Запрос на искренность

***

²⁵·⁰²·²⁵

***

Местность тонула в глухой, давящей тишине, лишь далёкий шум печей, которые люди топили в попытке хоть как-нибудь согреть дом изнутри. Это была не та уютная зимняя тишина, которую любят романтики и о которой читают глупые девочки в своих книжках, а удушающая, гнилая пустота, когда кажется, что всё вокруг умерло, а встретить живого человека можно почти так-же редко, как и счастливого. Черное небо висело над улицами, разорванное грязно-жёлтыми огнями редких фонарей, которые рассыпались мутными бликами на засыпанном снегом асфальте. Фонари часто тухли сами по себе или мигали, ведь чинить их совсем никто не собирался. Может поэтому женщины и дети так боялись ночей даже летом, мало ли, кто может оказаться за очередным черным силуэтом дерева, обсыпанного горькими и дикими орешками, посаженными слишком давно, чтоб о них заботились. Этот снег был далеко не белым. Грязь, слякоть, песок и машинное масло превратили его в вязкую мерзость, похожую на запёкшуюся кровь или, по меньшей мере, чей-то понос, которым покрыли весь город. В воздухе пахло промёрзшим бетоном, гарью от машин и сигаретами, которые курили те, кто всё ещё бродил по этим улицам. Кошля не чувствовал холода. Он стоял на перекрёстке, тяжело дыша, вцепившись в воротник своей куртки. Пальцы болели от холода и отсутствия перчаток, а холодные карманы и вовсе не помогали. Красные дрожащие пальцы едва ли чувствовали ткань под собой, сосредоточенные лишь на том, что даже каждое движение косточек под плотью отдавалось болью. Сигарета в его пальцах дымилась, догоревшая уже до фильтра, но он не замечал этого. Пальцы не слушались, дыхание было тёплым и затхлым от спирта. Он не мог вспомнить, как допил последнюю бутылку, но знал, что где-то дома у его приятеля осталась ещё одна, недопитая. Его шатало. Ноги, казалось, буд-то бы иногда отключались. Он их чувствовал, но мог ли управлять — порой действительно становилось вопросом. Каждый шаг был мучением: земля под ногами то проваливалась, то взлетала вверх, как будто он шёл по вздыбленному льду. В глубоких зимних сугробах, зимних лужах и дырах земли даже здоровый и адекватный человек порой мог сломать ногу или, хотя бы, не заметив очередной кусок льда упасть, распластавшись по поверхности и больно ударившись копчиком. Мир вокруг растекался размытыми тенями, и фонари казались то далекими, как звезды, то вдруг вспыхивали прямо перед глазами, будто врезались в его лицо. Если бы это ещё помогало ему увидеть хоть что-то. Пьяные мысли путались таким диким вихрем, а конечности то и дело действовать идти против его воли. Даже пальцы за последние четыре минуты успели минимум два раза уронить сигарету, хотя он не считал. Поэтому бесконечные шаги куда-то по округам их улиц и чужих домов не прекращались, хотя и становились всё тяжелее и тяжелее. Он знал, что ему некуда идти. Дом? Там хуже, чем на улице. Там давит потолок, там стены пахнут чужими голосами, там тесно от непонятных взглядов, от раздражённых слов, от несказанных вещей, которые уже давно должны были быть сказаны. Там нельзя просто молчать, нельзя просто лечь и уйти в себя. Его глупая тётка опять начнет лекцию о том, какой позор у них вырос и что мальчики всегда были разочарованием её жизни, а потом начнёт вспоминать своих бывших мужей, а потом и мама присоединиться...нет. Туда он не пойдёт. Пока не почувствует, что вот-вот упадёт замертво от холода. Все люди бывали порой невыносимы и он это превосходно знал, запомнил по пути своего взросления, когда понятие ненависти и презрения становились ему всё более и более родными. На улице было проще. Здесь можно было просто стоять, чувствуя, как неприятное тепло после выпитого растекается внутри тебя, как алкоголь пульсирует в венах, делая движения медленными и ватными. Можно было оставаться незаметным и ненужным. В голове шумело. Виски сдавливала тупая боль — не та, что приходит от удара, а та, что разрастается изнутри, разъедая череп, медленно, методично. Та, что обязательно аукнется ему утром в виде мигрени. Он закинул голову назад, выдыхая дым в небо, и ему показалось, что этот дым — всё, что у него осталось. А голова была настолько тяжёлой, что он почти перегнулся назад, неспособный ровно держать спину после выпитого спиртного. Далеко, на другой стороне улицы, прошли какие-то люди, смеясь. Парни, кажется, очередные ублюдки с их улиц. Судя по несломанным голосам и гадкому хохоту — какие-то дети. Их смех резанул по слуху, как наждак, как издёвка. Кошля скрипнул