в Сохо, в стороне от Лестер-сквер. По мнению Регулуса, место слишком шумное, но ведь не он здесь живет. Марлин с размаху плюхается на черный кожаный диван и, сложив руки на груди, одаривает его презрительным взглядом. — Значит, она тебя послала? — Ты слишком хорошо ее знаешь, что бы понять, что нет, — отвечает Регулус, подходя к окну. — Не возражаешь, если я закурю? — С каких это пор ты вдруг стал таким вежливым? Регулус только усмехается, достает сигарету и прикуривает ее, чуть щелкнув языком, а затем впивается в Марлин взглядом, который заставлял многих чувствовать себя неуютно. Но она не все. Марлин всегда была крепче стали. — Почему ты здесь, Регулус? — устало спрашивает она, запрокидывая голову и закрывая глаза. — Потому что ты ведешь себя как эгоистичная стерва, и это ранит Доркас, — спокойно отвечает он. Молния. Взрыв. Марлин вскакивает с дивана, и в следующее мгновение уже оказывается перед ним, ее глаза сверкают обидой и гневом. — Да как ты смеешь! — За что именно ты на нее злишься? — Регулус приподнимает бровь, его голос спокоен, в нем сквозит скучающая насмешка. Марлин буквально врывается в его личное пространство, но он не отступает ни на шаг. Не собирается позволять ей выкрутиться. Марлин раздраженно фыркает, отворачивается, скрестив руки на груди. — Она солгала мне. Скрывала правду. Я больше не могу ей доверять. — Ах да, конечно, — Регулус усмехается, выпуская тонкую струйку дыма. — Дело ведь совсем не в том, что ты не можешь пережить, что героем оказалась не ты? — Это не… — Марлин резко осекается, сжимая зубы. Затем рывком поднимает голову, бросая на него яростный взгляд. — Моя сестра считалась пропавшей без вести шесть месяцев. Доркас знала, что с ней все в порядке, и ничего мне не сказала. Шесть месяцев она позволяла мне страдать. Как я должна просто взять и простить это? — А что бы ты сделала? — бросает ей вызов Регулус, скрестив руки на груди. — Я бы ей сказала! — взрывается Марлин, голос ее срывается, а руки взлетают вверх в отчаянии. — Мы должны доверять друг другу! Мы должны быть друг для друга всем! Почему она мне не сказала? Если бы она объяснила, я бы поняла. Я бы помогла! Регулус хмурится, слегка наклоняет голову и прищуривается, пристально вглядываясь в Марлин. Затем его осеняет. — Ты не знаешь? Марлин обрывается на полуслове, ее глаза вспыхивают подозрением. — Чего именно я не знаю? — Если бы Доркас сказала тебе правду, она бы умерла, — отвечает Регулус. В его голосе нет ни осуждения, ни торжества, только простая, сухая констатация факта. — Она дала Непреложный обет. Я думал, ты в курсе. Марлин морщит лоб, недоумевая. — Да, — медленно говорит она. — Она говорила, что поклялась помочь тебе, но я не понимаю, как это… — Это не все, — перебивает Регулус, тяжело вздохнув. Серьезно? Он думал, Доркас достаточно умна, чтобы объяснить Марлин все как следует. Теперь понятно, почему та была так зла. Сглотнув раздражение, он ровным голосом продолжает: — Часть обета касалась тайны. Доркас не могла сказать тебе ничего без моего разрешения. А я его не давал. — Я… — Марлин запинается, ее голос становится тише. — Не понимаю. — Если бы Доркас сказала тебе, что Сэм жива и в безопасности, ты бы захотела знать, откуда ей это известно, — поясняет Регулус и делает паузу, дожидаясь, пока Марлин кивнет. — А Доркас не могла этого объяснить. Подумай, как это выглядело бы для тебя? Ты бы либо сочла ее шпионкой, либо лгуньей. Либо начала бы давить, требуя правды… А правда убила бы ее. Она не могла сказать тебе обо мне. Она оказалась в безвыходном положении. Марлин широко раскрывает глаза, ее губы едва слышно шевелятся. — О… — срывается у нее с губ. — Обет требовал сохранения тайны? — Да. Несколько секунд она стоит, будто оцепенев, затем отворачивается, подходит к окну и опирается ладонями о подоконник. За стеклом расстилается вечерний Лондон. Начало июня, небо затянуто тучами, но воздух теплый, липкий, наполненный городским шумом. Регулус остается стоять в тени, молча наблюдая. Он все еще в одежде, в которой был на собрании: черные брюки, строгая рубашка, пиджак. Ему нужно было выглядеть Лордом Блэком, а не просто Регулусом. В мире есть время и место для каждого из них. Встреча с Орденом требовала первого. Он опускает руку в карман, достает сигареты. Едва он вытягивает одну, как Марлин, не оборачиваясь, протягивает ему ладонь. Он молча дает ей сигарету, достает другую для себя, чиркает зажигалкой. Они курят в тишине. Когда сигареты догорают, Марлин тяжело вздыхает, упирается лбом в стекло. Если бы это было его окно, его дом, его раздражало бы, как ее дыхание оставляет на стекле туманную дымку. Но это не его дом. — Я понимаю, почему она так поступила, — наконец говорит Марлин. Голос ее ровный, но в нем скользит что-то болезненное, не до конца осознанное. — Она спасла нас. Спасла мою сестру. Но… — Она сжимает пальцы на подоконнике. — Думаю, часть меня злится, потому что она не поставила меня на первое место. А я бы поставила ее. Регулус устало качает головой. — Ты смотришь на это не с той стороны. Доркас не выбирала меня вместо тебя. Она выбрала путь, который, как ей казалось, быстрее всего приведет к концу этой войны. Она боялась за тебя. Боялась, что ты вступишь в Орден. Боялась, что ты погибнешь. Она просто хотела, чтобы все закончилось как можно скорее. И она знала, что я могу это устроить. Марлин слабо качает головой, словно цепляясь за остатки прежнего гнева. — Она могла бы сказать мне… — Ее голос теперь тише, мягче. — Я просто… не знаю, смогу ли я снова ей доверять. Регулус не так хорошо ее знает, но видит, что она упряма. Возможно, ей просто нужно время, чтобы принять, что ее злость была напрасной. Оттолкнувшись от стены, он направляется к двери. — Я закончил. Пришел сказать тебе, что ты совершаешь ошибку. Лучше Доркас у тебя не будет. Спустись со своего чертового пьедестала и перестань ее наказывать, пока не стало слишком поздно. Марлин дергается, поворачивается к нему. — Что ты… — Я не позволю ей вечно страдать из-за тебя, — перебивает Регулус, берясь за дверную ручку. — Она заслуживает большего. И я позабочусь, чтобы она это получила. Так что решать тебе. Он уже выходит, но, прежде чем шагнуть за порог, бросает последнее, холодное, как лезвие, замечание: — Доркас была смелой и преданной. Без нее мы бы до сих пор воевали, а Сэм была бы мертва. Делай с этим, что хочешь. И исчезает в темноте. **** Золотой снитч ловит утренний свет, перекатываясь между пальцами Регулуса один раз, второй, третий. Затем он убирает его в карман. Он, в общем-то, выспался, если учитывать обстоятельства, но из-за зелий он проспал дольше, чем ему хотелось, так что теперь он немного опаздывает. Отправив сову с небольшим подарком для Эммелины, Регулус поднимается из-за стола, берет второй флакон из посылки, доставленной всего двадцать минут назад. Дамблдор сдержал слово, и его это радует. Сегодня будет хороший день. Он все распланировал, шаг за шагом, осторожно, осознанно. Все ради того, чтобы наконец оставить за спиной кошмары войны. Чтобы исправить прошлое. Чтобы исцелиться. Он осознал, что хочет этого. Что ему это нужно. Ты не сломлен. Тебе просто нужно время. Да, думает Регулус, невольно улыбаясь. Джеймс прав. Он часто оказывается прав. И Регулусу это нравится. — Вы там готовы? — спрашивает он, негромко стуча в дверь. Когда-то это была его комната, но теперь здесь живут Эван и Барти. — Да, заходи, — отзывается Доркас. Она притащила сюда матрас еще вчера и проспала на полу всю ночь, не желая оставлять Барти одного. — Доброе утро, — тихо говорит Барти. Он сидит на краю кровати, сжимая руку