Энуэмент

      У Леона не было никакой ночи — как и не было утра.              Попытки уснуть нормальным сном, а не короткими урывками дрёмы были обречены на охуительный провал.              Вопреки вялости тела, ворочающегося с одного бока на другой, мыслей усмирить так и не смог. Пульс не утих, даже когда Кеннеди принял горизонтальное положение, не шевеля ничем, кроме рук, что пальцы в фалангах выкручивали до хруста.              Очередная дурость, мозгом спроецированная в подобие сна, разыгралась в районе мозжечка сценой — как Мишель на порог не пускает, скандал устраивая на потеху уже новым своим соседям; как из дома не выходит, сколько б Леон в дверь не долбился; как за руку берёт, только чтоб в глаза заглянуть и шёпотом, что ничего у них больше не выйдет, ему разорвать аорту в ошмётки…              Бредовая дрёма вынудила вздрогнуть, словно Леона невидимый кто-то облил ледяной водой.              Миг — и он уже был на ногах. Во времена учёбы в полицейской академии Кеннеди так даже по боевой тревоге не вскакивал. Перед глазами помутнело от смены положения, отчего ранний рассвет на миг погрузился назад во тьму.              Когда зрение прояснилось, взглядом Леон нашёл цифры электронного будильника на тумбочке. Зелёный неон в полумраке угла спальни вспыхнул одинаковыми цифрами.               07:07 A.M.              Осознание, что о сне можно было забыть, пришло вместе с солнцем, что принялось холодным лучом через стекло выжигать часы до встречи и собственные склеры.              

***

             …Всё должно было быть идеально — и это было даже не преувеличение. Идеальный внешний вид, идеально заготовленная речь, поведение такое же безукоризненное, чтоб без сучка и задоринки.              Он начал с самого простого.              Из ванной Кеннеди не выходил чуть ли не час. До всего того пиздеца, что сейчас душу ему разматывал, Леон убеждён был: оккупация душевой — это исключительно женская прерогатива, а мужчине достаточно было залезть на пять минут под душ да зубы почистить, чтоб быть при полном параде.              В тот день пять минут растянулись на шестьдесят пять.              Сначала с душевой лейки шёл едва ли не крутой кипяток, и не потому даже, что он себя волдырями во всю спину пытался за что-то там наказать. Просто холодно было. Согреться иным способом, кроме как заживо свариться, казалось невозможным. Потом, когда заныли царапины от ногтей Мишель, по телу раскиданные хаотично, Кеннеди рывком смеситель вывернул в противоположную сторону.              Пар, окутавший горячей влажностью ванную, заиндевел, каплями кристаллизируясь на зеркале.              Леон того не увидел, только подставил лоб под холодную воду, чтоб голова не задымилась натурально; ему она, башка эта, ещё нужна была. Как минимум, до сегодняшнего вечера.              Думай. Думай, сука, думай.              Мысли трением друг об друга в черепушке рисковали вызвать короткое замыкание. Нейроны высекали искры, что на воду реагировали охуительно; током покусывало то тут, то там.              Что я, блять, сегодня вообще говорить буду? Что скучаю? Или что, может, всё исправлю? Раз уж сам во всём виноват…              Переносица налилась свинцом, в висках — не пульс, а канонада. Вода, что текла будто бы прямиком с Арктики, боли не облегчила.              Я виноват? Только я?       Нихуя.       Мы виноваты — вот в чём правда.       Только вот хера с два я это Мишель скажу. Заживо сгрызёт ведь меня.              В шипении воды, что фаянс ванны попеременным кипятком и льдом разукрашивала трещинами, Леон трескался тоже. Выдох мутировал в стон, какой из-за громкости больше походил на рык.              А что тогда? Больше и не идёт-то в голову нихрена.       Что говорить-то?       Что спал нормально ещё с ней в одной постели?       Что мозгами съезжаю потихоньку без жёнушки своей?              Эмоциям стало тесно. Успокоиться? Хер бы там — настолько же невероятно, как слова нужные найти.              Думай. Блять, думай!              Ровный звук воды, стекающей с душевой лейки, прервался аккомпанементом падающего пластика. Рукой замахнувшись, как звери наотмашь рвались лапами, Леон смахнул всё с полочки, прикрученной к кафельной плитке. С уходом Мишель там, на решетке, остался лишь его гель для душа да шампунь.              Грохот от двух бутыльков, отскочивших в стену, а оттуда — на днище ванной, был такой, что жёнушка в уродском своём Краун Хилле должна была на месте подскочить.              А Кеннеди не подскочил. Он локтями уткнулся в стену, спину подставляя под холодную воду. Стоял так до тех пор, пока пальцы на ногах прекратили слушаться.              Всё должно было быть идеально, но пока что получалось исключительно хуёво…              

***

             …Счёт за воду в октябре придёт такой, что пиздец.              Не сказать, что Кеннеди был в том материальном положении, чтоб из-за пары-троек десяток долларов, накапавших поверх норматива, удавиться. Мысль пришла, простая и бесспорная, под звук работающего крана, когда Леон, в полотенце одном стоящий перед запотевшим не то от пара, не то от инея зеркала, под струей воды споласкивал лезвие бритвы.              Стряхнул капли со станка так, что вместе с лишней влагой из конструкции должны были посыпаться сами пластины. Потом взглянул на отражение; нанесённая на лицо пена от времени поменяла консистенцию. Менее плотная стала; на скулах у Леона, срезающего щетину с точностью орудующего скальпелем хирурга, она медленно «сдувалась» и делалась рыхлой.              