корзинка с рогаликами

Скрип половиц на кухне нарушает тишину в унисон с шипящим чайником. Древесина здесь сырая и, местами, просевшая, а из окна беспощадно сквозит – дом достаточно старый и находится не в самом лучшем состоянии. Это не так уж удивительно, учитывая, что Микаса живёт одна, и в принципе получила возможность оставаться на Парадизе лишь благодаря покровительству Хистории. Леви мысленно прикидывает, за что ещё, кроме половиц и окна, следует взяться. Даже с тростью, прихрамывая и будучи калекой без нескольких пальцев и глаза, он может сгодиться на что-то, что требует мужской руки. Он ещё на многое способен. Не то чтобы Микаса не справляется сама – девчонка, так-то, ничуть не слабее его, а в некоторых вещах и вовсе сильнее, но даже самый сильный человек иногда нуждается в помощи и заботе. Леви знает об этом не понаслышке. — Будете печенье, капитан? — Леви. Микаса замирает на секунду. — Но… — Я больше не твой капитан, — он вообще ничей не капитан, но уточнять это вслух не видит смысла. — Просто зови меня по имени, эти хреновы формальности не имеют смысла. Микаса лишь отстранённо кивает. Она всё делает отстранённо, хоть уже и прошло несколько лет. Леви знает – просто так эта рана не затянется никогда. Она будет зиять внутри и пожирать все эмоции, все светлые чувства, свойственные человеку, живущему в уже, казалось бы, более мирное и безопасное время. Чай служил бы хорошим оправданием для молчания, если бы им требовалось это самое оправдание. Они молчат чаще, чем говорят. Леви в целом не знает, почему до сих пор остаётся здесь. Возможно, всё дело в том, что Габи и Фалько уже не нуждаются в нём, отправившись на уцелевшую после Гула Земли родину Оньянкопона для обучения в хорошей академии, а остальные сопляки, ровесники Микасы, уже и вовсе сами то и дело норовят позаботиться о нём, будто он… ах, да. Он и есть старый инвалид. Микаса, пожалуй, единственная, кто не воспринимает его в таком свете, хотя, возможно, причиной этого является их схожесть, и она бы не хотела, будучи на его месте, подобного отношения к себе. Леви ни в коем случае с соплячкой не нянчится, но позволяет себе мысль, что ей он действительно может быть нужен. Девчонка не в порядке, но она никогда уже и не будет. Как и, впрочем, он сам.

***

— Армин сказал вам присматривать за мной, верно? — спрашивает Микаса, когда он разбирается с оконной рамой. — Нет. — Тогда почему вы всё ещё здесь, Леви? Это прозвучало бы дерзко, даже грубо, если бы не перманентно уставший отрешённый тон. Леви отрывает взгляд от древесины и сталкивается с чужим. Микаса впервые смотрит на него в ответ, и её тёмно-серые глаза наконец-то выражают какую-то эмоцию. Недовольство. Что ж. Уже неплохо. Всего-то три месяца спустя. — Потому что от меня нет проку в Марли. Я списан со счетов как боец и разведчик, дипломатом хорошим не был никогда, — он переключает внимание обратно на окно. — На Парадизе нам нужно больше надёжных людей. — Я недостаточно надёжна? — Ты недостаточно стабильна, Микаса. Это, кажется, выбивает девчонку из колеи. Вряд ли кто-то, кроме него, так с ней разговаривает – те же Армин, Жан и даже Хистория смотрят на Микасу с этой тоскливой мягкостью, их речь ощутимо обходительна. К самому Леви относятся как к физическому калеке, к Микасе – как к калеке моральной. По сути, таковыми они оба и являются. Микаса поджимает губы и больше ничего не говорит. Позже, за кружкой чая, он сам поднимает эту тему: — Если тебе со мной тесно – я найду другое жильё. Она отвечает не сразу, некоторое время молчит. Леви знает, как раздражает девчонку, знает ещё с тех времён, когда мелкие засранцы свалились ему на голову, и Микаса, помимо Эрена, пожалуй, была самой проблемной. Сейчас в ней едва ли осталось столько злости, которую она раньше временами к нему испытывала. Но раздражение – тоже эмоция. Как и недовольство. — С вами вряд ли может быть тесно. Дом достаточно большой, а вы… — Микаса красноречиво окидывает его взглядом и умолкает вновь. Посыл понятен и так. Засранка. — Тц. Несмотря на внешний скептицизм, внутри Леви испытывает желание усмехнуться.