Эвана. — Доркас сказала, что ты сможешь помочь. Регулус молча достает флакон и показывает его. — Если это не сработает… — он делает паузу, словно подбирая слова. — Тогда ничего уже не поможет. Но я думаю, что сработает. — Этого достаточно, — Барти быстро кивает и отходит в сторону, освобождая место. Но Регулус лишь качает головой и кладет флакон в его ладонь. — Дай ему выпить. Ты должен быть тем, кого он увидит первым. Барти нервно сглатывает, отводит взгляд, быстро моргает. — Черт, Рег, — его голос звучит напряженно, но в нем сквозит что-то теплое. — Иногда ты говоришь такие вещи, что мне кажется, будто у тебя есть сердце. Будь осторожен. Доркас фыркает, а Регулус закатывает глаза с преувеличенным раздражением, но ничего не отвечает. Подходит к окну, приоткрывает его, впуская в комнату теплый весенний воздух, и закуривает. Барти дрожащими пальцами откупоривает флакон, подносит его к губам Эвана, осторожно приоткрывает его рот и дает жидкости скользнуть внутрь. Пустой флакон он бросает на кровать, даже не глядя, и замирает, задержав дыхание. Тишина. На мгновение кажется, что ничего не происходит. Затем пальцы Эвана едва заметно дергаются. Барти, вцепившийся в простыни, этого не замечает. Регулус едва сдерживает улыбку. Облегчение накатывает так резко, что даже он не может скрыть эмоции на лице. А потом веки Эвана дрожат и медленно поднимаются. И Барти ломается. Полностью. Просто опускается вниз, прижимаясь лицом к груди Эвана, его плечи трясутся, руки судорожно сжимают ткань простыни. Он рыдает так, будто его разрывает изнутри. Эван, слегка замедленно, все еще не до конца понимая, что происходит, поднимает руки, обхватывает его и, растерянно моргая, переводит взгляд на Доркас и Регулуса, ожидая объяснения. — С возвращением, — первой говорит Доркас. — Черт, как же мы скучали. Мы так за тебя переживали. Эван морщит лоб, его голос хриплый, ослабленный долгим молчанием. — Я… не понимаю. — Ты был в коме больше месяца, — мягко объясняет Доркас. — А он все это время делал вид, что с ним все нормально. Сейчас ему это необходимо. Позволь ему прочувствовать это. — Ох… — тихо говорит Эван. Он смотрит вниз, на Барти, который так безнадежно сломлен, что у Регулуса сжимается недавно ожившее сердце. — Эй… Все хорошо. Я здесь. Я вернулся. Барти? Я держу тебя. Я здесь. Я люблю тебя. Тсс… все хорошо. Эван склоняется вперед, обхватывая Барти, и его слова становятся почти неслышны. Регулусу и не нужно их слышать. Это не для него. Это принадлежит только им двоим. Затушив сигарету, он отталкивается от подоконника и жестом велит Доркас идти за ним. Молча они выходят из комнаты, оставляя Эвана и Барти наедине, чтобы дать им возможность пережить этот момент без лишних глаз. Еще будет время побыть вместе. Будет время на дружбу, на восстановление, на жизнь. Надеюсь, его будет чертовски много, потому что впервые Регулус не чувствует за плечами тикающий таймер. Это неожиданная мысль, которая немного сбивает его с шага, но он рядом с Доркас, а значит, все в порядке. Они завтракают на кухне, пока Кикимер суетится вокруг, хлопоча, как наседка. Это немного раздражает, но Регулус позволяет. Этот домовой эльф спас ему жизнь, и меньшее, что Регулус может для него сделать, это позволить приготовить в три раза больше еды, чем они способны съесть. Тем более что Сириус уже в пути, а он всегда ест так, как будто у него продолжается скачок роста. Так что запас еды лишним не будет. — Римус придет с Сириусом? — спрашивает Доркас, дуя на чай. — Нет, — отвечает Регулус. — Он уехал в поместье с несколькими оборотнями. Они собираются разработать план реконструкции, чтобы превратить его в приют. — Это потрясающе, — говорит Доркас, улыбаясь. — И довольно бескорыстно. Некоторые даже назвали бы это личностным ростом. Регулус чувствует себя неуютно от подобных слов, пожимает плечами и делает глоток кофе. — Вряд ли это бескорыстие. Я просто не хочу туда возвращаться. — Ты мог бы его продать, — замечает Доркас. — Мне не нужны деньги, — фыркает Регулус. — У меня их предостаточно. Даже больше, чем я могу потратить. — Значит, ты останешься здесь? — Пока что, да, — отвечает он. — Мне нужно разобраться с некоторыми вещами. Но ты можешь оставаться здесь сколько захочешь, ты ведь знаешь? Их разговор прерывает резкий звонок в дверь. Регулус поднимает взгляд, но Кикимер уже несется по коридору, так что он просто возвращается к кофе. Сириус пришел немного раньше, чем ожидалось, но это его не беспокоит. Даже наоборот, он рад наконец начать. Допивая кофе, Регулус поднимается, собираясь встретить брата, но замирает. Это не Сириус. Сохраняя лицо бесстрастным, чтобы не выглядеть так самодовольно, как он себя чувствует, Регулус кивает и спокойно произносит: — Марлин. Доркас, сосредоточенно ковырявшаяся в яйцах и даже не поднявшая глаз, резко вздрагивает. Буквально подпрыгивает, задевая коленом стол так, что ее вилка падает на пол с громким звоном. Расширив глаза, она смотрит на Марлин и едва слышно выдыхает: — Привет. — Мы можем поговорить? — Марлин не смотрит на Регулуса, ее взгляд мечется по комнате, словно она ищет спасительный выход. — Гостиная неплохо себя зарекомендовала, — ровно отвечает он. — Я прослежу, чтобы вас никто не беспокоил. Марлин коротко кивает и решительным шагом выходит из кухни. Доркас судорожно хватает салфетку, явно собираясь вытереть руки, но передумывает, быстро бросает на Регулуса растерянный, но полный надежды взгляд. Регулус лишь приподнимает бровь и слегка наклоняет голову, давая понять, что она теряет время и он этого не допустит. Доркас кивает, больше себе, чем ему. Затем, глубоко вздохнув, направляется вслед за Марлин. #### Интерлюдия: от лица Эвана Барти требуется добрых пять минут, чтобы перестать всхлипывать, но Эвану это ничуть не мешает. Он никогда раньше не видел, чтобы Барти плакал, и в этом есть что-то особенное — ощущать его тепло, прижимая к себе, гладить по спине, успокаивать. Это настолько интимный момент, что Эван понимает, что эту сторону Барти открывает только ему. Все это время Эван шепчет что-то нежное, мягкие, почти бессмысленные слова, но в них самое важное. Он здесь. Он проснулся. Они вместе. И все будет хорошо. Постепенно рыдания стихают, сменяются редкой икотой. — Ох, яйца Мерлина… — стонет Барти, хрипло вздохнув. — Даже не знаю, что на меня нашло. — Полегчало? — мягко спрашивает Эван. Барти выпрямляется, вытирает лицо краем простыни. Глаза у него покраснели, веки припухли, а на щеках рассыпались багровые пятна. Он выглядит так трогательно, что у Эвана сжимается сердце. Хоть он и не часто видит Барти таким, — все-таки он куда больше привык к его безумной, опасной улыбке, — но что-то в этом зрелище цепляет его за живое. — Это я должен у тебя спросить, — Барти качает головой. — Ты… довольно долго был без сознания. — Месяц, — кивает Эван. — Регулус сказал. Впервые с момента пробуждения он оглядывается. Комната кажется знакомой. Да, он здесь уже бывал. Всего один раз, в тот самый день, когда поссорился с Регулусом после… После того, как тот получил метку. — Мы на площади Гриммо? — уточняет он. Барти усмехается, кивает. — Ты многое пропустил. — Насколько много? — осторожно спрашивает Эван. Барти смотрит на него с легкой улыбкой, а затем спокойно произносит: — Война закончилась. Темный Лорд мертв. Регулус убил его. Эван моргает, осмысливая эти слова. Вопросы обрушиваются на него, один за другим, так стремительно, что он не успевает поймать ни один. Как? Когда? Все ли в порядке? Доркас… Пандора… Ах да. Доркас была здесь. Он вдруг вспоминает. Ошеломленный, Эван несколько раз открывает рот, но лишь спустя