Пришлось наклониться поближе к зеркалу, чтоб разглядеть что-то на срезанном участке кожи…              …Щетина у него была не слишком тёмная и, в принципе, не особо мешающая. Без чужого напоминания Кеннеди о бритье вспоминал, от силы, раз в неделю, ровно до той поры, пока лицо не начинало чесаться. Но всякий раз, когда дольше трёх дней не брал в руки станка, Мишель к себе прекращала подпускать.              Аргумент у неё был неоспоримый:              — Ты колючий!..              И, вроде, не такая уж и жёсткая у него была щетина, только вот жёнушке объяснять то было бы дольше, чем просто побриться по её капризному указу.              Да и, честно если уж совсем говорить, это, наверно, в принципе, была одна из тех вещей, в которых Кеннеди жёнушку слушался после первого же слова. Причина была элементарна в своей простоте; когда похлопывающими движениями по скулам разносил лосьон после бритья, Мишель за спиной Леона материализовалась, точно из воздуха. За пояс обоими руками обхватывала, как ремнём, и носом утыкалась в шею.              Иными словами, теперь не то, что не подпускать, напротив, на шаг лишний от себя не пускала. Аргумент у жёнушки был такой же неоспоримый:              — Такой гладкий…       Признаться честно? Но с момента, как Мишель ушла, сотрясая дверью потолок и стены, он перед каждой их встречей брался за станок. Расчёт казался надежным, как швейцарские часы — что, вот, она сидит перед ним с комплектом документов, которым к концу встречи суждено было оказаться порванными, смятыми или попросту неподписанными, а потом слегка носом ведёт, за шлейфом духов чуя аромат его лосьона, и на чисто рефлекторном уровне снова потянется через стол с объятием.       Дальше — дело техники. А с техникой у Леона никогда не было проблем.              Глупо? До пизды. Но куда глупей было бритвой елозить по скулам, с каких щетину срезал ещё вчерашним днём, перед казино — как, собственно, перед любой встречей с его жёнушкой…              …Мысль эта резанула сильней станка, что задело кожу у виска. Из пореза по скуле, от бритья раздражённой, потёк красный.              Кеннеди едва ли моргнул. Только стёр ладонью дорожку и дёрнул щекой, наблюдая за тем, как маленькая капелька крови, оставшаяся промеж лезвий с пеной, под напором воды утекла в слив.              Миг, какой Леон потратил на мысли, был слишком большой платой. Веки зажмурились, пальцы же, сжавшись, наощупь сменили кассету. Лезвие попыталось царапнуть следом за щекой ещё и руку, но попытка была неудачной.              Кеннеди, не давая себе шансов передумать, кассету отправил в мусорное ведро. Отодвинул зеркало в ванной, за которым была полка, ранее оккупированная косметикой супруги, и новое лезвие поставил.              В шуршащем звуке, с каким срезалась ещё не отросшая щетина, прозвучало напоминание — всё должно быть идеально…       

***

      …В то время, когда адекватные люди сбегали из офисов на час законного ланча, Кеннеди соизволил приготовить себе завтрак. Если, конечно, два разбитых на сковородку яйца и пакетированный чай, заваренный в чашке, где на стенках остались следы, можно было назвать «завтраком».              Леону подобная еда больше напоминала пайку заключенных. Или, правильней будет даже сказать, обед в психбольнице, где заместо соли использовали растолчённые в порошок транквилизаторы.               Кеннеди на тарелку со скудным наполнением смотрел, словно ожидал, что её содержимое само растворится. Пока белок на жареном яйце покрывался масляной плёнкой, больше напоминающей лаковое покрытие, пытался заставить мысли в башке шевелиться. А они, мысли эти, чтоб их, сломали к херам всё, даже законы физики с правилом инерции: только что внутри черепной его коробки устраивали марафоны, и вдруг замерли, как вкопанные, друг с другом даже не столкнувшись.              Одной из мыслей, вставших колом где-то промеж мозжечком и гипофизом, было осознание, что крайний раз Леон ел ещё в казино.              Следом — не осознание, а дополнение к мысли, от которой желудок свело: не ел, а, правильней будет сказать, пил. Два стакана виски, дешёвого, как весь пафос «Флэш-Рояля», давно уже переварились и в кровь всосались, после себя оставляя ничего, кроме покалывающей пустоты в кишках.              Проще говоря, пожрать было необходимо. Только вот парадокс крылся в том, что Кеннеди, у которого более двенадцати часов во рту и крошки не побывало, чувствовал себя сытым, — по горло, блять.              Подобие яичницы выглядело до тошноты неаппетитно, но Леон поздний, невкусный и остывший завтрак всё-таки запихал в глотку.       Челюсти работали медленно, будто вместе с зажаренным яйцом боялся прожевать и таблетку с цианидом. К слову, на вкус, кажется, еда не сильно отличалась и вызывала только желание затолкать два пальца поглубже в глотку и желудок промыть с марганцовкой, пока органы один за другим не атрофировались.              Десертом к завтраку была сигарета, которая горечью на корне языка впервые за долгое время показалась не спасением, а контрольным в голову.       Может, Леон бы и не закурил, — хотя бы из-за всё той самой тупой мысли, что лениво проскальзывала на периферии сознания, мол, «если всё сегодня вечером сложится хорошо, то вряд ли Мишель захочет, чтоб её целовала ходячая пепельница<i»</i>, — но привычка сделала своё дело.              Хотя, бля, в последнее время всему одно оправдание — привычка эта ёбаная.              Дым в лёгкие спустился, там тлея. Должен был сделать то же самое, что делал усыпляющий газ, вводящий во что-то типа глубокого коматоза, но хер там; табак, горя пеплом, ничуть не успокоил — даже вопреки объяснению про привычку и прочее дерьмо.              