Энуэмент

      Кафе, куда мистер и миссис Кеннеди ходили на завтраки, когда Мишель было лень готовить, но не лень было краситься, так и стояло неподалёку от его квартиры. Как бы в крайнюю их встречу благоверная ни кривила линии рта при упоминании заведения, где официанты их знали семейной парой, но утром девятого сентября Леон перешёл порог «Прованса», чтоб за чашкой кофе обсудить условия их развода.              По привычке взгляд стрельнул в сторону столика у окна — разумеется, любимого столика Мишель.              За ним было пусто, и только официантка, на поднос складывающая грязные чашки, вилась рядом.               Прищур сам напряг глаза, пока Кеннеди оглядывался по сторонам. Ушла? Возможно — жёнушка не из тех, кто обладал особым терпением, а после того, как её любовь, явив другую сторону медали, сменилась ненавистью, удивительно, если Мишель и вовсе пыталась его ждать.              Леон не сразу понял, стоило ли радоваться или печалиться.              И, зал «Прованса» просканировав и найдя Мишель с Шенкаром за столиком у дальней стены, тоже не понял, хорошо или плохо, что жёнушка, час убив на ожидание, сидела и в маленьком зеркальце красила губы.              Леон понял только то, что в жизни не видел, чтоб она из дома вышла без какой-то косметики на губах.              Кажется, за окном мог развернуться апокалипсис, — какой-нибудь новый пиздец разряда Раккун-Сити или того хуже — но Мишель бы не умчала в эвакуацию, если б не прошлась по губам помадой.              Видимо, расчёт был на то, что её — такую красивую — просто будет жалко убивать.              Расчёт работал безотказно, и этим Кеннеди только и утешался — что не был виноват, раз на Мишель — на голову свою — запал года три назад.              Леон, хмыкающий невесело, привлекательность супруги под сомнение не ставил — ни сейчас, ни когда-либо в далёком прошлом. И, скорее всего, в далёком будущем с Мишель тоже кому-то будет сложновато соперничать; слишком уж хороша — хоть с накрашенными губами и в платье по фигуре, хоть с растрёпанными волосами и домашней растянутой футболке, но супруга цепляла взгляд сама по себе.              Леон это знал. Лучше многих знал.              Лучше всех знал.              Шенкар с места подскочил, словно под ним разжалась пружина. Не дотягивающийся Леону до плеча, адвокат очки на крючковатом носу поправил с блеющим:              — Доброе утро, мистер Кеннеди, — и руку протянул.              Леон, с Мишель — а точнее, её адвокатом — встречающийся уже раз восьмой, успел запомнить, что у Шенкара неприятным образом потели ладони.              — Доброе, — ограничился тем, что, к столику подходя, кивнул, и на диванчик напротив супруги присел.              Карие глаза Мишель из-под опахала ресниц по Кеннеди скользнули так, что под кожей всё начало чесаться.       Лицо супруги не забылось вопреки тому, что с тринадцатого июля она в их квартире не появлялась. Не получалось забыть, когда каждая их встреча в компании Шенкара смахивала слой пыли с воспоминаний о том, как подходила к Кеннеди, любившего большим пальцем гладить по её скуле.              На мгновение Леон понял, почему он вообще связался с ней. Мишель… эффектная. Яркая, как сверхновая звезда на ночном небе.              — Вот, мистер Кеннеди, — над ухом блеял Шенкар, по столу раскладывающий документы по разделу имущества, которые Кеннеди уже откровенно остопиздели. — Пожалуйста, ознакомьтесь…              Язык ткнулся кончиком в нёбо, только б глаза не закатились.              Будто бы там, в этих бумажках, есть что-то, что в корне меняло судьбу их с Мишель брака, держащегося на волоске и добром слове сразу.              Вряд ли. Так и какой смысл снова вычитывать ворох бесполезной макулатуры?              Но Шенкар, листы перед Леоном раскладывая, с гнусавостью прогудел ответ на его неозвученный вопрос:              — …После крайней встречи, мы с мисс Лафар внесли некие поправки…              Челюсти поджались с новой силой, в полости рта хороня выразительную усмешку — мисс Лафар, блять…              Мишель с девичьей фамилии своей чуть улыбнулась, чтоб арку Купидона получше прокрасить помадой — а Леону выдох, с каким она кожу губ натянула, точно зазубренным ножом пробил барабанную перепонку на левом ухе.              