***

Армин и Энни впервые берут дочь на Парадиз, потому что не могут отменить важный дипломатический визит, а у Евы это второй день рождения, и пропускать его они, похоже, не хотят. А ещё… — Знакомься, Ева… это тётя Микаса, — Армин делит с дочерью абсолютно одинаковую улыбку, одинаковые голубые глаза и одинаковые светлые волосы. Только нос у мелкой в Энни, остальные черты всё это семейство, по большому счёту, делит на троих. Уголки губ Микасы слабо приподнимаются в ответ, а в её глазах Леви подмечает нежность. Такое же выражение лица у девчонки бывает, когда она общается с Имир, дочерью Хистории. Когда уже хоть кто-то из этих оболтусов заделает пацана? Леви на старости хотя бы будет кого гонять… После утренней дипломатической конференции молодёжь выбирается на пикник. Микаса возвращается оттуда в выпачканном травой платье и с запутанным в отросших волосах одуванчиком. Тот выбивается жёлтым пятном, отвлекая Леви даже больше, чем грязь на одежде. Наверняка кто-то из мелкотни вплёл. — Вечером нас ждёт ужин у Браусов и Никколо, — говорит она, звуча немного живее, нежели обычно. — Тогда снимай платье. Его нужно постирать, не пойдёшь же в грязном. Микаса послушно кивает, не возражая, и расшнуровывает завязки при нём. Леви даже не отворачивается, никак не реагирует, но ждёт чужую реакцию. Должно ведь до девчонки в какой-то момент дойти. Доходит. Микаса моргает, замирая, её пальцы чуть дёргаются, а бескровные, обычно, щёки трогает лёгкий румянец. Она смутилась собственной глупости, но Леви в какой-то степени даже рад, что Микаса чувствует себя рядом с ним спокойно и беспечно. Так и должно быть, соплячка этого заслуживает. Она неловко удаляется в свою комнату, а Леви спокойно дочитывает книгу. За ужином Микаса поддаётся уговорам отца Саши выпить вина – тот нахваливает алкоголь так, будто сам же топтал виноград да закатывал бочки. Молодёжь пьянеет быстро – вскоре Ева уже оказывается на руках у Леви, и тот замечает внимательный взгляд Энни. Даже выпив, она не теряет бдительности, и Леви может её понять, хотя он, конечно, никогда не был матерью. Никогда не был родителем и никогда им, вероятнее всего, не станет. Что должно случиться, чтобы это изменить, Леви даже не представляет. Единственное напоминание о том, что когда-то он мог на мгновение-другое задуматься о собственных детях, остаётся шрамом от стежков на его лице. — ...Да кому ты чешешь! — возмущается Конни на какое-то самодовольное заявление Жана. Леви не вслушивается, тоже пригубив вина. Он не любитель, да и не склонен к влиянию чужих уговоров, но, когда Армин поднимает бокал и говорит тост, в котором упоминает свою дочь… что-то не позволяет оставить горло сухим. После первого глотка пить дальше становится легче. На щеках Микасы вскоре вновь проступает румянец, и Леви думает о том, что он ей идёт. Как и синее платье, как и тёмные отросшие волосы, стекающие локонами на грудь. Молодая девчонка же, только двадцать пять исполнилось… а так рано себя похоронила, и продолжает хоронить который год. Ладно бы он. Уже старик, уже своё прожил и свою историю какой-никакой да любви имел… — Йе-ви! — булькает Ева у него на руках. — Леви, — поправляет он. — Йе-ви. — Леви, — Микаса, сидящая рядом, обращает на них внимание, тоже присоединяется к исправлению. — Ле-ви. — Йе-ви! — именинница тянется к ней. — Давай её мне. Обращение на «ты» уже привычно – всё же, они продолжительное время живут под одной крышей. Было бы странно, если бы Микаса и дальше «выкала» ему, когда они буквально пользуются одной уборной. Леви послушно передаёт ребёнка без лишних слов. У него всё равно получается управляться с малявкой немного неловко – неуклюже из-за непривычки и не то чтобы ласково, как это выходит у той же Микасы. В голове мелькает мысль – она станет хорошей матерью, если однажды захочет. Армин и Жан идут на перекур, Микаса присоединяется к ним, чтобы, вероятно, поговорить о чём-то с Армином. В отличие от этих оболтусов, она хотя бы