Шарашило не по-детски. Леон прокуривал занавески, какие даже для его глаза, далёкого от эстетики, уже казались жёлтыми. Про видение Мишель и говорить-то было нечего; жёнушка бы, рядом если б была, наверняка бы гардину сорвала с возмущенными восклицаниями, что, мол, тюль этот отстирывать было бесполезно, что проще выкинуть.              Да. Очень на неё похоже: не пытаться, а просто скомкать.              Параллель была наглядной, почти прозрачной — всё равно, что стекло лупы, которая солнечный луч превращала в пламя.       Так и он — стоял, в пустой квартире себя чувствуя точно так же, как в коробке с прозрачными стенами и потолком. Не спрятаться, некуда даже прятаться. А терпеть… силы на исходе уже были, чтоб снова и снова стискивать зубы в ожидании, когда ж ёбаная фортуна над ним сжалится и улыбнётся.              Она не будет слушать.       Тело задрожало мелко; если б Леону в тот миг потребовалось выстрелить, то пуля бы ушла в молоко. Пришлось пальцы сжать на поясе собственных штанов, а сигарету держать челюстями; зубы чудом только каким-то не перекусили фильтр, недобранные калории восполняя табаком.              Она не станет слушать. Потому что с невъебически огромной вероятностью всё уже для себя решила.              Кеннеди дёрнул сигарету изо рта так резко, словно дурные мысли в его башке образовывалось под силой действия никотина. Пепел осыпался на пол, но он не посмотрел вниз.              Взгляд, который то бегал из стороны в сторону, то цеплялся за что-то, нашёл стену, где когда-то висела картина.              Точней, картиной это считала только Мишель. На деле же это была дурацкая абстракция разных цветов и форм, которую жёнушка в дом притащила после какого-то благотворительного аукциона в «Washington Architek». Мазня, короче говоря, Леон всё это современное «искусство» терпеть не мог, а «шедевр авангардизма» и вовсе считал ничем иным, чем вырвиглазным постером, натянутым на холст.              Теперь же яркий прямоугольник на выцветших обоях напоминал по контору белый след мела, каким трупы обводили на асфальте.              Остатки сил Кеннеди потратил, чтоб передёрнуть плечами, с них стряхивая идиотские ассоциации, которые вряд ли б способствовали эмоциональному подъёму. Сигарету затушил о каплю воды с подтекающего крана и, не тратя время на уборку, бычок отправил в раковину, исполнившей роль пепельницы.              Ни хрена идеального в этом не было и близко.       

***

      Оставляя самое сложное напоследок, Кеннеди не предвидел, что ближе к вечеру едва ли найдётся причина не плюнуть на все эти сборы с высокой колокольни.              Иными словами, глажка одежды стала испытанием посложнее убийства мутанта ростом с пальму.       Дерьмо, — слово, констатирующее ситуацию, в башке крутилось заевшей пластинкой; язык же, подобно патефонной игле, скрипел по зубам. — Полнейшее, беспросветное дерьмо.              Он априори никогда не был педантом, готовым рухнуть в обморок от пылинки на книжной полке. Леону на зачистках приходилось в грязь погружаться по шею, и после такого сложно было переживать о заломах на футболке «на гражданке». В полицейской академии накануне праздников, по уставу требующих от курсантов парадной формы, Кеннеди в прачечной и вовсе чертыхался чуть ли не по полчаса, чтоб отгладить лацканы на пиджаке.              Короче говоря, глажка была страшней всякой гауптвахты, на которую только хватало фантазии капитана Майерза.              Сказали б Леону, что самовольно второй раз за неделю в руки возьмёт утюг, заржал бы так, что случайно б спровоцировал землетрясение.              Хотя, какую неделю? Дважды за… год?       Ну, за полгода — точно.              Подобный рекорд буквально напрашивался в книгу Гиннеса. Леону до почётных грамот, правда, дела не было; руки скрещивая на груди, он взглядом прожигал утюг, словно тот оттого бы быстрее нагрелся.              Вчера, день перед поездкой в казино проживая примерно в тех же настроениях и думах, но с куда бо́льшим чувством уверенности, Леон чудом только не выкинул раскалённый треугольник с окна. Мысли о том, что тот по-любому на башку кому-нибудь упадет и череп размножит, едва могли переубедить Кеннеди в своём желании. Что переубедило, так это необходимость всё-таки прогладить на брюках костюма ебучие стрелки.              И, спрашивается… нахера? Если всё шмотье по итогу валялось комком из льна и шерсти где-то у изножья кровати?       Валялось, причём, в одиночестве, без белого атласного платья рядом.              Леон не сильно был заинтересован в состоянии «тройки», но что-то, похожее на неспособность стоять спокойно и ждать, когда нагреется сраный утюг, Кеннеди повело в спальню.              Кровать была такая же мятая, как и одежда. Ни то, ни то другое по-настоящему не волновало, но руки нужно было чем-то занять, чтоб к вечеру не ёбнуться в край. Леон наклонился к костюму, какой Мишель обычно хранила в шкафу на вешалке, так ещё и со специальным пакетом, чтоб моль не поела.              Мишель прежде, чем стирать вещи, всегда проверяла карманы. Предлогом было неоспоримое «а вдруг барабан поцарапается, если внутри что?», но какая-то часть Леона была убеждена, что жёнушка надеялась — а может, боялась?.. — найти записку от несуществующей любовницы или ещё что-то, что ей позволит закатить новый скандал. А когда не находила, всё равно переходила на визг, но уже от того, что поиски были неудачными.              Кеннеди её примеру последовал, понимая одно, — кричать не будет. Не потому, что он — эдакий пример для подражания. Просто если рот раскроет, то давление в лёгких усилится, их разрывая, подобно воздушным шарам.              