Лезвие застряло в районе мозжечка.              Он едва ли слушал Шенкара, какие там изменения претерпел их бракоразводный договор.              Только странным образом от жара в груди поледенел голос, когда он искусанным языком, перебивая, оттолкнулся от зубов:              — Ваша клиентка будет мисс Лафар, когда я подпишу эти документы, — и тон не познал оттепели, даже когда на плечах Леона тяжестью осел взгляд Мишель:              — А до той поры — она миссис Кеннеди.              Зеркальце в руке супруги с хлопком закрылось настолько выразительно, что всякие слова и прочие язвительные комментарии стали лишними.              Леон не нашёл причины, чтоб не взглянуть на Мишель.              Красиво накрашенные губы, на каких любая помада Кеннеди была любимым десертом, поджались в прямой линии с арктическим холодом — чудом только остатки её кофе не превратились в кубики льда с гущей колумбийской арабики.              Голосок Мишель в уши лился мёдом, которым всё — даже полные яда плевки будущей бывшей — казалось сладкой патокой:              — Я предлагаю тебе не оттягивать неизбежное. В конце концов… — звук приторной интонации одновременно противен был и нужен, как воздух. — Это в твоих же интересах. Чем скорее мы разведёмся — тем быстрее ты найдёшь себе другую миссис Кеннеди.              Ресницы Мишель, прямые и острые — как иглы. Как темперамент, который искрил подожжённой серой и в глазах недобрым огоньком играл:              — И, думаю, она уже не будет такой дурой — или как ты там меня называл?              Леон челюсти оставалось поджать, чтоб спичку не потушить в канистре с керосином; уж тут-то Мишель была права — такую ревнивую истеричку, как она, ещё надо поискать.              Язык кусая, Кеннеди искал хоть одну уважительную причину, чтоб попросту не смять каждый из листочков договора о разделе имущества.              — Намекаешь на кого?              Конечно, Мишель намекала — это понятно становилось и по лицу её, и по интонации, какой местоимение подчеркивала, как красной пастой. И, по-хорошему, Леону это всё — от выражения лица до тона супруги — стоило бы проигнорировать. Прикинуться, что не понял, не услышал, не счёл чем-то, что заслуживало внимания.              Иными словами — стоило бы быть умнее.              Но он пасанул, уступая — как блядский джентльмен — Мишель возможность нового хода.              И жёнушка возможностью воспользовалась:              — Откуда мне знать?              В карты она играла откровенно хреново, — Леон сам в этом как-то раз убедился, когда со скуки решил с ней сыграть раз-другой, конечно, не на интерес, и уже после трёх конов Мишель сидела, свободной рукой придерживая обнажённую грудь, — это был факт.              Зато вот на нервах играла так, как Паганини на скрипке своей не капризничал.              Руки на груди скрестила, и с перекатом плеч до лица Мишель дошла и волна, что брови подкинула в притворстве:              — Я не разбираюсь в полчище твоих шлюх, чтоб намекать на кого-то конкретного.              Блефовала — но так хреново, что у Кеннеди губы не могли не изогнуться в усмешке.              Блефовала — но так хорошо, что у Кеннеди не получилось не повестись.              — Если ты забыла — я напомню, Мишель, — Леон за собой обычно не наблюдал беспричинного дёргания конечностями, но левая рука с обручальным кольцом взмыла над столом. — Я однолюб.              Жёнушка в руках оружия, помимо кухонного ножа, не держала никогда, но выпадом профессионального фехтовальщика спарировала:              — Да, я догадалась, — и снова всей собой — от выражения лица до тона голоса — его слова вывернула швами наружу: — Что ты из тех, у кого любовь до гроба. Особенно с теми, кто был до меня.              Кеннеди себя переоценил — вопреки уверенности в собственных нервишках, колено под столом начало вверх-вниз ходить.              Вдох. Выдох. Попытка призвать себя к спокойству обречена была на провал с самого начала, с самого того момента, как Мишель открыла рот.              