мгновение находит голос: — Я… — он замолкает, затем пробует снова. — Война… закончилась. — Да, — подтверждает Барти, а потом закатывает рукав рубашки, обнажая совершенно чистую, гладкую кожу. Эван резче, чем ожидал, втягивает воздух. Это значит… значит, что и у него самого метки нет. Конечно, он был без сознания, но все же… Волна облегчения захлестывает его так сильно, что он едва слышно вздыхает. Он смотрит в голубые глаза Барти, и его собственные вдруг наполняются влагой. Барти не принял метку. И Эван знает, всей своей сутью знает, что он это не сделал только из-за него. Если раньше он любил Барти, то теперь это ничто по сравнению с тем безграничным чувством, что разрастается в его груди. — Барти… — он выдыхает. — Ты… тебе не нужно было. Я имею в виду… черт. Просто… почему? Барти пожимает плечами, отводя взгляд. — Отец умер, а ты был в коме, — говорит он просто. — Это все вдруг показалось бессмысленным. Да и ты этого не хотел на самом деле. — Откуда ты… — Я тебя умоляю, — говорит Барти, пронзая его взглядом. Эти голубые глаза, длинные ресницы… Черт. Эван вдруг теряет нить разговора. Какая к черту война, когда Барти смотрит на него вот так? Расслабленный, счастливый, полный облегчения. Таким Эван его еще не видел. — Я знал, что ты никогда не хотел этого, — Барти продолжает, не отводя глаз. — Даже не пытайся спорить. Я всегда знал… Он говорит что-то о том, как давно понял, что Эван не хотел быть Пожирателем, но тот уже не слушает. У него в голове одна мысль — ему нужна вода. Срочно. Он лихорадочно ищет что-нибудь, чем можно утолить жажду, и наконец находит стакан на прикроватной тумбочке. Два жадных глотка, и он резко ставит его обратно, прерывая Барти. — Поцелуй меня, — требует Эван. — Прямо сейчас. Барти не заставляет себя ждать. Он бросается вперед, и их губы сталкиваются. Он целует его так отчаянно, что у Эвана что-то болезненно сжимается внутри. Черт, как же ему, наверное, было страшно наблюдать за его беспомощным телом, не зная, откроет ли он когда-нибудь глаза. Черт. Эван обхватывает ладонью шею Барти и притягивает его еще ближе. Он даже представить не может, что чувствовал бы сам, если бы был на месте Барти. Если бы Барти лежал без сознания целый месяц… Эван бы просто сошел с ума. — Дай мне краткую сводку, — шепчет он прямо в его губы. — Коротко. Пока я снимаю с тебя одежду. Барти смеется, радостно ухмыляется, но охотно принимается тараторить: план Регулуса, оборотни Римуса, нечто под названием крестраж, битва в замке Лестрейнджей… Эван едва слушает, сосредоточенный на гораздо более важной задаче — избавить Барти от одежды. Каким-то чудом его тело, несмотря на месяц без движения, полностью его слушается. Он чувствует себя сильным, полным энергии, до чертиков живым. Надо будет потом спросить у Регулуса, что они ему дали. Но потом. Сейчас он должен компенсировать Барти каждую минуту одиночества, пока его не было. Когда Барти наконец остается без одежды, Эван скидывает с себя простыни и тот помогает ему избавиться от его собственной — футболки и мягких спортивных штанов, которые, судя по всему, принадлежат Регулусу. И вот они снова целуются, их разгоряченные тела жадно исследуют друг друга. Все неловко, спешно, почти грубо, но им плевать. Им нужно это сейчас — быстро, жадно, до дрожи. Они живы. Они вместе. У них будет время на что-то большее, но не сейчас. Эван обхватывает пальцами возбужденный член Барти, тот громко стонет. — Ты уверен? — Барти тяжело дышит, прижимаясь к его губам. — Ты буквально только что очнулся. — Ты же знаешь, как я люблю утренний секс, — ухмыляется Эван, прежде чем проникнуть языком между его зубов, заставляя прекратить ненужные вопросы. Барти быстро перестает осторожничать, и Эван чувствует себя победителем. Они трогают друг друга руками, кусают, царапают, доводят до безумия. Барти оседлал его, а Эван сжимает его задницу так сильно, что завтра наверняка останутся синяки. Но кому какое дело? Проблема возникает внезапно — у них нет смазки. Они оба раздраженно чертыхаются, но Барти тут же решает вопрос по-своему: он опускается ниже и берет Эвана в рот. Эван кончает унизительно быстро, но Барти только довольно ухмыляется и мысленно хлопает себя по спине. Эван смеется, а затем резким движением переворачивает Барти, меняя их местами. Теперь его очередь. После, когда они лежат рядом, запыхавшиеся, разгоряченные, разомлевшие от удовольствия, Эван смотрит в потолок и спрашивает: — И что теперь? — В смысле? — Война окончена, — бормочет он, чувствуя, как мысли начинают хаотично метаться. — Значит, нам теперь нужно… стать функционирующими взрослыми? Устроиться в Министерство? Вести скучную, чистокровную жизнь? Что… что нам теперь делать? Барти смеется, а затем кусает Эвана за плечо. — Да брось. Ты чертовски богат, а твой отец мертв. Ты буквально можешь быть кем угодно. Эван поворачивает голову и смотрит на него. — А ты? Кем хочешь быть? — Твоим любовником, очевидно, — важно заявляет Барти. — Ты станешь Лордом Розье, а я буду рядом, чтобы выглядеть ослепительно, смешить тебя и сосать тебе член. Эван знает, что это лишь наполовину шутка. Барти слишком умен, чтобы не заняться чем-то серьезным. Ему понадобится проект, дело, способ занять свой мозг. Но Эван хочет, чтобы он был рядом. Всегда. — Переедешь со мной в поместье Розье? — спрашивает он тихо. — Это, возможно, слишком рано, но… — Война и твоя кома отменяют все эти дурацкие правила о том, когда и что должно происходить в отношениях, — рычит Барти. — Для меня больше не существует понятия «слишком рано». — Ты так говоришь, потому что тебе больше некуда идти, — дразнит его Эван. Барти снова смеется, а затем перекатывается и наваливается на него сверху, прижимая к кровати. — Не дразни меня, а то я найду кого-нибудь, соблазню и перееду к нему просто назло тебе. — Ты бы никогда этого не сделал, — фыркает Эван. — Разве что пригласил бы меня с собой. — Черт, — Барти стонет, закатывая глаза. — Ты меня слишком хорошо знаешь. Эван поднимает подбородок и целует его. Барти отвечает тем же. Они не выходят из комнаты еще целый час, а когда, наконец, выбираются, то только для того, чтобы вместе принять ванну. Эван не собирается отпускать Барти в ближайшее время, потому что знает, что ему это нужно. Нужно чувствовать, что он здесь. Что он вернулся. Что он по-настоящему с ним. А есть вещи и похуже, чем провести целый день, не отлипая от своего шикарного парня. #### У него было всего два кошмара. Это первое, что осознает Джеймс, просыпаясь на следующее утро после собрания Ордена. Второе, что за окном стоит прекрасный июньский день. Теплое золотое солнце заливает светом деревянный пол, сквозь окна льется мягкое утреннее сияние. Небо чистое, ни облачка. Джеймс улыбается, потягивается, поднимая руки над головой, пока не ударяется о спинку кровати, а затем шарит ладонью по прикроватному ящику. В самом дальнем углу, запихнутый так далеко, как только возможно, лежит кубик Рубика, который подарил ему Регулус. Он решает его за рекордное время, а потом просто лежит на спине, улыбаясь, как ребенок на Рождество, и слушает, как Эдит Пиаф поет о любви. Джеймс счастлив. Война закончилась. Регулус его любит. Все будет хорошо. Резкий стук в дверь, это единственное предупреждение, прежде чем в комнату заглядывает Лили. Он сразу узнает ее по голосу — без очков разглядеть ее пока не может. Те где-то на тумбочке. — Джеймс, ты не спишь? Приподнявшись, он потирает глаза костяшками пальцев и надевает очки. Лили выглядит бледной и уставшей, и это тут же отдается в груди легким уколом тревоги, слегка омрачая его хорошее настроение. — Да, заходи. Что-то