не травит своё здоровье зловонными сигаретами. Леви вскоре тоже ловит себя на желании выйти на улицу – неплохо бы подышать свежим воздухом после нескольких часов застолья. Да, давненько он ничего не отмечал вот таким образом, без приплетённой политики и формальностей… кажется, последний раз был ещё при Эрвине, если не считать пьянки сопляков в Марли. В воздухе пахнет свежестью, что бывает перед дождём, немного прохладно. Луна уже горит достаточно ярко, а на улице, в целом, довольно тихо, не считая переговорок молодёжи. Они стоят чуть поодаль главного входа в помещение на территории семейства Браусов, которое Никколо использует как свой ресторан. Сюда, насколько Леви знает, часто заезжают лица весьма высокого ранга – что по меркам Парадиза, что в целом. Именно ресторан Никколо выбирают для всяких «неформальных» встреч и переговоров и Армин, прибывая из Марли, и даже сама королева. Хистория в принципе часто наведывает их – что Браусов, что Леви и Микасу. Похоже, чувствует себя ответственной. Оперевшись о свою трость, Леви краем глаза замечает немного резкое движение со стороны своих бывших кадетов. Это происходит на чистых рефлексах привычки со времён не самой благополучной жизни в Подземном Городе и службы в военной силовой структуре. Жан накидывает на плечи Микасы свой пиджак, а та отшатывается от него как от огня. Прядь удлинённой чёлки спадает ей на лицо, глаза распахнуты чуть шире, и Жан, сконфуженный реакцией подруги, отстраняется. Леви тихо выдыхает, внезапно ощущая лёгкую досаду. Жан действует неправильно. С ней нужно по-другому, иначе. Микаса не оценит неуклюжих поползновений и попытки приобнять, скрытой набрасыванием пиджака, особенно если происходит это на пьяную голову. Будто бы найдя в нём причину уйти от неловкости, Микаса вскоре отходит от Жана и Армина. Леви не то чтобы против стать этой самой причиной. Надо было бы – и сам позвал, делая вид, что чего-то хочет. — Время позднее. Им бы детей укладывать, а не пыхтеть тут всякой дрянью… — бормочет он в своём привычном ворчливом тоне. Микаса кивает и тихо хмыкает в ответ: — Думаю, нам тоже уже пора. Леви с ней, в принципе, согласен. Попрощавшись с Браусами, Никколо и остальными ребятами, они направляются домой. Алкоголь не особо берёт Леви, и, честно говоря, он думал, что дело в аккермановской крови, но Микаса, делящая её с ним, явно немного пьяна. Со своей лошади, конечно, не валится, но расседлать ту, когда они добираются домой, может не так ловко, как обычно. Леви наблюдает за тем, как пальцы Микасы путаются в затянутых ремнях седла, тянется помочь. Она молча позволяет, отводя взгляд. — Не тошнит? — интересуется он у девчонки. Ханджи, перепив, если приходилось ехать на лошади, всегда потом блевала под ближайшим кустом, как только останавливались. Микаса же лишь качает головой, а затем, посмотрев на него, делает то, чего Леви совершенно не ожидает. Он даже не успевает среагировать, когда девчонка наклоняется и касается его губ своими. Движение резкое, перепуганное и неумелое, её губы куда мягче собственных, рассеченных шрамом. Леви и позабыл уже, каково это – ощущать такие прикосновения, особенно от молодой девушки. Последняя, с кем он мог себе такое позволить, была уже взрослой женщиной, и… в целом, не то чтобы Леви сейчас позволяет. Но и Микаса разрешения не спрашивает. Она действует словно дикая кошка – сначала касается коротко, практически сразу же отстраняется, пробует, отслеживает реакцию, но при этом будто сама же боится. Леви не знает, как на такое следует реагировать, чтобы не сделать девчонке больно своей грубостью, так и рвущейся на язык – он, выращенный в Подземном Городе, не привык фильтровать речь, нередко прибегая и к крепкому словцу, но сейчас впервые, пожалуй, чувствует себя растерянно. В самом деле – растерялся, будто мальчишка, и не важно, что лишь на долю секунды. Этого Микасе, с её-то реакцией, хватает, чтобы повторить прикосновение. Поцелуем это назвать сложно, слишком