Леон не знал, что с выражением лица творилось, но по подвякиваниям Шенкара, какой мялся и на диванчике ёрзал, понимал — «доброжелательным» его взгляд назвать получилось бы с большой натяжкой:              — Мистер Кеннеди, пожалуйста, — проблеял адвокат, шелестя разложенными бумажками. — Мы с мисс Лафар внесли правки в третий пункт. Ознакомьтесь, пожалуйста, и если вас устраивает…              Только чудом у Кеннеди зубы не рассыпались в богатую кальцием муку; снова, блять, мисс Лафар…              Она, что, по полсотне доплачивала всякий раз, когда её по старой фамилии звали?              За попытку склоку потушить между двумя — все ещё — супругами Шенкару стоило бы вручить орден за доблесть — такой, какой у Леона ещё со времен учёбы в полицейской академии пылился где-то в потёмках рабочего секретера.              Но у жёнушки в глазах будто нефтяные баррели горели, когда она одновременно нежным и воинственным движением подбородок выставила перед собой, на бракоразводные документы в руках Леона.              Мол, «давай-давай, читай. И попробуй только не подписать — всю кровь тебе выпью, все остатки».              Будущую бывшую хотелось придушить. Чуть ли не до дрожи хотелось — не то от стервозности жёнушки, не то от банальной тоски по чувству тонкой шеи в руке, что сонной артерией дрожала и азбукой Морзе по пальцам Леона отбивала каждый слог его имени.              Ле-он; на «ле» — вдох и дрожь приоткрытых губ, на «он» — выдох и закатившиеся от удовольствия глаза.              Ле-он; на «ле» — вдох и дрожь дёргающегося колена, на «он» — выдох и опущенные на бумаги глаза…

***

      …Первый раз Кеннеди эти документы восемнадцатого июля увидел, но едва ли стал их читать.              На шестой день от крикливого, истеричного ухода Мишель из их дома Леон, двигающийся на инерции, живущий на автомате, в ресторан по одному звонку супруги полетел так, что схлопотал аж два штрафа — за превышение скорости на шестнадцать миль в час и проезд на красный сигнал светофора.              Помимо трех сотен долларов тогда Кеннеди потерял ещё и надежду на возвращение супруги в их квартиру — ибо за столиком «Маяка» Мишель уже сидела с адвокатом, больше напоминающим ожившую карикатуру на коротких ножках, и документом, которому не хватало только подписи Леона, чтоб вступить в силу.              Кеннеди тогда впервые вышел из себя на людях; едва на глаза попалось слово «развод», он документы разорвал, не дочитывая.              «Маяк», полный посетителей, оглядывался на Леона, когда он, голоса собственного не узнавая, прорычал:              — Я, блять, в жизни не дам тебе этот развод, — и словом, которого слышать не хотел, которого не хотел произносить, у самого себя последний воздух из лёгких выкрал, заместо того оставляя под рёбрами гнев:              — Хочешь разойтись — нанимай киллера, а не адвоката.              В спину ему от Мишель, которая чудом не разбила о голову Кеннеди фарфоровой тарелки, полетели взгляды злые и слова, от каких потолок ресторана дрожал с риском обвалиться.              Слов жёнушки Леон не запомнил; в висках отдавало только собственными мыслями.              Никакого развода. Никакого развода. Никакого развода…              

***

             …Пятьдесят три дня — от первого до крайнего документа о разводе, а у Кеннеди не поменялось нихрена. Желание каждый из листочков, где мелким шрифтом были напечатаны тонкости деления имущества, пустить в шредер мутировало в потребность.              Леон едва ли мог — и хотел — искать против того антидот.              В один августовский день, когда мозги плавились от жары и удушливых духов Мишель, Кеннеди, читая очередной исправленный договор между строк, задумался — на кой чёрт он вообще из раза в раз приходил на эти встречи?              Его мнение не менялось, позиция будущей бывшей супруги тоже оставалась неизменной.              Так и в чём тогда был смысл, если она развода ждала сильнее, чем собственного дня рождения, а Леон костями думал лечь, чтоб этот день не настал?              Возможно, за три года Мишель неустанными психозами по поводу и без смогла его пристрастить к мазохизму, и Кеннеди теперь, как заядлый наркоман, без очередного обмена язвительными репликами не мог прожить недели. А, может, это был единственный способ видеться с супругой — даже если на встречах, где их трое было, Леон едва ли мог рассмотреть лицо Мишель более пяти секунд.              Он не знал. Ни в чём уже не мог быть уверен, кроме одного: что восемнадцатого июля, что девятого сентября документы, составленные Шенкаром, так и просились быть разорванными.              И дело было вовсе не в тонкостях, расписанных в третьем, двенадцатом или девяносто пятом пункте…              

