корзинка с рогаликами

Шоколад стекает по внешнему бортику миски и крупным смуглым пальцам Коджиро отвратительными тёмно-коричневыми струйками – они густые и сладкие, хоть и наверняка с горчинкой, которую Каору так любит. Он бы слизал эти струйки языком – и с миски, и с пальцев Коджиро. Коджиро об этом, впрочем, знать не обязательно. — Ты засрёшь мне всю кухню, — скептически ворчит Каору. — Поэтому я и предлагал пойти готовить ко мне, упрямый ты ослина. — Единственное животное здесь – ты, примат неуклюжий. Твоя мама снова попыталась бы меня закормить. — О, не делай вид, будто тебе это не нравится, — Коджиро ухмыляется, удивительно ловко управляясь с шоколадом. Теперь он методично окунает в него клубнику. — Стряпню моей мамы ты жрёшь как не в себя, Вишенка. И мою, кстати, тоже. Каору лишь фыркает, не желая даже мысленно признавать чужую правоту. По правде говоря, тащить Коджиро к себе было весьма эгоистичным желанием, капризом даже – Каору попросту не хотел делить внимание увальня с кем-то ещё, а дома у четы Нанджо весьма шумно и людно. Джо приехал на каникулы, и, как уже показывал опыт, этих нескольких недель чертовски не хватало, чтобы утолить проклятую тоску. Дома же у Каору почти всегда тихо – родители на работе, он – единственный ребёнок в семье. Идеальные условия для того, чтобы насладиться Коджиро самому, монополизировать всего его для себя хотя бы на один вечер. Признаваться в этом Каору, конечно же, не будет. — Супер, готово! Теперь её надо в холодос… — Коджиро довольно улыбается, отправляя заранее выстеленную пергаментом деревянную доску с клубникой в холодильник. — Короче, темперирование – это идеальный способ для того, чтобы сделать такую глазурь… Каору слушает не то чтобы слишком внимательно, больше залипает на светящиеся энтузиазмом глаза Коджиро и то, как его футболка обтягивает широкую – ставшую даже шире за последний семестр учёбы в Италии – грудь. Возможно, он всё ещё не забыл их пьяные поцелуи с выпускного и такие же пьяные зажимания с прошлого Рождества, когда Коджиро тоже приезжал на каникулы. Возможно, Каору придаёт всему этому слишком большое значение. Возможно, не один он – Коджиро тянет его к себе, когда они чуть позже валяются вместе на футоне, пересматривая какую-то тупую американскую комедию нулевых. Джо в принципе любит вот этот весь западный «движ», в Италии ему хорошо и классно, судя по рассказам, хоть и было тяжеловато и непривычно первое время. Каору во многом не хочет себе признаваться, в том числе и в страхе. Страхе, что Джо так и останется там. Для Коджиро это было бы… замечательно. Перспективно. Он отлично говорит по-итальянски, его бабуля живёт в Италии и до сих пор всячески ему помогает. Харизматичный, открытый, уверенный в себе парень с душой нараспашку – Италия у него в крови. — Тоже так хочу, — комментирует Коджиро, когда в фильме показывают, как друг главного героя ремонтирует старую бургерную, дабы сделать из неё новое кафе. — Будешь помогать мне стены красить и всякий хлам с барахолок таскать в мой ресторан, когда я его открою? Каору моргает, не отрывая виска от плеча Коджиро, на которое уложил голову. Не то чтобы желание Джо открыть ресторан для него новость – этот здоровяк в целом же поехал изучать искусство кулинарии в Италию ради исполнения своей мечты. Но выпуск Коджиро из колледжа уже близок, а о дальнейших планах речь между ними не заходила уже давненько… — Ты всё-таки хочешь пробовать? — в голосе Каору, вероятно, слишком очевидно слышится надежда, которую он пытается скрыть. Безуспешно. Ведь если Коджиро всерьёз… — Хочу, — кивает тот. — Родители обещали помочь, но… — он чуть наклоняет голову, ища встречи взгляда, — твоя помощь мне тоже понадобится, Каору. Собственное имя слетает с губ Коджиро с такой нежностью, что сердце Каору пропускает удар, а затем сладко-сладко щемит. Коджиро всегда произносит его с этим лёгким порыкиванием, от которого бросает в жар. — Нанялся я тебе, что ли, стены красить? — несмотря на прилив тепла к щекам, Каору закатывает глаза. — Помогу тем, в чём буду полезен, — таки неохотно бурчит, но уголки губ то и дело дёргаются в намёке на улыбку. — А платить мне будешь халявной карбонарой, понял? На это Джо заливисто хохочет, обнимая и стискивая его крепче. — Не вопрос, Вишенка! Мне же нужен постоянный дегустатор. Даже если и такой ворчливый дед... — Пусти, задушишь же, горилла! Пытаясь вырваться из действительно «медвежьих» объятий Коджиро, Каору вскоре перетекает вместе с ним в ещё более запутанное конечностями положение. Коджиро, кажется, вообще ничего не смущает – он только тянет Каору на себя, и в итоге они оказываются практически нос к носу. — Привет, — глупо улыбается Джо. Зрачки в его глазах расширены, радужка отливает терракотовым оттенком. Каору чувствует себя идиотом от ощущения собственного и чужого учащённого сердцебиения, прижимаясь к груди Коджиро в таком положении своей. — Чего-то умнее придумать не мог? — М-м, могу опробовать на тебе свой новый подка-… С тихим рыком Каору затыкает идиота поцелуем первый. Нет уж, этими «подкатами» он сыт по