Пальцы нащупали золотые кольца во внутреннем кармане, том, что ближе к сердцу был. Лёгкие треснули и без всякого крика.              Он забыл о них, вообще забыл. С момента, как Мишель из-за игорного стола вылетела перепуганной птичкой, кольца сгинули в кармане жилетки. Дела до маленьких обручей из золота, их венчающих, не было, разумеется, ни в миг, когда трахались, как звери, на задних сидениях джипа, ни когда он под подъездом жёнушки встречу выпрашивал. Вспомнить о них, в конце концов, в промежуток между покерной партией и хлопком подъезда на Холман авеню было бы очередной проверкой судьбы на благосклонность.              А, зная, насколько непостоянной эта ироничная сука была, кольцо из помолвочного бы превратилось в кольцо от чеки гранаты: дёрни из кармана и смотри, как хрупкое спокойствие разлетается в ебеня.              Они на ладони его лежали. Разница между кольцом Леона и кольцом Мишель была заметна невооруженным глазом; женское — потоньше, с мелкой россыпью бриллиантов, мужское — толстое, сплошное, без драгоценных камней. О том, что кольца точно им принадлежали, а не случайной паре, спьяну проигравшей обручальные в казино, говорила гравировка на внутренней стороне — 10/6/2002.              Кеннеди на них смотрел так внимательно, словно боялся, что моргнёт в неподходящий момент — и они растворятся в воздухе, словно и не существовало никогда. Вспомнил, как на крайней встрече с Мишель в компании её горе-адвоката посмотрел на безымянный палец жёнушки и понял, что благоверная ходила уже без кольца. Тогда Леон убеждён был в одном — руку к этому приложил уёбок Кеннет, лапши всякой на уши навешал, убедил кольцо загнать в ломбард, или продать с концами, или попросту в Тихий Океан бросить.              Тогда Кеннеди ломало от желания ублюдку этому выпустить кишки, чтоб даже не дышать на Мишель не смог, не говоря уже о том, чтоб мозги жёнушке его пудрить.              Ломка эта не пропала, пусть Кеннет и стал мало интересен с того момента, как Мишель в лицо ушлёпку кинула обвинения о бывших жёнах вместе с ворохом мелких купюр. Просто теперь главным претендентом на расправу сделался… сам Кеннеди.              Она носила кольцо. С пальца сняла, но перевесила себе на шею.       От других, считай, прятала, никому не показывала. У сердца, можно сказать, держала.              Рука сама взяла это колечко, что под платьем жёнушки болталось подальше от чужих глаз. Со стороны, будучи не надетым ни на чью ладонь, оно казалось в диаметре ещё меньше.              Тонкое, аккуратненькое… Красивое, чтоб его.              Леон тогда, больше двух лет назад его покупая, долго кольцо не выбирал. В надежде, что брак успокоит ревность Мишель, рождающуюся на ровном месте, купил чуть ли не первое попавшееся. Он помнил точно, что на витрине лежали и другие, с бо́льшим количеством драгоценных камней, с бо́льшим количеством нулей в стоимости…              Самым дорогим всё равно оказалось то, которое он надел на палец супруги. Потому что это было её кольцо.              На миг зажмурился, чтоб справиться с гудением где-то внутри черепной коробки. Под веками проскользнули отрывками воспоминания той их жизни, что была между «ссорой» и «ссорой»: как ещё до свадьбы Мишель колечко надевала и просила мужа «постучать», а он, вопреки бубнежу, мол, «металл поцарапаешь», всё-таки вытягивал руку, чтоб золото тихо звякнуло о золото; как во время особо затяжных обид со стороны Мишель, Леон бросал неосознанные взгляды на левую руку супруги, чтоб удостовериться, что обручальное ещё не сгинуло в чертогах шкатулки из-под украшений; как после примирений брал ладошку и целовал кольцо на безымянном, словно поцелуем ставил точку в очередном скандале на ровном месте.              Оно всегда с ней было — так или иначе. Если не на пальце, то на цепочке носила.       Как ты иначе без него будешь-то, а, солнце моё?       Кусок золота, увенчанный бриллиантами, должен был стать чем-то вроде убийственного вещдока, против которого не сработает ни одно алиби, но на деле Леону стал гарантом. Или скорее даже амулетом, отводящим плохие мысли прочь.              Он вспомнил, какой была его Мишель. За месяцы предразводного состояния, когда встречи с супругой сделались возможными лишь в присутствии Шенкара, истинная её натура скрылась под личиной истерички. А так ведь у жёнушки была сильная, несгибаемая воля…       Если что-то решила, то расшибиться можно было б об стену — и всё равно б не поменялось нихрена. Вранья к себе не принимающая, она и себе самой лгать не позволяла. Даже для виду.              А, значит, раз пообещала встретиться, поговорить, как взрослые люди — так, значит, она это сделает.              Тяжесть в груди не пропала никуда, но, когда Леон с ладони взял своё обручальное, вдохнуть поглубже было уже не так больно. Золото, надетое снова на безымянный, спокойствия мигом тоже не даровало; тревога колола живот изнутри, как грани бриллиантов с кольца Мишель, зажатого в кулаке, скреблись о ладонь.              Кеннеди терпел. Это было проще, чем от выстраданного шанса отказываться.              До вчерашнего дня она отказывалась. Ругала, может, меня тем, специально мучила, ждала, пока допрёт.       А встретиться сегодня согласилась. Новый день, новый шанс — и всё зависит только от меня.              Мысли в попытке самого себя успокоиться напоминали мантру — тупую, как гвоздь, забиваемый в сознание. Леон повторял её про себя, но слова отскакивали от внутренних стенок черепа, как шарики для пинг-понга.              Её колечко осталось дожидаться своего часа на тумбочке в спальне. С той стороны, на которой всегда спала Мишель.              