***

             …Интереса ради со смешком, который горло лапой медведя Гризли изнутри полосовал, но Кеннеди глаза всё-таки опустил в страницы. Пролистал бумаги до нужного пункта и, чувствуя, как в ехидстве сам по себе вверх по лицу пополз уголок губ, пробежался глазами по строчкам…              Прочитанное в мозгу не отложилось. Леон перечитал ещё раз.              И ещё раз.              И ещё.              Ещё.              Усмешка на перекошенном лице замерла так, что Мишель — на правах ещё-супруги — стоило ахать и в спешке набирать скорую, в трубку орать про приступ инсульта.              — Это как ещё понять?              Леон тона своего не узнал; словно ему гортань вырезали и в горло впаяли полую металлическую трубку.              Ответом послужили только моргания глаз Шенкара, которые ресницами царапали толстые стёкла очков, и выдох жёнушки, что внимание с кутикулы ногтей переключила на серьги в собственных ушах.              — Мишель, — он документ по столу пустил к супруге, словно у той не было своего экземпляра. Словно не знала, что в новом пакете бумаг было написано. — Это что такое?              Шенкар снова грудью лез на амбразуру — иными словами, гонорар свой отрабатывал на «ура»:              — Мистер Кеннеди, пожалуйста, — выставленные ладони напоминали белые флаги, но вот незадача — сдаваться ни адвокат Мишель, ни сама жёнушка не собирались. — Мы сейчас всё разъясним, только, пожалуйста, не нервничайте…              Замершая усмешка стала напоминать оскал; «не нервничать»? Пиздецки профессиональный совет.              — О какой квартире идёт речь?              Вряд ли Шенкар не понял, о чём Кеннеди спрашивал, но он пальцем ткнул в строку, в которой встречалось имя Мишель и адрес дома, откуда Леон приехал на эту встречу.              Откуда супруга со всеми монатками свалила тринадцатого июля.              — Мистер Кеннеди, пожалуйста, — адвокат так часто эти три слова в связке произносил, что Леон начинал уже думать, что у него двойная фамилия, через дефис пишется. — По законам штата Вашингтон, при делении имущества действует режим совместной собственности. Понимаете?              Леон понимал. Но головой из стороны в сторону покачал — ибо то, что он понимал, ему не нравилось категорически.              — То есть, мистер Кеннеди, — на выдохе адвокат ладонями развёл так, словно они сидели не за столиком в кафе, а в падающем самолёте, где не оказалось парашютов. — После вашего развода с мисс Лафар, она будет иметь на квартиру те же самые права, что и вы, и вопрос юридического регулирования статуса жилплощади будет крайне сложно курировать без вашей общей договорённости — а, насколько я могу наблюдать, стороны не склонны к переговорам…              Жид вряд ли держал что-то тяжелее шариковой ручки, но Шенкар объяснениями — не отличающимися ничуть от догадок Леона — его будто бы обухом по затылку огладил.              — Ну, прекрасно, — он понял уже, кажется, всё, и желание украсить пол «Прованса» кусочками разорванного в пыль документа о разделе имущества сцепило крепкие руки на шее прежде, чем Леон изогнул бровь:              — Только вот она какое отношение имеет к моей квартире?              Похоже, Мишель с крайней их встречи подсела на жёсткие успокоительные — ибо на вопрос мужа, на его интонацию, — от которого бы монахи Шаолиня вышли из себя, что уж говорить про эмоциональную от природы жёнушку — она отреагировала… молчанием.              Разве что поджавшиеся губы — произведение искусства и достояние наследия ЮНЕСКО — превратились в тонкую линию.              Охереть можно. Завтра, видимо, Белый дом снегом завалит — вопреки семидесяти градусам по Фаренгейту.              