горло, так что предпочитает избежать очередного испанского стыда (вперемешку со смущением, но это, пожалуй, можно опустить) вот таким интересным способом. Коджиро отвечает сразу же, и его крупные лапищи скользят по телу Каору, заползают под футболку, посылая мурашки прямым прикосновением к коже. Стоит заметить, это впервые, когда они доходят до такого на трезвую голову. Невозможность оправдать (хотя бы самому себе) происходящее алкоголем малость пугает, потому Каору отстраняется первый, облизывая губы. Что-то в животе горячо щекочет, когда он замечает, как Коджиро машинально тянется за ним, чтобы продолжить начатое. — Коджи-… — Тш-ш, — на сей раз перебивают уже самого Каору, и от того, как нежно Джо касается губ большим пальцем, пробивает дрожью. Он аккуратно снимает его, Каору, очки, вызывая этим ещё один кульбит сердца – жест блядски многообещающий… — Просто не думай ни о чём, ладно? И Каору хочет поспорить. В нём поднимается буря протеста, грудь распирает возмущением, но… Коджиро целует его снова, отчего Каору довольно быстро забывает обо всём остальном. Он… податливее, чем ожидал. Тревожность, сковывающая грудную клетку и путающая мысли каким-то беспорядочным комком, внезапно слабеет, уступая место другому – тёплому, разгоняющему кровь по венам, посылающему искрящие импульсы к нервным окончаниям чувству. Это напоминает моменты, когда Каору начали сниться кошмары, и он звонил Коджиро посреди ночи. У них тогда только-только появились сотовые… «Не думать ни о чём» оказывается куда проще, чем и дальше накручивать себя. Ничего, на это у Каору ещё будет время – полным-полно бессонных ночей, наполненных всяким дерьмом в голове, когда Коджиро будет развлекаться с пылкими итальянками, или чем он там любит заниматься на досуге после пар? Сейчас Коджиро здесь. Сейчас Коджиро целует его, касается его, раздевает его, заставляет выгибаться и шепчет имя – его, Каору, имя. И ничего больше не имеет значения. — Мне остаться на ночь? — спрашивает Коджиро позже, пока его голова лежит у растёкшегося и взмокшего Каору на бедре. Губами он касается чувствительной внутренней части второго бедра, с другой стороны оглаживает горячей ладонью. Каору засматривается на контраст – смуглые горячие пальцы Коджиро на его бледной коже. Да, пожалуйста. Останься. Вообще никуда не уходи и не уезжай. Желательно никогда. — Твои тебя ждут, — отвечает Каору, отводя взгляд. Хмыкает напускно равнодушно. — И мои скоро вернутся. — М-м, блин… не хочу никуда уходить, — придурок уже внаглую бормочет, зарываясь ему, Каору, между ног, где после всего безобразия, которое они только что натворили, влажно, липко и грязно. И горячо – всё ещё очень горячо. Джо глубоко вдыхает, чем вызывает прилив жара к щекам Каору вместе с желанием отпихнуть его охреневшую морду. Это, собственно, Каору и делает. — Мерзость, у тебя всё лицо в… Коджиро, блять! Джо ржёт и кусает его за лобок, получая в ответ пинок и шипение. Извивания становятся лишь активнее, но настоящее раздражение, почему-то, не пробуждается. Дремлет где-то глубоко внутри, вместе со всеми остальными скверностями, прячущимися в Каору. Коджиро он, всё же, выпихивает, и уже на крыльце позволяет снова поцеловать себя. — Завтра заеду за тобой – и на скейт-площадку, да? — Пизда. — Каору, — на его угрюмость Джо реагирует с – о ужас – беспокойством и проницательной внимательностью во взгляде. Нет. Нет, не хватало ещё… — Я тебя уделаю, обезьянньи мозги, — ухмылку Каору почти давит. — Нам с Карлой есть над чем поработать, но она уже очень умная девочка. — Блять, как же крипово это звучит, — Коджиро фыркает, кажется, клюнув на крючок. — Ещё посмотрим, маньячелло, кто кого. После брофиста на прощание Джо уходит, а Каору возвращается к себе. Не включая нигде свет, открывает сёдзи, садится на пол и подкуривает сигарету. Темперированная клубника в шоколаде соблазнительно блестит в свете уличного фонаря и луны – сегодня, похоже, полнолуние. У Коджиро остаётся два семестра. Два долгих семестра, но он уже хорош в своём деле – Каору думает об этом, жуя клубнику. Открыть итальянский ресторанчик здесь, дома… Коджиро ведь всегда этого хотел. Возможно, стоило расспросить его о большем, обсудить подробнее, вместо того, чтобы трахаться, но… кажется, у них ещё будет время. Каору стряхивает пепел, пододвигая колени плотнее к себе. Липкая вязкая и холодная темнота в области солнечного сплетения ворочается, трепыхается – в ней появляется просвет. Они поговорят – когда-нибудь, да, поговорят. Когда-нибудь выяснят всё, что требует выяснения, когда-нибудь Каору научится высказывать вслух, словами через рот, свои собственные тревоги и сжирающие его изнутри мысли. Но сейчас Каору закусывает выкуренные сигареты клубникой в шоколаде и предпочитает заткнуть темноту в себе членом Коджиро. Забыться, закурить, заесть, запить, заиграться, зарыться головой в учёбу, программирование и каллиграфию – всё, лишь бы не выползать из «ракушки». Каору научится. Может быть, годам к двадцати шести? Коджиро в любом случае будет рядом – но этого Каору, пока что, конечно же, не знает.