зубами, опустил взгляд, пытаясь снова поймать равновесие, вопреки животной агрессии, спровоцированной лишь его алкогольным опьянением и раздражающим фактором. Снег похрустывал под подошвами, хрустел противно, будто кости под давлением. Он сделал пару шагов, потом ещё. Ощущение, что ты идёшь не по земле, а по чему-то безобразному, липкому и непонятному, который вот-вот затянет тебя обратно в себя. Шаги были неровные, медленные и рваные. Он лишь пытался не упасть. Кошле хотелось закурить ещё, но пальцы не могли нормально сжать сигарету. Пришлось долго ковыряться в карманах, пока он, наконец, не достал новую, с трудом зажав её во рту. Огонёк зажигалки дрожал, ветер чуть не вырывал его, но в конце концов дым снова наполнил лёгкие. Пока воздух не прорвал голос, почти писклявый, с шепелявостью, прорезающей ему уши до неприятного горького чувства внутри. Он не любил людей с дефектами речи. Ненавидел...сам в детстве картавил, пока его мать это не задолбало окончательно и пока она не отдала ему логопеду — лишь бы Егор перестал выговаривать "р" как последний юродивый. — Ты чего тут? Он не сразу сообразил, откуда он раздался. Поднял мутный взгляд и увидел её — девчонку, чье имя он с пьяну даже не сразу вспомнил. Хотя, кажется, раньше знал наизусть. Стояла рядом, немного нахмурившись, глаза чуть прищурены. Сразу было понятно — оценивает его. А он был далеко не в том состоянии, чтоб получить хорошую оценку. Кошля попытался собраться, выпрямиться, но алкоголь всё ещё держал его в своих цепях. Поэтому после секунды ровной осанки он опять сгорбился, даже не уделив этому внимания. Спина сложилась сама собой. — Гуляю, — пробормотал он, лениво моргая, почти с трудом, и снова делая затяжку, едва ли чувствуя её. — Один? Она сказала это так, будто сама не знала, почему спрашивает. Хотя для девушки, гуляющей опасной ночью самой, вопрос был почти высшим уровнем идиотизма, по его мнению. Шла бы себе и дальше, коза... — А ты с кем-то? Что-то не вижу — ухмыльнулся он, не сколько из-за юмора, сколько уже по привычке, пытаясь казаться собраннее и доминантнее чем было на самом деле , бросая на неё туманный взгляд. Наташа вздохнула, но не ушла. Она что-то хотела сказать, но вместо этого просто посмотрела на него долго, внимательно, как будто пыталась разобраться, что у него внутри. Невооружённым глазом видно было как он шатается, как его голос стал более гортанным, а слова медленными и порой даже не совсем правильно сказанными. Когда ты пьян — грамматика это последнее, что играет роль. Он отвёл взгляд. Было противно. Противно, что кто-то видит его таким. Кошля не был ангелом от слова совсем, но какое-то понятие совести у него по-прежнему было, уж мама так воспитала. Парень всё ещё стыдился, вспоминая, какой позор иногда творит, прекрасно осознавая свои действия. Ветер подул сильнее, и на мгновение он поморщился, ведь кожа и без того была опалена холодом. Было больно из-за минусовой температуры, щёки были красные, а нос и без того скапливал на кончике капельки какой-то жидкости. Соплей что-ли? Наташа стоит рядом. Не прямо перед ним, но и не на безопасном расстоянии. Руки в карманах пуховики, а лицо напряжённое, между бровей даже образовалась небольшая щербинка — складочка кожи, намекающая на недовольство на её лице. Она смотрит на него. И ему это не нравится. Его мама смотрит как-то так-же, правда от матери он хотя бы терпит это из принципа. Ведь мама выдавила его из себя...а эта наглая тёлка ему никто. — Чё уставилась? — голос хриплый, пропитанный дымом и усталостью. Он выпускает дым вбок, но часть всё равно попадает в её сторону. Она не отвечает. Он видит, как уголок её губ дёрнулся, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. Наташа могла бы пытаться ответить ему, звучать уверенно, серьёзно и умно. Но немой страх оказался сильнее, заставив её неловко мямлить. — Пришла поглядеть, как я тут, да? — он выпалил, но в его тоне голоса нет ничего хорошего. — Ждёшь, когда я рожу начну в снег макать? Она продолжает молчать, и это раздражает. Больше, чем если бы она начала что-то говорить. Она лишь увидела его в окне своего дома, даже не поверила что это он — но вышла убедиться. Может ей даже хотелось, чтоб он пришёл к ней...