случилось? — Мне пришло письмо из Святого Мунго, — говорит она, заходя внутрь. — Им нужно, чтобы я туда пришла. В тестах, которые они проводили после битвы, что-то не так. У него неприятно сжимается сердце, и он вскакивает с кровати. — Они сказали, что именно? Ты плохо себя чувствуешь? В два шага он оказывается рядом с Лили и внимательно вглядывается в ее лицо, будто надеется по нему понять, что с ней не так. Она на секунду закрывает глаза. — Я просто чувствую себя постоянно уставшей, даже если хорошо посплю. Я не знаю, в чем дело… Но Дора уехала в школу сдавать ЖАБА и я хотела спросить… Ты пойдешь со мной? — Конечно, — отвечает Джеймс без раздумий. — Дай мне только одеться. — Спасибо, — Лили прикусывает нижнюю губу. — Я… Я просто не знала, к кому еще обратиться. Марлс совсем ушла в себя из-за Доркас, так что… просто спасибо. — Эй. В любое время, хорошо? Для этого и нужны друзья, — мягко говорит он. — Хочешь, я позову Римуса? — Как будто Сириус его отпустит, — фыркает Лили, впервые за все время слабо улыбаясь. — Нет, не будем их дергать. Если будут плохие новости, тогда их позовем. — Не будет никаких плохих новостей, — твердо заявляет Джеймс. — Просто не будет. Мы заслужили счастье, Лилс. И мы его получим. Через полчаса они заходят в главное здание больницы Святого Мунго. Полная женщина с доброй улыбкой просматривает бумаги и кивает Лили, когда та показывает ей письмо с направлением. Она объясняет, куда идти: подняться на один этаж, затем дважды повернуть направо. — Спросите целительницу Зандер, — добавляет она. — Она чудесная. Хорошо о вас позаботится. Они молчат, пока идут по коридорам. Джеймс замечает, как нервно Лили теребит рукав, и понимает, что она волнуется. Честно говоря, он тоже. Они так долго шли к этому моменту, к миру, к жизни без войны, и теперь опять что-то идет не так. Они получили всего один день. Один-единственный день тишины и спокойствия, прежде чем на их пути снова встала неизвестность. Разве это честно? После всего, через что они прошли, им достался только день. И даже его нельзя было назвать безмятежным: собрание, истерика Гидеона… Даже счастье, которое он нашел с Регулусом, казалось немного смазанным. К счастью, он встречается с Регулусом сегодня вечером, и Джеймс собирается сделать все, чтобы этот момент стал для него особенным. Настолько особенным, чтобы Регулус забыл обо всем плохом, что с ними случилось. Может быть, он предложит ему полетать, если тот не будет против за него держаться. А если будет, что ж, тогда они просто полетают на своих метлах вместе. Но если Лили больна… Нет. Нет. Этого не может быть. Джеймсу просто хочется, чтобы все были счастливы одновременно. Разве он просит слишком многого? Когда они завершают последний поворот — второй направо, как сказала женщина — Джеймс хмурится. Стены коридора увешаны рисунками, явно сделанными детьми. На стульях в ожидании сидит множество беременных женщин и молодых родителей с младенцами. — Что за… — бормочет Лили, но ее перебивает медбрат, выходящий из одной из дверей. — Здравствуйте, у вас назначена встреча? — спрашивает он у Лили. Медленно, словно ожидая, что ей сейчас скажут, что она зашла не туда, Лили отвечает: — Я… Я пришла к целительнице Зандер? — Как ваше имя, дорогая? — Эванс. Лили Эванс. — Ага, — медбрат кивает, сверяясь со списком на планшете, который держал все это время. Почему-то Джеймс чувствует себя немного отстраненным, словно его сознание цепляется за какую-то неясную мысль. У него пересохло во рту, но ради собственного здравомыслия он отказывается задумываться, почему. — Да, пройдемте. Затем медбрат бросает на Джеймса быстрый взгляд, словно хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает и молча открывает перед ними дверь. Джеймс чувствует, что вот-вот упадет в обморок. Лили тоже выглядит так, будто ее только что облили ледяной водой. В полнейшем молчании они входят в кабинет, где их встречает высокая, стройная женщина с темной кожей и пышными кудрями. Она приветливо улыбается им. — Мисс Эванс, я целительница Зандер, — радушно представляется она. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Я не понимаю, — сразу же выпаливает Лили. — Хм, — Зандер быстро пролистывает бумаги на своем столе, затем поднимает на них глаза. Кажется, она мгновенно улавливает их растерянность, потому что глубоко и размеренно вздыхает, прежде чем сказать, — Насколько я понимаю, вы оба участвовали в той битве, что положила конец войне? Это мгновенно облегчает Джеймсу душу. Если дело в битве, значит, все в порядке. Все абсолютно нормально. Не о чем беспокоиться. Лили тоже, похоже, немного расслабляется, потому что на этот раз отвечает уже спокойнее: — Да, мы оба были там. После нее меня осмотрел целитель, а потом вы отправили мне это письмо. Она протягивает конверт через стол, но Зандер даже не смотрит на него. Она лишь слегка подается вперед, сцепляя пальцы перед собой. На ее среднем пальце сверкает кольцо с розовым камнем, ловя свет при каждом движении руки. — Целитель, который проводил осмотр, заметил нечто, что мы хотели бы подтвердить, — объясняет Зандер. — Это займет всего один быстрый тест, прямо здесь. Вы не против? — Что за «нечто»? — настораживается Лили, хмуря брови. — Это… это что-то плохое? Я больна? Джеймс сжимает ее плечо, пытаясь передать хоть крупицу поддержки. Глаза Зандер замечают этот жест, и выражение ее лица смягчается. Возможно, именно это подталкивает ее перестать ходить вокруг да около. Она улыбается им с легкой неуверенностью и говорит: — Не больны, нет. Мы думаем, что вы беременны. Первая мысль, которая приходит Джеймсу в голову — здесь должна быть Пандора, а не он. Но затем, пугающе быстро, его мозг догоняет происходящее. Пандора в принципе не могла сделать Лили беременной, что означает... … … … Джеймс издает странный, сдавленный звук. Его сердце стучит где-то в горле, и он практически уверен, что вот-вот потеряет сознание. Перед глазами пляшут черные точки, и ему приходится часто моргать, чтобы от них избавиться. Когда он наконец приходит в себя — если это вообще можно так назвать, — он смотрит на Лили. Она дрожит, сжимая ладонью рот, и Джеймс понимает, что он должен держаться ради нее. Он не может позволить себе развалиться, потому что если он рухнет, то кто тогда ее поддержит? Откашлявшись, он осторожно тянет Лили в объятия. Она сначала сопротивляется, но он не отпускает, и в конце концов она сдается. Утыкается лицом в его грудь и шепчет: — Этого не может быть. Прости, Джеймс. Я думала, я была осторожна. Я пила зелье. Я… Как такое… Это ведь был всего один раз! Я… О, черт. Это не должно было… — Эй, — тихо говорит Джеймс. — Все в порядке. Дыши. Мы разберемся. Все хорошо. — Прости, — снова шепчет Лили. — Боже, я… О, Господи. — Этот тест, — Джеймс поворачивается к Зандер, — Он покажет это наверняка? — Да, — тут же отвечает она. — Он очень простой. Безболезненный. Послушайте, я понимаю, что вы к этому не были готовы… Это может быть шоком. Но у вас всегда есть выбор. Давайте сначала удостоверимся, что мы правы, а потом обсудим, что делать дальше. Кажется, эти слова доходят до Лили. Она кивает, отпуская Джеймса, и поворачивается к целительнице. Дрожащей рукой смахивает непрошеную слезу с щеки и говорит: — Делайте тест. Он действительно оказывается простым, как и сказала Зандер. Они садятся за стол, и целительница прокалывает указательный палец Лили, собирая каплю крови на стеклянную пластину. Затем добавляет к ней каплю какого-то зелья и ждет. Пять минут. Самые долгие пять минут в жизни Джеймса. И, судя по всему, в жизни Лили тоже. Все это время ее пальцы, как-то