***

             Вечер наступал неумолимо. Леон так и не понял, что было мучительней — отсчитывать часы до встречи с Мишель или, напротив, всячески оттягивать момент, когда надо будет садиться в машину и ехать в ебучий Краун Хилл за супругой своей. Время стало чем-то эфемерным, как ртуть: то твердое и едва тянущееся, то жидкое и убегающее сквозь пальцы.              Казалось, что он опаздывал, — хотя Солнце только начинало клониться к западу, на небо выплёвывая оранжевые краски.       Кеннеди на мазню из облаков смотрел отрешённо, ибо его собственное маленькое Солнце покачивалось под носом табачным огоньком. Остальная «красота» крайнего сентябрьского заката была ему равнодушна.              Плана какого-то в голове так и не сформировалось. Все реплики — от гордых «если б не твоя ревность на пустом месте, не было бы сейчас ничего» до сентиментальных «всю жизнь на руках тебя носить буду, клянусь, никогда больше из-за меня не заплачешь, разве что от счастья» — казались… не тем, что было нужно. Всё какое-то картонное.              Это уже не бесило. Точнее, бесило, но у Леона попросту времени не было, чтоб биться головой об стены в попытках заставить себя придумать что-то искреннее.              Звонок телефона мог стать тем самым будильником, ор которого вытаскивал из кошмара. Или, наоборот, мог сойти за звук сирены, объявляющей о пиздеце государственного масштаба.              Кеннеди не вздрогнул, хотя сердце и пропустило удар, сбив и без того неровный пульс к херам.              Это Мишель.              Мысль должна была напугать, сразу нарисовать картину, как жёнушка в трубке на Леона навесила все смертные грехи, вплоть до убийства леди Дианы, и зареклась, больше с ним в жизни не разговаривать даже через адвоката. Напугаться не вышло; видать, нервы разболтались до такой степени, что он был бы рад, даже если бы жёнушка позвонила, только чтоб в очередной раз обвинить в разводе его одного.              Может, он не вздрогнул потому, что это была не Мишель.              Кеннеди не пришлось даже брать в руки мобильный, чтоб в этом убедиться. Заместо имени контакта на экране всё выдал рингтон.              У Леона не было ни желания, ни времени, чтоб на каждого абонента в телефонной книге поставить отдельную песню. Но любые правила подтверждались исключениями; стандартный гудок Кеннеди изменил для тех контактов, отвечать которым нужно было без какой-либо задержки.              Естественно, таким абонентом в его списке была «жёнушка», — когда Мишель звонила, телефон гудел парой-тройкой пианинных нот какой-то примитивной сонаты.              А ещё другой рингтон — короткую, настойчивую трель, повторяющуюся с механической точностью — он установил на координатора, звонящую только в моменты, когда нужно было разбираться с очередной утечкой из очередной лаборатории «Амбреллы».              Ингрид Ханниган, забитая в телефонную книгу под привычным им обоим позывным, о себе напомнила мелодией, что дрелью пробивала виски.              Кеннеди не помнил, как подошёл к столу, и где лежал телефон, после небольшой паузы снова начавший разрываться рингтоном. Помнил только, как короткое «Гнездо», высветившееся на пиксельном экране, всякие ошибки исключило.              Первой мыслью — за исключением выразительного «блять» — была дума не взять трубку. Просто проигнорировать звонок под самым непрофессиональным предлогом из разряда «не слышал», или «спал, виноват».              Меньше, чем на долю секунды, за которую писк мобильника сжёг ещё десяток нервных клеток, идея показалась в своей простоте гениальной. Потому что, если он не выйдет на связь с координатором, то командование вряд ли будет терять драгоценное время, и оно, в лице всё той же Ингрид, кинется искать пушечное мясо среди других агентов.              А потом — новая секунда, и умные мысли всё-таки догнали Кеннеди со скоростью межгалактической кометы.              Дурак, что ли? – спросил у себя об очевидном, трубку беря в руку.              Плечо напряглось, готовясь замахнуться и трезвонящий аппарат размножить об стенку в броске, но пальцы в корпус вжались намертво.              За отказ выйти на связь с координатором шкуру потом сдерут.       И правы будут; раз вызывают… значит, есть повод.              Прежде, чем решился сбросить, Кеннеди палец переместил на кнопку с зелёной трубой.              — Кондор-1.              Противный рингтон прекратил царапать барабанные перепонки, но заместо них эту работу на себя взял голос Ханниган с другого конца:              — Гнездо, — обмен позывными состоялся успешно. После него, как и всегда, начался полнейший пиздец: — Верховное командование засылает миссию. Принимаешь?              Леон молчал. Вопрос был риторический, без права на отказ.       Какого хера вообще тогда спрашивала? Из-за протокола ебучего?              Очередная попытка пойти против системы, отказом ответить на постановление от верхушек департамента, была быстрее рациональности. Язык буквально прострелило мелкими ударами тока, заставляя его отталкиваться от зубов в принципиальном «нет».              Кеннеди поджал челюсти, чтоб Ингрид на том конце повода не послать — вместе с командованием и новым заданием где-то на другом краю планеты:              — Что за командирование?              Гнездо в трубке ответила одним словом:              — «Орлёнок», — с такой интонацией, словно от этого что-то в Леоне должно было щёлкнуть и всё его бунтарство выкинуть из башки.              