в конце концов, он ведь стоял прямо под её забором. Конечно же Наташа хотела, чтобы он был её принцем, пришедшим к ней домой поздним вечером. — Ой, молчит, — он делает ещё одну затяжку, кидает окурок под ноги, но попадает в лужу рядом. Лужа даже не из воды, лишь из льда, поэтому окурок с беззвучным тупым ударом отлетает от поверхности земли, отпружинивая куда-то в сторону, к куче грязи и снега в стороне — Ну-ну. Он делает шаг к ней, особенно сильно отталкиваясь пятками от пола, конечности слушаться не хотели совсем. Всё тело ватное, ноги будто чужие, но он всё равно идёт. Подступает ближе. Слишком близко. Ударяясь своей грудью в её, так, как делают все парни с их района. Показывая доминирование и агрессию. — Смотри-ка, переживает, — он говорит это нарочито грубо, но слова выходят немного с хрипотцой. Слишком устало, чтобы по-настоящему издеваться. — А ну давай, скажи мне чё-нибудь хорошее. Чё, пожалеешь меня? Или скажешь, что я конченый? Она чуть шевельнулась, как будто хотела отойти, но остановилась. — Ну? — он прищуривается. Глаза чуть покрасневшие, но не от слёз — просто алкоголь. — Чё молчишь? Не знаешь, зачем пришла? — Увидела тебя в окне, решила, вдруг не ты. Вот и захотела проверить... — промямлила себе под нос девочка, неловко пожав плечами. Тишина. Только звук машин где-то далеко, только дыхание, парящее в холодном воздухе. А потом он делает что-то, сам того не осознавая. Просто тянет руки вперёд и берёт её за плечи. Сжимая ладонями, не позволяя отодвинуться. Чуть сильнее, чем надо. Не больно. Но жёстко. Чувствует под пальцами холод её кожи. Видит, как ресницы чуть дрогнули. И замирает. Потому что теперь весь мир сужается до её лица. До того, что он там сейчас увидит. Лицо Егора остановилось совсем рядом, так близко, что носы почти соприкасались. Она сначала хотела пойти ему навстречу, даже почти прикрыла глаза...но когда он замер, она всё поняла. Он лишь издевался над ней, поэтому сглатывая неприятный ком в горле, Наташа прошептала, буквально выдыхая белый клуб дыма в его хищную, пьяную улыбку, показавшуюся на его роже. — Ты поиздеваться решил?...Самый крутой что-ли? — она прошептала, сама не понимая, почему было так обидно. Потому что так шутят чтоб унизить её или потому что он правда не поцеловал? Кошля слегка отстранился, закинув одну руку вокруг её шеи. Конечность была довольно длинная, чтоб взять её почти как задира — держа на сгибе локтя. Гадкий смех, воняющий алкоголем и перегаром, смешанным с табаком и ещё чем-то. Она почти поморщилась...может хорошо, что он её не поцеловал? Была возможность, что она бы вырвала сразу же после поцелуя или, ещё хуже — во время. — Шучу, шучу, лявра тупая. Егор, сам едва стоя на ногах от алкоголя, в какой-то момент слегка склонился в бок. Сначала ей показалось, что он просто готов упасть. Но нет. Лицо его оказалось слишком быстро близко к её, быстрее, чем она успела понял. Его губы накрыли её в грубом поцелуе, не том, о котором она расскажет подругам и не том, о котором она мечтала. Неприятный вкус, сухость рта и липкие ощущения от его гадких слов врезались во все её рецепторы. Он, как на зло, не торопился, то ли из-за того, что был пьяным, то ли манера у него была такая. Целовал медленно, но глубоко, одной рукой даже взяв её за челюсть и не давая отпихнуться, насильно целуя. Его левый большой палец протиснулся ей в рот, уложившись между её зубами сбоку, за щекой, держа её челюсть открытой. Буд-то он знал, что она не хочет этого. А Наташа от шока даже не сообразила сомкнуть зубы или ещё что-то подобное — просто стояла, почти не реагируя и никак не отвечая, чувствуя мерзкий вкус его слюны во рту. Не лучший её первый поцелуй с ним, настолько разочаровывающий, что она замужмурилась, лишь надеясь, что момент закончится как можно быстрее. Она чувствовала себя грязной, мерзкой и гадкой — особенно ощущая, как его язык толкается к её, а она, как дура, лишь инстинктивно отвечала ему, буд-то это могло бы ускорить процесс. В какой-то момент он, наконец, оторвал свои сухие губы от её, а из-за растущего расстояния между языками потянулась небольшая ниточка слюны, ломаясь где-то через секунду. Наташа, всё ещё морщась и сразу отвернувшись, вытерла рот тыльной стороной ладони, но он даже не отпускал её, по-прежнему прижимая рукой в наглую к себе, буквально держа в охапку за шею и плечи, сжимая правой рукой пуховик до скрипа материалов. — Ты вообще рот чистил? — девушка почти закашлялась под смех Егора, а он лишь прижался челюстью к её виску, почти ударившись, грубо и не контролируя движения. — Надо было? Было ясно, что он шутил, но всё же вкус, оставшийся в её рту, подтверждал его слова. Парень не был чистюлей, оставив на её языке не только свою зловонную слюну, но и горький привкус выпитого дешёвого спиртного и вонючих сигарет.

***

***