оказавшиеся сплетенными с его, сжимают его руку так сильно, что косточки буквально трутся друг о друга. Джеймс ничего не говорит. Не отпускает. Они оба до смерти напуганы, потому что если смесь станет синей, значит, у них будет ребенок. Если красной, то нет. — А если будет синий? — тихо спрашивает Лили. Джеймс сглатывает. Он только что вернул Регулуса. Это все изменит. Если он станет отцом… захочет ли Регулус быть с ним? Джеймс даже не знает, любит ли Регулус детей. Не говоря уже о том, захочет ли он быть рядом с ними постоянно. Это слишком серьезное требование. Регулус заслуживает лучшего. Свободы делать то, что хочет, а не быть привязанным к кому-то, кто теперь должен следить за графиком сна, пеленками и прочей чепухой. О, черт. Что скажут его родители? Они, конечно, отчитают его за такую беспечность. За глупость. Но они будут прекрасными дедушкой и бабушкой, Джеймс уверен. Они еще молоды. Они всегда хотели много детей, он это знает. Просто его мать не пережила бы еще одну беременность. Эффи и Монти помогут. Джеймс уверен в этом, и это немного успокаивает. У них есть поддержка. Семья, друзья. Но, черт. Черт. — Я не знаю, — шепчет Джеймс. А потом, сжимая руку Лили, добавляет, — Но я поддержу любое твое решение. — А ты бы хотел… оставить его? — спрашивает Лили, бледная, с испариной на лбу. — Или ты бы предпочел… не оставлять? Джеймс закрывает глаза. Пытается подумать. По-настоящему подумать. И понимает, что, возможно, он этого хочет. Ну, не этого. Не так. Не с Лили, потому что они не влюблены друг в друга, не вместе, да и вообще еще слишком молоды, чтобы знать, как воспитывать ребенка. Это не было запланировано. Это несчастный случай, и притворяться в обратном нет никакого смысла. Они оба в отношениях с другими людьми, и ни один из них не собирался заводить ребенка, решать, как делить опеку, или что-то подобное. Им всего девятнадцать. Они слишком молоды. Они еще даже не успели оправиться от войны, которая закончилась всего два дня назад. Это безумие, думает Джеймс. Совершенное, абсолютно безумие. Но… он всегда хотел когда-нибудь стать отцом. И если представить себе ребенка, в котором есть частичка его самого… Что ж. Он не может отрицать, что в груди от этого расползается что-то теплое и нежное. — Решать тебе, Лили, — твердо говорит Джеймс. — Это твое тело, и если там действительно ребенок, тебе его вынашивать. Но я… я всегда хотел быть отцом. Не так, конечно. Не в такой ситуации, это… эм… далеко не идеально. Но если тест окажется синим, и ты решишь оставить ребенка, мы разберемся. Мы найдем способ справиться. Обещаю. Лили цокает языком, кивает. И продолжает кивать, как будто пытается убедить себя. — Думаю… О, Мерлин. Что подумает Дора? — Дора? Думаю, она отнесется к этому с пониманием. Она будет поддерживать тебя. Из нее получится замечательная мама, — честно говорит Джеймс. — А вот Регулус… не думаю. Ты можешь представить его с ребенком на руках? Лили стонет так глубоко, так страдальчески, что Джеймс не сдерживает смешка. А потом они оба разражаются истерическим смехом, и он понимает, что это просто реакция на стресс и страх, но все равно. Они смеются и смеются, пока последние минуты ожидания не истекают. Целительница Зандер прочищает горло, и Джеймс с Лили мгновенно замолкают, резко вскинув головы вперед. Джеймс делает глубокий вдох, собираясь с духом. Опускает взгляд. Синий. Джеймс и Лили ждут ребенка. #### Интерлюдия: от лица Сириуса — Думаю, будет лучше, если сначала поставить башню вот сюда, а потом добавить звезды здесь, — говорит Сириус, передвигая рисунки, чтобы показать Регулусу свою идею. — Так кажется естественнее, нет?  — Ты прав, — кивает Регулус, склоняясь над разложенными листами, изучая очередное предложение. — Но тогда куда деть кинжал?  Сириус закусывает щеку, размышляя. Ему приходится признать, что это чертовски приятно. Идея Регулуса заняться чем-то вместе была гениальной. Он всегда был умным, его младший брат.  Четыре часа назад, когда Сириус впервые переступил порог площади Гриммо ради их «Операции по воссоединению братьев Блэк», как он ее называет (и, пожалуйста, пусть Регулус об этом не узнает), он нервничал. Каждая клеточка кожи казалась натянутой, как слишком тесная одежда, а внутри все скручивалось, словно дождевые черви, извивающиеся в мокрой земле.  Это его бесило, если честно. Заставляло хотеть убить Вальбургу снова. Потому что какого черта утро, проведенное с собственным братом, вызывает такую тревогу? Так не должно быть. И это полностью ее вина. Но ее больше нет. Они свободны.  Они стараются.  И, на удивление, это оказалось легче, чем он думал. Стоило занять руки чем-то конкретным, и для неловких пауз просто не оставалось места. И вот уже четыре часа они обсуждают идеи над листами бумаги, пачкая пальцы углем. Когда взгляд сосредоточен на рисунках, а не друг на друге, общение дается гораздо проще.  Им еще далеко до полного взаимопонимания, но они стараются. И у них есть время. Вся чертова жизнь впереди. На этот раз по-настоящему.  — А если вот так? — Регулус поворачивает руку, показывая Сириусу возможное расположение кинжала.  — Да, — кивает тот. — Да, так отлично. Объединяет обе части, смотрится цельно. Мне нравится.  Они улыбаются друг другу. И это тоже что-то новое. Сириусу хочется плакать, но от радости. Он, конечно, не будет этого делать, потому что Регулус бы просто сбежал в ужасе, но все же.  — Мне нужен перерыв, — говорит Сириус, поднимаясь со стула и кряхтя, разминая плечи.  Регулус приподнимает брови и фыркает. — Кто-то стареет.  Но сам тоже встает. Они неспешно подходят к окну и распахивают его. Почти лето, воздух теплый, пахнет травой и цветами. В саду копошится Кикимер.  — Как думаешь, Джеймс оценит? — спрашивает Регулус, не глядя на брата, затягиваясь сигаретой.  — У него случится сердечный приступ, — ухмыляется Сириус. Он не сомневается, что Джеймс сойдет с ума, когда узнает, что задумал Регулус. — А что ты думаешь о его татуировке?  — Что? — Регулус резко поворачивает голову, широко распахнув глаза. — У него есть татуировка?!  Сириус хмурится, поджимает губы. Они же с Лунатиком вчера застукали этих двоих в гостиной. Ладно, он надеется, что они там не дошли до самого интересного (иначе придется убить Джеймса, а ему этого очень не хочется), но Регулус же должен был заметить татуировку?  — Я запутался, — осторожно произносит Сириус. — Но, что хуже, мне теперь очень некомфортно. Я не хочу обсуждать, чем вы с Джеймсом… эээ… занимаетесь.  — О, — Регулус отворачивается. — Ничего такого. Пока только поцелуи.  Сириус замирает. В груди шевелится чувство вины, острое, как укол иглы.  — Из-за пещеры? — тихо спрашивает он. Регулус не отвечает, но ему и не нужно. Достаточно взглянуть на то, как его губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд холодеет. Сириусу приходится сделать над собой усилие, чтобы сглотнуть ком в горле. Он зажмуривается, сжимает губы, пытаясь подобрать правильные слова. Как сказать это вслух? — Не надо, — перебивает Регулус, словно читает его мысли. — Это не твоя вина. — Чувствуется иначе, — признается Сириус с глубоким вздохом. — Я опоздал. Должен был прийти раньше. — Tu m'as sauvé la vie ce jour-là, — твердо говорит Регулус, с силой гася сигарету о подоконник. — И, кстати, я сам с этим разберусь. Очень скоро я снова буду трахать Джеймса. Сириус вскидывает руки в ярости, громко застонав. — Прошу, не говори такие вещи. Это отнимает у меня годы жизни. — Ты первый начал, — невозмутимо пожимает плечами Регулус. К сожалению, это правда. Сириус фыркает, бросает окурок и поворачивается обратно к столу, где разложены их эскизы. Вышло неплохо. Нужно немного доработать, потому что они оба давно не рисовали, но из этого вполне можно сделать отличный набросок для настоящего мастера, который воплотит задуманное Регулусом. С величайшей аккуратностью Регулус собирает листы в стопку, прячет их в папку и, взмахом палочки уменьшив ее, засовывает в карман джинсов. Он снова в маггловской одежде, и Сириус уверен, что это не случайность. Так Регулус чувствует себя больше Реджи, и меньше Лордом Блэком. И Сириусу это нравится. — Ты голоден? — спрашивает Регулус, наклонив голову и глядя на него из-под сбившихся кудрей. — Я думал, ты собирался куда-то меня отвести? — Да, — кивает Регулус. — Хочу тебе кое-что показать. Но можем заехать перекусить по дороге, если хочешь. — Ладно. Да. Я бы не отказался… Его прерывает голос Джеймса, доносящийся из кармана, где спрятано зеркало. — Бродяга? Ты тут? Регулус с плохо скрытым любопытством наблюдает, как Сириус достает зеркало. В отражении появляется лицо Джеймса — он всегда держит его слишком близко. Сириус не раз пытался его отучить, но это Джеймс, и он неизбежно увлекается. — Ты в порядке? — спрашивает Сириус, замечая лихорадочный блеск в его глазах. — Да, — быстро отвечает Джеймс. — Да. Все хорошо. Все просто… отлично. Эм… ты сейчас с Регом? — Привет, Джеймс, — громко говорит Регулус, чтобы его было слышно в зеркале. — Рееег! Привет! — Джеймс орет так, что Сириус невольно отдергивает зеркало подальше, спасая свои уши. — Слушай, мне очень жаль, но я не смогу тебя сегодня увидеть. У меня… эээ… семейные обстоятельства. — Что? — Сириус резко напрягается, сердце подпрыгивает к горлу. — Эффи? Монти? Что случилось? Регулус тоже делает шаг ближе к Сириусу, чтобы лучше видеть зеркало, а значит, и Джеймса. Челюсть напряжена, и прежде чем спрятать руку в карман, он слегка дергает пальцами. Совсем незначительное движение, но Сириус его замечает. И этого достаточно, чтобы понять, что Регулус тревожится. — Нет. С ними все в порядке, — поспешно говорит Джеймс. — Все в порядке. Просто… — Он замолкает, облизывает губы. — Мне просто кое-что нужно сделать. Ничего страшного? Прости. Я заглажу свою вину, ладно? Завтра вечером заеду. — Конечно, — отвечает Регулус, но голос у него какой-то напряженный. Джеймс, кажется, этого не замечает. — Да, Джеймс. Завтра. — Отлично, — отзывается тот. Он на секунду отворачивается, и что-то за пределами зеркала явно отвлекает его. — Ладно. Я, эм… да, увидимся завтра. И на этом все. Джеймс убирает зеркало, и разговор так же резко обрывается, как и начался. Сириус в растерянности несколько секунд смотрит на свое отражение — в зеркале, за его спиной, наполовину в кадре, наполовину вне его стоит Регулус. Затем он прячет зеркало обратно в карман и оборачивается к брату. Регулус неподвижно смотрит в стену, лицо застывшее, будто вырезанное из камня. И Сириус теряется. Он не знает, как правильно поступить. Регулус явно чем-то обеспокоен. Или, по крайней мере, Сириус думает, что обеспокоен. С ним сложно. Он так привык скрывать эмоции, что не всегда можно сказать наверняка. Но Сириус понимает, откуда могут взяться эти страхи. Они же выросли в одном доме. И если бы Римус поступил так с ним, Сириус бы уже паниковал. Думал бы, что сделал что-то не так, гадал бы, почему Джеймс ведет себя так странно, потому что это определенно странно для Джеймса, который обычно прозрачен, как стекло, и что вообще все это значит. — Реджи, — осторожно говорит Сириус. — Наверное, это просто… — Я не хочу это обсуждать, — тут же перебивает Регулус. — Окей, — легко соглашается Сириус. — Значит, не обсуждаем. А теперь пошли. Я умираю с голоду. — Что? — Регулус моргает, наконец поворачиваясь к нему. Сириус драматично раскидывает руки и закатывает глаза. — Ты обещал мне еду, и мой желудок тебя услышал. Так что, идем или нет? Регулус прищуривается, глядя на него так, что Сириус ощущает себя пойманным с поличным. Честно говоря, он сам не знает, работают ли его театральные выходки или друзья просто потакают ему из какой-то тайной мародерской солидарности. Но, удивительно, после короткой паузы Регулус медленно кивает и, хоть и с заметной скованностью, говорит: — Да. Да, пошли. Я правда хочу тебе кое-что показать. **** Сириус всегда был человеком довольно разговорчивым. Что тут скажешь? У него просто есть талант. Острое словцо и язвительные реплики всегда были его оружием в борьбе с родителями. Раздражать их. Мстить им за тот ад, через который они заставили его пройти. Так что, еще в детстве он научился быть весьма изобретательным в выборе слов. Конечно, есть вещи, о которых ему трудно говорить. Темы, с которыми он до сих пор борется. Но даже это стало проще с Лунатиком. И все же, стоя сейчас на обочине рядом с Регулусом и разинув рот, Сириус не может выдавить из себя ни слова. — Ну? — Регулус пытается придать голосу надменность и раздражение, но в этом коротком слоге все равно проскальзывает неуверенность. Сириус просто смотрит. Он не может пошевелиться. Не может думать. Не может говорить. — Ладно, — спустя долгую, неловкую паузу, говорит Регулус, переминаясь с ноги на ногу. — Если тебе не нравится, ничего страшного. Я продам его. Да, так и сделаю. Давай просто уйдем. Он резко разворачивается и делает шаг прочь, но рука Сириуса сама собой выстреливает вперед и хватает его. — Стой. Разум догоняет тело, и Сириус вспоминает, что Регулус не любит прикосновений (пещера), так что тут же отпускает его. Моргает, смотрит на брата, затем снова на сцену перед собой. — Ты… Как ты… Я просто… — Сириус трет глаза, убеждаясь, что это не галлюцинация, не иллюзия. — Как ты вообще узнал? — Ну, твой парень жил в моем поместье добрую треть года, — скривившись, отвечает Регулус. — Он не затыкался о тебе. Я что-то да подслушал. — Зачем? — Сириус совершенно сбит с толку. Чем дольше он стоит здесь, осознавая происходящее, тем сильнее его захлестывают эмоции. Оказывается, Регулус купил гараж неподалеку от их с Римусом квартиры в Ковент-Гардене. И как будто этого недостаточно, он еще и поставил в этот гараж мотоцикл. Черный, блестящий, абсолютно великолепный мотоцикл, в который Сириус влюбился с первого взгляда. А затем Регулус небрежно махнул рукой и сказал, что он его. И в этот момент Сириус утратил способность говорить. — А почему бы и нет? — пожимает плечами Регулус. — У меня есть деньги. А ты любишь байки. — Реджи, ne joue pas au plus fin avec moi. — Il s'agit d'un remerciement, — спокойно отвечает Регулус. — Pour être venu quand j'avais besoin de toi. — Я сейчас тебя обниму, и тебе придется с этим смириться, — объявляет Сириус, поворачиваясь к брату с глазами, которые вдруг начинают предательски щипать. Регулус напрягается, но кивает. Сириус приближается к нему так, как подошел бы к напуганному зверю. Осторожно. Медленно. Двигается так, чтобы Регулус видел каждый его шаг. Сириус был там. Он вытащил Регулуса из озера, так что он помнит, как это выглядело. Инферналы, это цепкие руки, крючковатые пальцы, бесконечное взять, взять, взять. Но это объятие — отдает. Это спасибо, брат, за то, что стараешься. Это сборка по кусочкам, работа над всем дерьмом, которое они оба тащат на своих плечах. Это заживление, медленное, день за днем. Это понимание, что не каждый день будет таким хорошим. Но и не каждый день будет плохим. Руки Сириуса обнимающие Регулуса такие мягкие. Они защищают и заботятся. Он не хватает его, держит ладони открытыми, просто прижимая их к спине брата. Регулус остается напряженным и застывшим, но постепенно начинает таять. Раздается тихий вздох, и затем руки Реджи тоже поднимаются. Они обхватывают торс Сириуса и остаются там. Они снова будут ссориться. Препираться и кричать друг на друга. Регулус будет насмехаться над ним и говорить, какой он глупый. Сириус разозлится на его колкость. Они, скорее всего, взорвутся и вытащат наружу то, что не стоило бы. Сириус ушел. Регулус остался. Они так долго одновременно любили и ненавидели друг друга, что в любом их следующем шаге всегда будет немного и того, и другого. Но Сириус знает, что это нормально. Братья и сестры ссорятся. Ранят друг друга. Но всегда находят дорогу обратно. Когда-то это казалось невозможным. Сириус помнит ссоры в коридорах Хогвартса, слова, острые, как стрелы, жестокие улыбки и режущие взгляды. Если бы тогда кто-то сказал ему, что однажды он будет обнимать брата на улицах Лондона, он счел бы их безумцами. И все же. Они здесь. Вместе. Пробуют. **** — Лунатик! — радостно восклицает Сириус, как только за ним с грохотом захлопывается дверь. — Лунатик?  — Привет, — раздается голос Римуса из кухни. Он выглядывает в проем двери, а в воздухе витает аппетитный запах. Если Сириусу не изменяет нюх, это жареный сыр. — Как прошел день с Регулусом?  — Я влюбился, — с глубокой сириозностью (хе-хе) заявляет Сириус. — Она самая прекрасная, самая восхитительная, самая блестящая, она — это все, Лунатик. И ты просто обязан с ней познакомиться.  Сириус подходит к своему парню, буквально светясь от восторга. Улыбка у него такая широкая, что глаза слегка щурятся. Римус отворачивается, скорее всего, выключает плиту или что-то в этом роде, а затем выходит ему навстречу.  — Надеюсь, ты говоришь про питомца, — протягивает он с лукавой искоркой в глазах, от которой у Сириуса все внутри тает, а его член начинает с интересом прислушиваться. — Иначе…  — Хммм, — мурлычет Сириус, обвивая руки вокруг его шеи. — Ты что, ревнуешь?  — Зависит от того, что ты имеешь в виду, — шепчет Римус, опускаясь, чтобы прикусить его за шею. — Кто она? Сириус издает тихий, жаждущий звук, но даже это не может заглушить его возбуждение. Он легко выскальзывает из рук Римуса, хватает его за запястье и начинает тянуть за собой.  — Пошли! Тебе просто необходимо ее увидеть!  Он даже не снял ботинки, но ему приходится подождать, пока Римус натянет свои. Сириус в это время нетерпеливо переминается с ноги на ногу, а как только тот оказывается готов, снова хватает его за руку и тащит вниз по лестнице, потом на улицу. Римус выглядит слегка настороженно, но в основном просто забавляется поведением своего взволнованного парня.  Сириус отпускает его руку только перед гаражом, чтобы поднять дверь. Вибрируя от предвкушения, он запрыгивает внутрь, встает рядом с байком, раскидывает руки и восклицает:  — Ну разве она не самая потрясающая на свете?!  Римус переводит взгляд с мотоцикла на Сириуса. Потом снова на мотоцикл. Потом снова на него. Сириус едва сдерживается. Ему очень нужно, чтобы Римусу понравился байк. Потому что Сириус любит его, а значит, и Римус должен любить его тоже. Он закидывает ногу через сиденье, устраивается сверху и вновь смотрит на парня с ожиданием.  — Ну? — спрашивает он, чуть качая головой, показывая, насколько сильно ему нужен ответ.  Медленная улыбка растягивает губы Римуса. Сириус уже хочет считать это хорошим знаком, но тот внезапно нажимает кнопку, закрывая гараж, и приближается с таким взглядом, от которого у Сириуса подгибаются колени.  — Э-э... Ты что делаешь? — он вдруг чувствует себя одновременно взволнованным и, ну... чертовски возбужденным. Он обожает этого темного, опасного Римуса. И ничего с этим поделать не может.  Римус останавливается рядом, берет его за подбородок и, приблизившись так, что Сириус чувствует его дыхание, едва касаясь губами, шепчет:  — Кажется, у меня фетиш на байки.  И в следующую секунду он целует его так, что у Сириуса едва хватает сил удержаться, чтобы не упасть с мотоцикла. А потом Римус просто берет и поднимает его, отрывает от сиденья и несет, пока не прижимает к стене.  Сириус, кажется, вот-вот отключится от того, насколько это горячо. Внутри у него бушует пламя, жидкий огонь лижет каждую нервную клетку. Римус просто... Просто. Самый горячий мужчина на свете. Сириус не может поверить, что этот человек — его. Хотя... Может. Потому что прямо сейчас он впечатан в стену самым восхитительным образом. Но сам факт... Что такой, как Римус Люпин, раз за разом выбирает сломанного, измученного, неидеального Сириуса Блэка. Это сводит его с ума. — Я придумаю, как трахнуть тебя прямо на этом байке, — шепчет Римус, оставляя дорожку поцелуев вдоль линии челюсти Сириуса. — Но пока придется довольствоваться тем, что есть. — Я знал, что она тебе понравится, — отвечает Сириус, закатывая глаза от удовольствия, когда Римус снова прикусывает его кожу. — Перестань болтать, — рычит Римус, резким движением стягивая с него футболку. Сириус заставляет себя открыть глаза, потому что ему нравится наблюдать, как Римус смотрит на него. Как взгляд его темнеет, когда он прослеживает кончиками пальцев линии татуировок на его теле. Иногда он их вылизывает, и в такие моменты Сириус чувствует, будто попадает в астрал и уже никогда не вернется на землю. Что, в общем-то, его вполне устраивает. Но сегодня Сириус хочет сделать хорошо Лунатику. Он так счастлив. До краев наполнен искренней радостью. И он хочет разделить это чувство. Хочет, чтобы Римус тоже его ощутил. Месяцы, которые они провели врозь, были одними из самых тяжелых в его жизни. И Сириус до сих пор не свыкся с тем, что Римус снова рядом. Он не принимает это как должное. Не то чтобы когда-либо принимал, но теперь он знает, каково это просыпаться одному, терзаясь вопросом, в порядке ли Лунатик, и не иметь возможности его увидеть. Это осознание разжигает в нем новое, твердое, нерушимое желание. После некоторой борьбы с одеждой, толчков и резких движений, Сириусу удается встать на ноги и прижать Римуса к стене. Римус моргает, словно не понимая, как это вообще произошло, а затем рвется вперед, чтобы снова перехватить инициативу. Но Сириус его опережает, кладет ладонь ему на грудь и рычит. — Нет. Стой смирно и просто дай мне это сделать. Как только он опускается на колени, Римус перестает сопротивляться, его губы размыкаются в низком, довольном гуле. Сириус берет его в рот, закрывает глаза на секунду, просто чтобы прочувствовать этот момент. Они здесь. Они могут делать это всегда, когда захотят, по любой причине. И это… черт возьми. После всего, через что они прошли, это стоит отметить. Он двигается, голова работает вперед-назад, точно зная, что его парень любит больше всего. Чувствует, как пальцы Римуса зарываются в его волосы, сжимают, ослабляют хватку, потом снова сжимают. Сириус знает, что Римус борется с собой. Держит себя в руках. Ждет, пока Сириус ему разрешит. Сириус приоткрывает глаза и смотрит на своего парня. Черт. Он его любит. Римус — самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Сильный. Смелый. Безжалостный. Его. Римус ловит его взгляд, и Сириус едва заметно кивает. Римус понимает. Всегда понимает. С громким стоном его бедра дергаются вперед, вырываясь из того контроля, который он с таким трудом сохранял, и Сириус позволяет ему взять верх. Позволяет себе просто отпустить. Когда Римус кончает, он тут же поднимает Сириуса, притягивает к себе, прижимает к груди, осторожно целует, проводит ладонями по его лицу, по спутанным волосам. — Я так люблю тебя, — шепчет он, его рука опускается вниз, к тому месту, где Сириус все еще твердый, все еще жаждет. — Чего ты хочешь? Сириус зажмуривается, когда пальцы Римуса сжимают его. По правде говоря, он просто хочет Римуса. Любым способом. Всегда. — Просто