И, к слову, так почти что и произошло. Из памяти, что обычно была острой, а в последние недели будто бы покрылась ватой, скользнуло воспоминание, как Кеннеди, в перерывах между сбором досье на ублюдка Диаса и попытками звёзды на небе расставить в той последовательности, чтоб встреча с Мишель вышла случайностью, а не тщательно спланированной операцией, проматывал письма в ящике, какие ему Ингрид пересылала. Информацию она собирала с отдела разведки, чьи работники, кажется, чуть ли не десять дней носом рыли землю в поисках зацепок о пропаже Эйвери Анабель Грэм — ну, или попросту Эшли.              Вряд ли б на поиски студентки, пропавшей из Бостонского кампуса между лекциями, подняли на уши всё командование, если бы не одно блядское «но».              Эшли фамилию носила ту же самую, что и Александр Грэм, не по случайности или совпадению, — как тот же Леон, например, носил фамилию тридцать пятого президента США.              Иными словами, президентская кровиночка сгнила без следа — прямо так взяла и испарилась на ровном месте при переходе из одного учебного здания в другое. И было бы куда удивительней, если б папаша из Белого дома напрямую не отдал приказ всем службам искать следы дочурки.              — Разведка нашла потенциальный след Орлёнка, — отрапортовала Ханниган через гарнитуру. Говорила отрывистыми предложениями, больше напоминающими рваную констатацию фактов: — Зацепки ведут в Каталонию. Сельское поселение Лузмáр, это неподалёку от Осо́ра. Жители пригорода говорили, что слышали крики и англо-американскую речь в лесу, за которым как раз начинается деревня.              И закончила сухим, безаппеляционным:              — Высока вероятность, что это — объект операции. Необходимо проверить.              «Проверить». Охуительно.              Слова Ингрид особо царапнули нерв, заточённый где-то в черепной коробке Кеннеди. Дрогнули лицевые нервы, натягиваясь до треска в желании просто сбросить.       И причин отказать себе в такой роскоши у Леона становилось всё меньше и меньше.              У них из всей доказательной базы только то, что кто-то где-то там визжал. Но всё равно посылают на край света — просто чтоб прошерстить какую-то забытую Богом глушь. Просто охуительно.              — Отказ.              На миг вообразилась такая тишина, что пропало всё. Даже ход стрелки часов в коридоре, пульс в ярёмной вене и дыхание Ингрид, у которой подобный ответ не котировался ни одним правительственным протоколом. Не нужно было даже смотреть на Гнездо, чтобы знать — у неё пальцы замерли над кнопками клавиатуры, уже почти что поставившие его электронную подпись на согласие к выезду.              — Кондор-1, — Ханниган голос подала с такой робкой осторожностью, будто б умалишенным разговаривала. — Это невозможно.              — Возможно.              У Кеннеди сомнения в голосе не было ни грамма; если б судьба «Орлёнка» зависела только от его уверенности, то президентскую дочурку вернули бы прямо в папины объятия прямо сейчас. Глупость, конечно, — но Леон не прекращал пытаться.              — В отделе достаточно агентов, которые возьмутся за командирование с бо́льшим энтузиазмом.              Того самого энтузиазма в голосе у Ханниган не было. Зато была усталость под толстым слоем профессионализма, не позволившим ей сорваться на грубости, когда уточнила:              — Например? — будто бы для приличия. Хотя, почему «будто бы»?              — Гавиал. Вектор. Ну, или хотя бы Беркут.       Варианты были, и были не плохи. Кто знает, может, в другой жизни Кеннеди бы мог попробовать себя в роли менеджера по подбору персонала? Или хотя бы такого вот, как Ингрид, координатора? Но варианты его Гнездо отвергла напоминанием:              — Прошлую миссию Беркут завершил с крупными жертвами среди гражданских из-за неправильной эвакуации заложников с объекта, — и говорила она, вроде, ровно, по делу, без упрёка, а Леону казалось, что это его крайнее задание с треском провалилось, итогом своим заимев новую братскую могилу под развалинами засекреченного корпуса «Амбреллы». — Командование не доверяет ему такую ответственность.              Что-то у него внутри щёлкнуло ни то с треском, ни то с грохотом, смещающим рёбра. Ему, получается, командование доверяет?              Смело. И глупо. Скорее, даже глупо. В последнее время Кеннеди в таком состоянии был, что сам себе не доверял. А тут — командование, да ещё и миссию поручает по спасению почти-президентской задницы.              — Миссия без гражданских жертв — это эталон, Гнездо. И ты это получше меня знаешь.              Ответом в трубке была такая звенящая тишина, что Леон отодвинул телефон от уха, проверил, не сбросила ли Ингрид связь, — но, нет, Ханниган просто слушала.              А что ещё ей говорить?       Так пиздит, будто бы моя «миссия» в Раккун-Сити была эталоном… Целый город перехоронил, но тогда командованию было абсолютно поебать на число гражданских.       На всё забили, когда узнали, что с двадцати ярдов попадаю в глаз.              Гнездо молчала и дальше. Кеннеди не стал ждать, когда Ингрид ему напомнит об обязанностях, за исполнение которых Леон расписался ещё до того, как судьба-сука свела с Мишель:              — Если не Беркут, тогда Гавиал. Репутация чистейшая.              И он даже не сорвал. Где-то месяц назад, в перерывах между ночёвками в пустой хате и скандалами с адвокатом жёнушки, Шон щедро проставился после миссии, на которой чуть ли не с одной обоймой накрыл очередную подпольную лабораторию.              Сделал, в общем, то, что от него по умолчанию требовалось по правительственному уставу, — но того Кеннеди сейчас признавать не планировал.              — Кондор-1, — паузы у Ингрид были длинные, но с тем вместе такие короткие, что за время это Леон не успел придумать более-менее убедительный ответ на риторический вопрос: — В чём дело?              