Ответил Шенкар выразительным взглядом, каким всегда отвечают на глупые вопросы, но после всё-таки проблеял что-то из-под обрюзгших губ:              — Ну, как же, мистер Кеннеди… — и поверх очков посмотрел так, что у «мистера Кеннеди» зачесались кулаки. — В брак с мисс Лафар вы вступили шестого октября две тысячи второго года. А квартиру приобрели двенадцатого января две тысячи третьего года.              В издевательски-нежном наклоне головы Мишель и паре-тройке хлопков её ресниц буквально по слогам прочиталось страшное словосочетание: совместно нажитое имущество.              — …Поэтому, мистер Кеннеди, если вы не хотите разводиться с мисс Лафар через суд, то в ваших же интересах урегулировать все вопросы самостоятельно.              — «Урегулировать»?              Проблем со слухом у Леона не было, но в тот миг ему искренне захотелось стать жертвой тугоухости. Потому что иначе… ну, это просто пиздец.              — Это теперь так называется?              Не давая самому себе новый грех взять на душу, Кеннеди поспешил с места подняться и документы от себя отодвинуть прежде, чем затолкал бесполезную макулатуру в рот Шенкару.              Палачи на плахе головы не рубили так, как Леон отрезал:              — Я это подписывать не буду, — и этим высек искру, которой Мишель, как спичка, и зажглась.              Вопреки относительному спокойствию до этого, жёнушка на ноги поднялась следом:              — Мы же это уже обсуждали.              Кеннеди ни к месту усмехнулся; в грудную топку полетела очередная баклажка, дымоганом наполняющая голову — «что мы обсуждали? Что ты под шумок на себя перепишешь мою квартиру?».              — Мишель, хочешь правду? — подъязычная кость кололась, когда Леон, кулаком опираясь на стол, к будущей бывшей подался. — Но ты со мной вообще ничего не обсуждала. Особенно — эту аферу с моей квартирой.              Собственническая интонация ему априори не была чужда, а когда разговор зашёл о жилье, ради которого Кеннеди только костьми не лёг, то и вовсе только чудом не перемололо рёбра в пыль.              Он мог купить квартиру давно — ещё в прошлом тысячелетии, когда грохот, с каким в радиационные руины рушился Раккун-Сити, слишком сильным эхо отдавал в уши, а жизнь превратилась в череду командировок, операций и миссий, на каждую из которых Кеннеди отправлялся с уверенностью, что не вернётся. Но возвращался…              Сначала — из страха. Потом — по привычке. В конце концов — к жене.              Средств на счету, чтоб без ипотеки, кредита и прочей банковской поеботы купить квартиру в одной из столичных высоток, стало хватать после «Хавьера».              То была не операция, а чёртова кровавая баня — Леон помнил, слишком хорошо помнил, как в душных тропиках Амазонки он с лица утирал влагу, не разбирая, был то пот или кровь инфицированных мразей с преступного синдиката.              А ещё помнил, как Мишель — ещё не жена, но уже невеста — чуть ли не в ногах у Леона ползала, умоляя «в один конец» не уезжать; как она глазами, полными ужаса, на Кеннеди — единственного солдата, вернувшегося домой живым, а не в цинковом гробу братской могилы — смотрела, и во взгляде будущей супруги не было любви.              Был нескончаемый страх.              — По закону… — жёнушка напоминала гадюку не только ядом, что с кончика языка сочился, но и чёрным платьем, облепляющим по фигуре.              Не платье, а ёбанный траур.              — …Квартира твоя ровно настолько же, насколько она и моя.              — А по факту — она только моя, — у Леона на языке будто бы порох взрывался шипучей карамелью. — Я по Ампаро круги ада наворачивал не для того, чтобы ты втихаря на себя переписала мою недвижимость.              Чудом не вспыхивала скатерть, когда, к мужу отшвыривая его пакет документов, Мишель с тем вместе вернула безжалостно:              — А я, как проклятая, надрывалась, чтоб это была не недвижимость, а дом, — и руками в сердцах взмахнула. — То, что ты этого не оценил — только твоя проблема, Кеннеди!              Палец с подпиленным ноготком в его лицо — как гарпун. А Леону не хотелось даже на этот палец хвататься.              Хотелось только женушке припомнить, раз уж о постулатах американской гражданственности заговорили, что — по закону — Мишель все ещё миссис Кеннеди была, и не стоило по фамилии его окликать таким тоном, что только чудом у жёнушки не срабатывал рвотный рефлекс.              — Хочешь поговорить о том, что тебя не ценят?              Он ответа не дожидался; знал, что Мишель хлебом не корми, только дай возможности чужой крови выпить.              — Тогда попробуй пожить с нарциссом, который дальше собственного отражения нихера не видит — и потом тогда поболтаем.              Ответ от Мишель не заставил себя долго ждать; рот, обрамлённый пухлыми губами, только воздуху втянул побольше, чтоб всех гостей и официантов «Прованса» воплем привлечь к очередной сцене.              Леон поклялся — в следующий раз на встречу с супругой он захватит беруши.              — Пожалуйста, успокойтесь!.. — проблеял адвокат прежде, чем Мишель визгом своим побила все чашки.              Кеннеди едва ли сообразил, откуда идёт звук — с высоты его роста сидящий на диване Шенкар казался незначительной помехой слева.              Усмешка грубостью сама рвалась откуда-то из утробы; а ведь в какой-то момент присутствие третьего лица в разговоре, где должно было быть только двое, — и, может, домашние стены в качестве немых зрителей — забылось.              Шенкар руками над столом качал так, что пацифистам стоило бы поучиться:              — Мистер Кеннеди, пожалуйста. Я убеждён, что ни вам, ни мисс Лафар не нужен очередной скандал, — и осёкся с выразительной усмешки Кеннеди; вопреки убежденности адвоката, Мишель, кажется, в ссоре на людях нуждалась, как в воздухе. — Решите это недопонимание, пожалуйста, как взрослые люди — без перехода на личности!              Шенкар предлагал толковые вещи, но первым делом к нему хотелось не прислушаться, а рявкнуть нестареющий указ проследовать нахуй — вместе с кипой документов и своей подзащитной.              Мишель, со лба откидывая прядь тёмных волос, мимо смотрела — словно не она только что шокировала официантов, их запомнивших счастливыми супругами, — выдохнула рвано.              Леон этот звук помнил по иным обстоятельствам — в окружении смятых простыней, в полной наготе, в дрожи женских коленок.              Он выдохнул в ответ.              Как этот звук помнила супруга? Для Кеннеди это осталось неразгаданной загадкой из разряда судьбы цивилизации Майя.              — Разберёмся, — Леон прочистил горло ни то вопросом, ни то констатацией: — Сегодня вечером?              Он и не надеялся, что Мишель к нему на попятную пойдёт:              — Сегодня вечером у меня планы, — в интонации и взгляде, упрямо разглядывающем светильники на стенах кафе, и намёка не было на сговорчивость. Зато был тычок под рёбра — всё равно, что остриём рапиры: — Я же не знала, что ты будешь таким упрямым бараном и не подпишешь документы.              Леону хотелось не то фыркнуть, не то рассмеяться; жёнушка действительно рассчитывала, что он, не глядя, подпись черканёт?              И, вроде как, договорились без перехода на личности?              — Тогда завтра с утра. У меня в квартире — если она тебе так нужна.              Больше Кеннеди не спрашивал. Говорил неоспоримой данностью, из-за стола выходя; как-то на периферии зрения мелькнула мысль, что если Шенкар на него продолжил бы смотреть, так выпучивая глаза, то они бы наверняка выкатились из глазниц.              — И, Мишель…              Стоило уйти. Стоило быть умнее, не уподобляться женушке в её инфантилизме, не бросаться громкими фразами, Кеннеди не присущими ни по возрасту, ни по статусу.              Но… стервоза довела — в очередной раз мозг его доводила до кипения, каждой репликой прибавляя газу на конфорке.              И Леон пальцем в сторону отвёрнутого от него лица качнул прежде, чем успел прикусить язык:              — На твоём месте, я бы молился всем Богам, чтоб тебе не захотелось наебать меня в очередной раз — потому что в следующий я не разговаривать с тобой буду.              Оставить за собой последнее слово не вышло; Мишель вскочила с места так, что ножки софы должны были на паркете «Прованса» оставить царапины:              — Если это угроза — то она будет стоит тебе очень дорого!              Стук каблуков, больше напоминающих по длине своей метательные ножи, за спиной раздался.              