этого, — едва слышно выдыхает он, пряча лицо в изгиб его шеи. — Вот так. Римус понимает. Он всегда понимает. Он держит его, прижимает к себе так близко, как только возможно. И Сириус пьет это ощущение до последней капли. Римус — повсюду. Его руки, его губы, его голос, мягкий, сладкий, наполненный любовью. Сириусу не требуется много времени, чтобы тоже кончить, не тогда когда Римус везде и сразу. Любя его без оговорок, без условий. Таким, какой он есть. Именно таким, как ему нужно. После они катаются на байке. Это даже лучше, чем когда он тестировал его с Регулусом, потому что Римус не боится и не орет на него за безбашенное вождение. Он просто качает головой и усмехается, уткнувшись подбородком в плечо Сириуса. А ночью они едят горячие сэндвичи с сыром, курят и слушают пластинку Боуи. Целуются на диване, пока не начинают задыхаться от желания, а потом, не разрывая объятий, переходят в спальню. Где они падают в постель, сплетенные в единое целое. Голые, горячие, молодые. И им больше ничего не боятся. #### — Что с тобой случилось? — спрашивает Барти, приподняв бровь, когда Регулус заходит в гостиную на площади Гриммо и находит их с Эваном, уютно свернувшихся вместе на диване. — А? — хмурится Регулус. — Где Доркас? — Ушла с Марлин, пока ты был с Сириусом, — отвечает Эван с улыбкой. — Передали, что ждут тебя на ужин завтра в семь. И велели не приходить раньше. Видимо, они будут заняты. Эван многозначительно приподнимает брови, а Барти хихикает, как школьница. Регулус закатывает глаза. Это значит, что они помирились, думает он. Странное ощущение — видеть, как все кусочки пазла, которым была его жизнь, наконец, встают на место. Он достает сигарету для себя и еще одну для Барти, кидает ему, и тот ловит ее на лету. Затем, лениво облокотившись о подоконник, затягивается. На улице уже поздно. Темно, но небо чистое. В окне видны звезды и луна. Она будет полной через пару дней, но теперь у Римуса есть поместье Блэков и окружающие его леса. Они работают над охранными чарами, чтобы волки не забредали слишком далеко и чтобы случайные магглы не наткнулись на заповедник. — Ты так и не ответил, — напоминает Барти. — Где ты был? Выглядишь так, будто только что слез с метлы. Регулус снова закатывает глаза, чувствуя, что будто снова вернулся в гостиную Слизерина, где эти двое вечно сводили его с ума. — Сириус водит так, будто за ним гонится сам дьявол, — бурчит он. — Это ничего не объясняет. Спасибо, — фыркает Барти, покачав головой. Эван смотрит на Регулуса с теплотой, от чего тому хочется немедленно сбежать из комнаты. Он надеялся этого избежать, но, похоже, от его друзей так просто не отделаться. Вот когда он был Пожирателем смерти, никто не пытался обсуждать с ним чувства, думает он с тоской, и всерьез размышляет о том, чтобы снова начать носить при себе кинжал. — Рег, — мягко говорит Эван. — Я знаю, ты этого не любишь, но все равно скажу. Спасибо. — Да, — добавляет Барти, довольно улыбаясь. — Мы не будем устраивать из этого спектакль, но… — Он прочищает горло. — Мы всем тебе обязаны. Регулус переминается с ноги на ногу, отводит взгляд. Кивает. Жестко, отрывисто. Эван выскальзывает из объятий Барти и подходит ближе. Слишком близко. Регулусу не остается ничего, кроме как посмотреть на него. — Я не буду этого делать, но просто знай, если бы ты был не ты, я бы тебя обнял, — говорит Эван с легкой ухмылкой. — Ценю, что ты держишь руки при себе, — фыркает Регулус. Кивнув, он быстро окидывает Эвана взглядом. — Ты… в порядке? — Мы уже потрахались, — заявляет Барти с дивана, выглядя до неприличия довольным. — Несколько раз. Так что, думаю, он чувствует себя великолепно. — Это была моя комната, — без эмоций произносит Регулус. Хотя ему, честно говоря, плевать. Он давно в ней не живет. — Да, — протягивает Эван, почесывая затылок. — Собственно, поэтому мы съезжаем. Завтра. Мы, эм… очень благодарны, правда, но решили, что тебе, наверное, хочется снова побыть в доме одному. — Ну, не совсем одному, — уточняет Барти. — Ты же не собираешься переезжать в поместье Поттеров? Не могу представить тебя живущим со свекрами. Это было брошено вскользь, просто замечание, но Регулус мгновенно паникует. Он еще не думал об этом. В последнее время у него и так дел по горло — встреча Ордена, его условия, помощь Римусу с заповедником, восстановление отношений с братом, завоевание Джеймса. Ему было некогда даже задуматься о том, что теперь им, возможно, предстоит жить вместе. А должен ли он был? Ожидает ли Джеймс, что у него касательно этого уже есть план ? Конечно, нет. Джеймс знает, что у них есть проблемы. Регулусу нужно время, чтобы разобраться с вопросом прикосновений. Он уже научился терпеть осторожные касания через одежду, но до сих пор не уверен, как или даже сможет ли справиться с контактом кожа к коже. Как он вообще собирается переезжать к Джеймсу, если не может вынести такой близости? Это сведет их обоих с ума, приведет к ссорам. А Регулус больше никогда не хочет ссориться с Джеймсом. Ни по какой причине. И точка. — Он паникует, — отмечает Барти, сползая с дивана и подходя к Эвану. — Рано ты ему этот вопрос задал. — Заткнись, — огрызается Регулус. — Куда вы переезжаете? — В поместье Розье, — с гордостью сообщает Эван. — Требует капитального ремонта, но зато мы не будем сидеть без дела, пока разбираемся, что делать дальше. — Как будто тебе нужна работа, — фыркает Барти. Эван пожимает плечами и поворачивается к Регулусу. — А ты? Думаешь где-то работать? Или звание Лорда Блэка — теперь твоя основная деятельность? Регулус уже думал об этом. В деньгах он не нуждается, но его разуму необходима цель. Нужен вызов. Дело. Он не может позволить себе праздное существование до конца жизни, иначе он свихнется. Возможно, даже снова начнет убивать. А это явно не то, что обрадует Джеймса. Так что да, Регулус уже знает, чем хочет заняться. — Я определенно чем-то займусь, — отвечает он искренне. — Иначе просто сойду с ума. — В Визенгамот пойдешь? — морщится Барти. Регулус качает головой и откидывается на стену. — Нет. Сириус всегда лучше умел заговаривать людям зубы, чем я. К тому же, он уже подумывает об этом, теперь, когда я возвращаю его в семью. — Сириус? Твой брат? Политик? — моргает Эван, явно ошеломленный. Барти скептически ухмыляется. — Вообще-то, я могу это представить. Он сведет всех традиционалистов с ума и начнет продвигать настоящие реформы. К тому же, его парень гребаный оборотень. Кто-то же должен бороться за их права. — Знаешь, это подозрительно похоже на то, что сказал сам Сириус, когда я предложил ему эту идею, — признает Регулус, искренне удивленный наблюдательностью Барти. — Да, но представьте себе Сириуса в этих душных мантиях, которые они обязаны носить, — кривится Эван, выглядя откровенно потрясенным. — Никаких кожаных курток на заседаниях Визенгамота. — Пока что, — синхронно отвечают Регулус и Барти, а затем все трое начинают смеяться. Когда они, наконец, успокаиваются, Регулус вызывает Кикимера и просит принести еды. Они ужинают вместе. Он все еще немного зол на Джеймса за отмену встречи, но, проведя день с Сириусом, чувствует себя чуть лучше и решает вести себя по-взрослому. Если Джеймс говорит, что у него семейные обстоятельства, Регулус ему верит. К тому же, если уж на то пошло, он и правда задолжал это время Барти и Эвану. Особенно Барти. Тот был рядом всегда, несмотря ни на что. Доркас всегда останется для него особенной, но Барти — его первый друг. Немного безумный. Безгранично преданный. Человек, который, Регулус уверен, останется в его жизни навсегда. И он за это, пожалуй, даже благодарен.