Сильней допроса в трубке, его координирующего на миссию, раздражало только собственное молчание. Потому что сам, блять, не понимал, в чём дело — а дело было в государственной важности, что раздражало подобно комару над ухом.       Ингрид ответа не дождалась. И чёрту одному только известно было, это ей так не терпелось отрапортовать, что агент в ближайшие тридцать минут уже полетит через Атлантику на поиски Эшли Грэм, или это Кеннеди молчал настолько долго, что Ханниган, не способная больше тянуть, вздохнула:       — Леон, — собственное имя заместо позывного резануло слух. Кеннеди успел только щекой дёрнуть, прежде чем Гнездо огорошила: — Координирование на миссию мне прислали из Белого Дома. С печатью и подписью президента США.              — Что?              Леон прекрасно всё услышал и ещё лучше знал, что подобные письма значат, но не уточнить не смог.              Потому что… ну, нет, какая ещё, нахуй, подпись президента США? Звучит даже безумно — на уровне с тупыми разводами по телефону, по легенде которых Кеннеди выиграл миллион долларов, новый Lexus в полной комплектации и дом в Беверли-Хиллз, и, чтоб это все получить, надо на номер, с которого позвонили, скинуть пятьсот баксов комиссии. Да даже это и то, блять, правдоподобней звучало!..       Ингрид тот весь бред сумасшедшего, от которого у Кеннеди уже мозг болел, подтвердила:              — Грэм требует тебя, — и прозвучало страшнейшим диагноз, единственным лечением у которого была эвтаназия.              — Врёшь.              Гнездо не врала. Ей причин попросту не было для того. Дело Ингрид, в конце концов, маленькое — оповестить и продержаться около двух суток на беспрерывной связи с агентом через гарнитуру. Всё.              Но как же Кеннеди сейчас хотел, чтоб Ханниган ему сейчас напиздела.              — Могу направить тебе письмо.              Леон в том не нуждался. Только ноутбук с телефоном вместе разъебал бы об стенку в кашу из шурупов, но по стуку клавиш с другого конца трубки понял — Ингрид уже этим занималась. Кеннеди её остановил за миг до того, прежде координатор всё-таки нажала злоебучее «отправить»:              — Не надо.              — Хорошо, — и, кажется, это было единственное, в чём Ханниган могла бы сейчас уступить.              Нихуя хорошего. Леон стоял на ногах крепко, они не подводили, не подкашивались, но было бы в сотни раз проще, если б сейчас конечности отказали — чтоб была уважительная причина развести потом перед командованием руками.              Только вот незадача, блять; если письмо приходит с подписью президента, отвертеться не выйдет ни при каких причинах. Даже если ноги откажут — заставят на руках ползти.       Но кому оттого легче, а?              Пиздец какой-то.       Сплю? Или помер, и это всё уже давно ад?              — Я так понимаю… — покашливанием, что явно уставом не котировалось, Ханниган себе время попыталась выиграть. Ставка не сыграла, и координатор уточнила: — У тебя случилось что-то?              В тоне Гнезда появились ноты, какими обычно криминальные психологи, самоубийц с крыш стаскивающие живыми, обладали.              Леона стаскивать было уже бесполезно. Он давно уже летел в пропасть свободным падением, но до дна никак не мог достать.       Так и застрял — между небом и землёй. Между службой и браком.              Он не ответил. Точней, не словами — просто вздохнул, а когда понял, что на выдохе воздух вырвался свистом через дрожащую челюсть, было уже поздно.              И того было достаточно, чтобы понять: Кеннеди дошёл до той самой грани, где самое «тихо», на самом деле, было «очень громко». И очень больно.              А что сказать? Что уважительных причин проебать встречу с Мишель у него не будет, даже если спонтанно впадёт в кому? Что Кондор-1, которого ночью разбуди — и он беспрекословно полезет в очередной пиздец, устроенный «Амбреллой», впервые за годы службы гражданские дела выше ставит?              Будто бы Грэму будет не поебать на мои гражданские дела.              Кеннеди не заметил, как зубы стиснул, когда в очередной раз в трубке раздался голос Ингрид:              — Леон, — нерешительно и осторожно, будто б решила, какой из двух проводов у бомбы надо перерезать, чтоб не ёбнуло: — Выбора нет.              Ингрид могла бы с формулировками не церемониться, потому что Кеннеди ёбнуло бы при любом раскладе. Но где-то на глубине, куда самому страхово было лезть — и потому верхом реакции Леона были лишь закрывшиеся на миг глаза.              Выбора не было у него уже лет шесть. Казалось, за это время вышло даже привыкнуть к осознанию, что в собственной жизни Кеннеди решал, кажется, только марку сигарет, а остальное за него уже порешали — «Амбрелла», командование в лице всяких капитанов, майоров и прочих чинов, Грэм…              Выбора не было. Он и сам это понимал. Но понимать и принять — не одно и то же.       Неизбежное принимал Кондор-1, что в левом полушарии мозга твердил про долг, подписанное президентом командирование и отсутствие лишнего времени на сотрясание воздуха. Леон Скотт Кеннеди же ничего не слышал за повторяющимся именем супруги, что в голове выло сиреной с самого того момента, как во «Флэш-Рояле» пересеклись глазами.              И кто из этих двух больше прав?              — …Когда я должен быть готов?              Спросил то больше для приличия, нежели для настоящего ознакомления, но Ингрид затараторила так быстро, словно от скорости её речи зависело, сорвётся Кеннеди или нет:              — Тебе организовывают частный джет из Такомы. Рейс официально в 6:35 p.m., но, чем раньше ты прибудешь в аэропорт — тем быстрее он улетит. С учётом перелёта и разницей во времени с Испанией, примерно в это же время следующего дня ты прилетаешь в Барселону. От аэропорта около полутора часов на машине до Лузмара, — и напоследок добавила: — Наше посольство в Испании занимается поиском сопровождающих из полицейского отдела Осора для твоего сопровождения.              