Кривая усмешка раздробила Леону лицо; он едва ли мог вспомнить, когда Мишель за ним бегала — в прямом смысле этого слова.              И едва ли мог вспомнить, когда она держала его за руку.              Точнее, за локоть; рука у супруги была — в сравнении с его ладонью — мала, но пальцы рыболовными крючками уцепились за кожу бороздами; чёрта с два вырвешься.              Леон обернулся, на себе испытывая все прелести четвертования — ибо в разные стороны разрывало от желаний вырваться или ответно вцепиться в Мишель.              Сжать до хруста гортань или к этой шее прижаться ртом.              — Пока я даю тебе такую возможность, дорогая…              Прозвище само слетело с кончика языка, больше сейчас походящего на плеть. И пальцы свободной руки поползли к запястью Мишель, где вмятины от его ладони могли восседать браслетом.              Будущая бывшая вряд ли напугалась того — только прищурилась с воинственностью грёбанного камикадзе, летящего на истребителе в стену.              — …Не ввязывайся в это дерьмо с очередным судебным иском, — большой палец собственную игру вёл, жёстко очертив выступающую косточку запястья жёнушки. — Со мной не связывайся.              Но Мишель выписанных ей карт-бланшей не понимала.              Глаза щурила так, что Леон не был уверен, что она хоть что-то видела. И подбородок выставляла передовым авангардом, когда, шипя последней гадиной:              — К сожалению, милый, уже связалась, — ближе к Леону ступала — прямо через заминированные траншеи. — Спуталась — на свою голову — с мудаком, который не ценил всего, что для него делали.              Почему-то стало тихо. А потом стало очень громко — пульс стучал по крупным венам и эхом отдавал в уши. Только вздох Мишель, воздух втянувшей через нос, прорвался сквозь перманентную тишину кафе — и по оттоку крови от пальцев Леон понял, что стало причиной.              Женское запястье он стиснул до дрожи собственной руки.              Убедительными причины отпустить супругу не казались — не после того, что она сказала, как смотрела.              Но рёбра прекратили трещать, только когда Кеннеди разжал ладонь.              — Я всё тебе сказал, блять.              Челюсть вперёд выставляя, Леон ждал, когда Мишель попятится. А она должна была попятиться — если только вместе с логикой у жёнушки не атрофировался рефлекс самосохранения.              — Завтра, у меня дома. Приходи к полудню.              — Я переступлю порог этого дома не раньше, чем ты съедешь оттуда.              Судорожный вздох точно палочкой детского ксилофона провёл Кеннеди по треснутой грудине.              Он ни на день не забывал, как хороша была Мишель в умении трахать ему мозг — но с момента, как от супруги в квартире остались аромат духов, одна фотография на комоде в спальне и вагон воспоминаний, будущая бывшая собственные рекорды била с невообразимыми частотой и мастерством.              Нервную тряску рук Леону запрещала работа, но ладони в верхе непрофессионализма дрожали, зарываясь в волосы, когда он, выдыхая прерывисто, развернулся снова к жене.              Пульс азбукой Морзе отбивал одно слово — «заебало, заебало, за-е-ба-ло».              Мишель ядовитым шёпотом кричала, словно Кеннеди из кафе уходил, а не метры между ними сокращал парой шагов:              — И без того, наверняка, придётся делать капитальный ремонт, — и, конечно, не замолчала, только глазами сверкнула, чудом себя не ослепляя: — Чтобы вычистить и вынести всё, что там осталось от твоих шлюх.       Будто бы кислотой облитый, Кеннеди хотел одного — лицо себе расчесать до кровавых, незаживающих шрамов. Но пришлось довольствоваться малым.              Его рука нашла — снова — её локоть. Стиснула и дёрнула так, что чужое сердце стукнулось в собственной груди.              Мишель, которая со дня, когда о разводе заявила, случайно задержавшегося на ней взгляда не терпела, вырываться не торопилась. Лишь, исподлобья полосуя, шеей подалась назад от лица Леона.              — Заканчивай, мать твою, эту сцену, — он разучился говорить. Выходило только рычать.              Если это должно было её — дурную по натуре своей — остановить, то Кеннеди оставалось только признавать: во всех расчётах он смачно проебался.              