сухо, слишком неуклюже, просто мазок губ о губы. Леви, наконец, находит в себе силы прервать эту глупость, хотя даже она, незатейливая и почти детская, оседает задавленным желанием поддаться и забыться. Тем самым, которым он уже не единожды пользовался, только вот… обстоятельства были другими и не включали в себя такую разницу в возрасте и моральную травмированность. Обоих сторон, по крайней мере. — Ты перебрала. — Да. Микаса даже не отрицает, но и не отстраняется. Смотрит на него сверху вниз – в росте разница тоже присутствует, причём приличная. Если бы Леви заботили такие вещи, он бы наверняка подумал, что со стороны они уж точно сейчас выглядят комично. — Ложись спать, Микаса, — говорит устало, стараясь не думать о девичьем тёплом дыхании, оседающим на собственной щеке. — Я просто никогда… — она осекается, и Леви внезапно понимает, что соплячка пытается ему, какого-то хрена, откровенно поведать. Она попросту никогда не целовалась. Единственный раз… что ж, всё, что Леви знал о поцелуе Микасы с Эреном перед смертью засранца, он знает не по своей воле. А ведь действительно. Похоже, кроме того раза, когда ей пришлось убить любимого человека собственными руками, Микаса не знала иного подобного контакта с мужчинами. Эта молодёжь… в его время в казармах трахались направо и налево. Да Леви и сам никогда святым не был… Но, блять… захотелось девчонке узнать, взыграли гормоны – так чем ей Кирштейн, уже который год подбивающий клинья, не угодил? Леви почти задаёт вопрос вслух, но успевает прикусить язык. — Я не хочу… давать кому-то надежду. Я никого никогда не полюблю, — шепчет Микаса, уткнувшись глазами куда-то в его рубашку. — И ты никого никогда не полюбишь. — Несёшь пьяную чушь. — Я знаю, — голос её подводит, когда она поднимает взгляд, — что ты тоже. Боль никогда не отпустит и никакое время не вылечит. Легче не станет, ведь так? Леви сжимает челюсти, желваки играют под острыми скулами. Хочется хорошенько встряхнуть её, пьяную глупую малолетнюю дуру, но это не поможет. Микаса и трезвая упрямее ослицы, а сейчас – так и подавно. Потому Леви делает единственное, что может – говорит правду: — Не станет, — затем перехватывает её руку своей искалеченной ладонью, сжимает крепче. В жесте этом ни намёка на нежность, в хриплом голосе ни ноты жалости. — Теперь можешь пойти и похоронить себя заживо в этом сраном шарфе. Давай, ты ведь только и ждёшь, чтобы найти причину. — У меня достаточно причин, — внезапно живо взбрыкивается девчонка, и в глазах её что-то загорается. Почти полыхает. Она смотрит прямо, не разрывая зрительного контакта. — Как и у тебя. Но ты сейчас здесь… и я тоже, — Микаса дёргает рукой, прижимая его тыльную сторону ладони к своей груди. — Я хотела просто… Леви знает, чего она хотела. Леви и сам зачастую прибегал к этому ранее. — Почувствовать себя живой, — понимающе хмыкает. — Искалеченный старый сухарь – не лучший помощник в этом, Микаса. На это девчонка фыркает – щёки всё ещё поддеты приливом крови, то ли от стыда, то ли от остатков невыветрившегося алкоголя. — Тогда можешь тоже похоронить себя в своих шрамах и литрах чая, — почти выплёвывает она ему в лицо хрипло. — И кому от этого будет легче? Микаса вновь близко, от неё пахнет вином. Леви прикрывает веки, когда соплячка касается его щеки кончиком носа, вновь напрягается. Он, всё же, не железный. Легче никому не станет. Ни от чего. Их губы встречаются на этот раз иначе – резче, порывистее, потому что теперь Леви, перехватив лицо Микасы за подбородок, перехватывает также и всю инициативу. Грубовато давит большим пальцем на челюсть, заставляя приоткрыть рот, поворачивает голову чуть набок. Девчонка же, в свою очередь, упирается ладонями в его плечи и то ли пытается отпихнуть, то ли притянуть, судя по тому, как впивается в них пальцами – Леви, в общем-то, плевать. Сама же начала. И наверняка пожалеет. Они оба пожалеют – Леви уверен. Но это уже, в любом случае, будет проблемой завтрашнего дня.