Вякнула это Ингрид так, будто бы Леон уже согласился и патронами до отказа забивал ствол. А Леон не соглашался — он считал, не поверив тому раскладу, какой Ханниган разложила чуть ли не на коленке.              На следующий день? Она шутит, или, как это ещё понять?       Так, ещё раз. Полседьмого. Разница во времени… десять? Нет, девять часов.       По Испании вылет отсюда получается в половину четвёртого, и, если в то же время…       Лететь шестнадцать часов?       Ебать.       Ещё и дозаправки по пути. Одна, как минимум. Вряд ли Грэм выделил истребитель, который в воздухе продержится сутки без пересадок.       Потом ещё машина до села этого ебучего.              Пришлось признать, что Ханниган ни в каких расчётах не проебалась. Даже близко. Наоборот, не учла разве что только время, какое его сопровождающий в Мадриде, какой-нибудь гвардеец Хорхе Мартинес, потратит на то, чтобы отлить.              Пиздец. Целые сутки — просто на дорогу.              — Гнездо.       Голос сел без ведома Кеннеди. Собственно, как и следующие слова прозвучали больше на автомате:       — У меня есть хотя бы часа три?              Ответ на этот вопрос был в остром углу стрелок часов, указывающих на половину шестого — когда до Грэмовского джета оставалось чуть больше часа, а до встречи с Мишельболее четырёх. И, кажется, Леон уже знал, как ему Ингрид ему ответит. Только вот злоебучая надежда за жизнь цеплялась слишком отчаянно.              — Каждая минута на счету, — отсекла Ханниган, как скальпелем. Потом решила сжалиться вдруг: — Я могу выбить тебе не больше часа. Потом командование потребует выслать к тебе машину с сопровождающим до аэропорта.              Невесть откуда Кеннеди нашел в себе силы, чтоб не выплюнуть в ответ на компромисс выразительное «спасибо, полегчало».       Час — на что? Чтоб время проебать в сиэттловских пробках, не успев до Краун Хилла добраться прежде, чем отсрочка Ханниган закончится? Всё равно, что плевок в рожу — и ему, и Мишель.              Не вариант. Вообще не вариант — но что остаётся помимо того? Супругу в известность не ставить вообще? Чтоб сидела там, в клоповнике на Холман авеню, и ждала до полуночи, когда сам Кеннеди будет пролетать примерно над Карибами?              Чтоб думала, что обещания не сдержал, что ноги о неё вытер?              Не вариант.              — Больше никак?              Никогда Кеннеди не наблюдал за собой излишнего оптимизма, но сейчас варианты перебирал с фанатичностью идиота, у которого стакан всегда был наполовину полон. Одним словом, глупил:              — Нет, — в тоне Гнезда послышалось что-то, похожее на вину, с какой обычно тупили взгляд и головой качали: — Прости.              Вопреки желанию всех собак спустить на Ингрид, которая уж явно не имела отношения к подписи Грэма на листке командировании, Леон мысленно простил. Мотив был прост — что, вдруг, если он зла держать не будет не подневольную Ханниган, то Мишель в ответ над ним, таким же подневольным, смилуется?              И это была уже не просто глупость. Это было бредовое помешательство — чтобы она, его характерная жёнушка, так вот просто…              Слушать не станет даже. Дверью перед лицом просто ёбнет — и дело с концом.       Полный пиздец. Полнейший, беспросветный…              — Тогда вызывай машину сейчас, — на выдохе сказал, чтоб не передумать. Прежде, чем Ингрид от счастья, что не спустят с неё координаторскую шкуру, ахнула, указал: — Но он поедет со мной на этот час.              — Что? — Ханниган будто под дых вмазали, вот как голос сорвался. Совсем не профессионально для координатора, от спокойствия которого зависела чуть ли не половина успеха агента в поле: — Что ты задумал?              Вопрос был хороший, и Леон сам на него ответа дать не мог. По крайней мере, пока; всё в голове его рисовалось какими-то неясными урывками с криками, клятвами и обещанием, данным на собственной крови и чужих слезах.              Гнездо в трубке продолжала нервно тараторить:              — Ты должен быть в Такоме через час. Уже там, а не где-то, — и даже стук вешалок в шкафу, поредевших с момента, как от Мишель остался лишь слабый шлейф духов, не перекрыл этих повизгиваний: — Кондор-1, это самолёт от Белого дома, понимаешь? Ты…              — Ингрид, — с броском тактического бронежилета, полетевшего на кровать, Леон в трубку отрапортовал: — Я буду в аэропорту.              Прежде, чем Леон вообразил, к чему приведёт это его решение, не будет ли потом весь Белый дом в трауре ходить, если руки Кондора-1 к стрельбе окажутся не готовы, горло прочистил:              — Пришли с шофёром документы по «Орлёнку».              Интонации покойнической в голосе Ханниган не заметила. Видимо, за собственными «Кондор-1, это приказ президента США, ты не можешь ослушаться!..» не различила тона, с каким обычно не то, что оружие в руки давали, а от общества ограждали в специальных учреждениях с дресс-кодом в виде смирительной рубашки.              Но больше ничего не сказала. Только сбросила прежде, чем Леон, в решении своём уверенный примерно настолько же, насколько был уверен в понимании Мишель, не передумал. Следом СМС-кой прислала номер машины, что было откровенно лишним; чёрный бронированный минивэн с затонированными стёклами вряд ли бы мог за кем-то другим приехать.              Собирался Кеннеди на автомате.       Отглаженная рубашка на спинке стула так и осталась ненадетой.