Новая, щедрая порция яда полетела на слизистые Леону, когда Мишель подалась вперёд:              — Я ещё не начинала! — лбы чудом не столкнулись в следующий миг от её издевательски помягчевшего голоса: — Или, что случилось, милый, тебе правда глаза режет, м?              Что там Леону резало, он отвечать не брался. Только знал — ресницы Мишель, длинные и острые, превратились в иглы и, хлопая в притворстве, скулы царапали.              — Как, кстати, поживает Ада?              Кеннеди взгляд отвёл только для того, чтоб посмотреть на часы — жёнушки хватило на шесть минут без упоминания Вонг.              Он не усмехнулся, — слишком уж был высок риск подлёта «Прованса» на небеса — но сам себя изнутри за щёку укусил; Мишель начинала сдавать позиции.              — Это выше твоих сил, м?              Её духи терпение разъедали коррозией, а Леону вдруг захотелось просто рассмеяться:              — Ни одной предпосылки к Вонг — а ты всё равно снова начинаешь эту вакханалию… Ты просто не можешь не приплетать её, да?              Мишель к нему приблизилась, кажется, только для того, чтоб следующей репликой отлететь от Кеннеди на расстояние вытянутой руки; тон голоса, повинуясь примитивной пропорции, от шёпота вырос в пищащий ультразвук:              — Ты первый начал, — за возмущённым визгом едва ли были слышны шлёпающие шаги Шенкара. — Втянул в нашу семью свою драгоценную суку, когда начал трахаться с ней, не снимая кольца!..              Образ идеальной — почти карикатурно идеальной — четы Кеннеди в глазах официантов семейного кафе был разрушен давно, но Мишель руины продолжала дробить, на чужих глазах устраивая шоу, по экспрессивности не уступающее «Кармен».              Пыль вынесенного на всеобщее обозрение сора летела в стороны, когда будущая бывшая снова пальцем-гарпуном ткнула, словно думала Леону выколоть левый глаз — правый уже давно был выжжен её кислотными плевками:              — Так что не смей перекладывать вину на меня; это ты разрушил наш брак, пока я до последнего делала всё, чтоб его спасти!..              Много мыслей и слов крутились на кончике языка, — что у Мишель странное видение «спасения»; что едва ли она непрекращающимися скандалами их брак латала; что всё могло бы быть иначе, если б жёнушка его до края не довела своими психозами…              Леон не нашёл ни одной причины, чтоб злость оставить под рёбрами гореть, но язык пришлось прикусить вместе с очередным блеянием Шенкара:              — Мисс Лафар! — страницы их бракоразводного договора в руках адвоката развевались, точно белыми флагами. — Умоляю вас, мисс Лафар, не поддавайтесь на эти провокации!              Кеннеди был слишком упрям и зол, чтоб сейчас идти на попятную. Мишель же была слишком упряма и глупа, чтоб руку протягивать.              Руку она могла только на себя дёрнуть, вырывая локоть из хватки Леона. С таким лицом назад подалась, словно у Кеннеди руки грязью замарали.              Нижняя губа Мишель с презрением оттопырилась, что он даже бы не удивился, если бы, гримасничая, будущая бывшая испачкала помадой подбородок.              У Кеннеди были слишком короткие ногти, чтоб получилось ими впиться в ладонь и отвлечь себя болью, — но себя каким-то чудом ему удалось пересилить:              — Двенадцатого числа встретимся. В десять, в «Noyade», — и добавил, едва находя причину, чтоб не ткнуть пальцем в ямочку промеж ключиц супруги:              — Не опаздывай.              Одного взгляда Леона должно было хватить, чтоб в Мишель пробудить рефлекс самосохранения.              На деле не хватило; жёнушка, лицо кривя, только из рук Шенкара вырвала свою сумочку, в которую едва ли бы влез хотя бы тюбик её помады, и через поджатые челюсти выпустила:              — Сам не проспи.              В дроби каблуков — по слогам: «Му-дак, му-дак».              Мишель ушла, как всегда, громко — так, что, если б выступала на сцене, то воплями бы на собственное темя опрокинула театральные кулисы. Напоследок, разумеется, не забыла Леона зацепить плечом, будто бы тем крайнее слово оставляла за собой.              Насчёт «последнего слова» Кеннеди мог поспорить, — но крайний взгляд жёнушка, плечом толкая входную дверь, точно забрала с собой.