Энуэмент

      Шофёром оказался тучный мужик, которому в случае стрельбы не понадобился бы бронежилет, потому что пуля при любом раскладе не причинила б вреда. Всё равно, что слону дробина.              Но что вот точно бы потребовалось? Так это беруши. По скромному предчувствию Кеннеди, который через затонированное окно разглядывал площадку перед подъездом Мишель, она визг обещала поднять такой, что стёкла вынесет даже из рам бронированной тачки.              И обвинять за то впервые у Леона не получалось. Он бы на месте жёнушки тоже голос в оре бы срывал.              А, по-хорошему, уже вопил — только тихо, про себя, стараясь натурально не разбивать костяшки о первую попавшуюся поверхность раньше времени.              Получалось хреново; за всё время дороги он, не способный руки занять вождением, пальцами щёлкал с той же частотой, с которой щёлкал зажигалкой по кончику сигареты. Без дела были не только ладони, но ноги — коленка подрагивала по выработавшейся привычке не отпускать ступни с педали газа. Словно тем Кеннеди мог заставить себя сконцентрироваться, чтоб в башке мысли с хаотичного движения Броуна упорядочились хотя бы во что-то, отдалённо похожее на план.              Пока единственный план был в полном его отсутствии. Что говорить? Вопрос не менялся с самого утра и кружился всё так же — вокруг одной и той же Мишель, чтоб её, заразу.              Так сразу говорить, в лоб? Слишком. Жёстко. Нет, перебор.       Но иначе… не выйдет. Никогда, блять, не получалось словами — чтоб со всякими утешениями, обещаниями.       Херня выходила какая-то…              

***

             …Вот это сказать в первую очередь. Вот тут сделать паузу.       Потом посмотреть, чтоб увидела, что… что это не так, не то, что она думает…       Блять!       Палец по сигарете стучал так часто, что та должна была у фильтра уже сломаться и горящим кончиком прожечь кожу до шрама. Но табачная дрянь, спрессованная в цилиндр, оказалась крепче нервов Кеннеди, который на балконе стоял, готовый, но… не готовый.              Особой его экипировку назвать было нельзя: тактические штаны с большим количеством карманов, в какие уже плотно утрамбовал патронов, нагрудная портупея с ножом под курткой и припрятанная за тем же поясом пистолетная кобура, какую Кеннеди пообещал себе переодеть на бедро сразу же, как прекратит из себя строить туриста, решившего на частном самолёте смотаться в Мадрид.              Казалось, с таким комплектом можно было бы и апокалипсис пережить, — а Леон пока не соображал, как ему беседу с жёнушкой перенести.              То, что сигареты, обычно ему помогающие хотя б как-то мысли упорядочить, в этот раз не делали нихуя полезного, ощущалось как самое настоящее предательство. И было оно похлеще того случая в 2003-ем, когда обойма «Ястреба» опустела прямо перед стычкой с очередной мутировавшей хернёй.       Тогда Леон мог бы положиться на нож. Ну, или хотя бы на быстрые ноги. Сейчас же приходилось надеяться только на самого себя. Только, вот же ж, блять, незадача, — но Кеннеди отражению собственному не доверял уже месяц как точно.              А Грэм, какого-то хера, доверяет.       Кретин, блять.              Леон нахмурился; над собственной башкой и её содержимым едва ли оставался контроль, но биться об стену от ёбаного стечения идиотских обстоятельств сейчас не было ни времени, ни возможности. На крайний случай целые сутки перелёта будут на то, чтоб проклясть президента, который из всех первоклассных агентов на него сделал ставку, а сейчас было не до этого.              Сейчас нужно было понять, как ситуацию жёнушке объяснить так, чтоб она после первого же слова не заговорила снова о разводе, разделе имущества и девичьей фамилии.              И, откровенно говоря? У Леона б значительно лучше вышло бы про Александра Грэма наговорить таких вещей, после которых аннулируют послужной список со всеми наградами в придачу.              В голове крутились слова — неплохие, заготовленные заранее в перерывах между рассветом и закатом. Они были довольно убедительными по отдельности, зато вместе образовывали какую-то полную херь, что-то из разряда: «…Мишель, сегодня не выйдет. Это не потому, что я передумал. Я все ещё хочу с тобой поговорить нормально. И если бы сегодня не…».              Дальше поток мыслей оборвался вместе с очередным пониманием: жёнушке объяснения про президентского отпрыска, втихаря спизженного хер пойми кем и хер пойми куда, будут не больше, чем хреновыми отмазками. Но без них и вовсе не было бы повода, по которому Леон, разговор нормальный у неё выпрашивающий чуть ли не с лета, мог беспричинно слиться.              Блять, не то. Вообще не то. Какая-то клишированная хуйня.       И тогда что говорить?              Снова обрывки закружились в голове на бестолковой карусели, между собой собираясь в новые, ещё более бредовые, комбинации из фактов, извинений и объяснений. Сигарета под носом у Леона изредка подтлевала оранжевыми искрами, и Кеннеди в огонёк табака всматривался так внимательно, словно во вспыхивании этом мог найти шифр типа азбуки Морзе — чтоб потом разгадать и получить речь без сучка и задоринки.       В лучшем случае, сигарета отсветила лишь международным сигналом о помощи, прежде чем потухла окончательно.              Леон её с балкона сбросил, не потушив. Потом звук Сиэтла, до него доносящийся, как из-под воды, стал слишком раздражающим; Кеннеди окурки, в пепельнице похороненные, следом выкинул.              Вернулся в гостиную.              Остановиться посреди центра комнаты не вышло, как не получилось и собственное тело усадить на диван, что после ухода Мишель больше стал напоминать экспонат, в чью сторону не то, что смотреть, было желательно даже не дышать. Так и ходил, по комнате наворачивая круги, словно при должном количестве обхода периметра у него в голове бы собралось достойное объяснение.              Объяснение не собралось, — зато собралось воспоминание.              Как-то раз ему, Кондору-1, удалось взять одного из пособников «Амбреллы» живьём. Стечение обстоятельств вышло счастливейшим; еблан думал, что вакцина очередного штамма его сделает подобием сверхчеловека, и себя уколол. По итогу вместо телекинеза или прочей херни получил агонию такую, что сам добровольно в ноги Леону упал с просьбой пристрелить — чтоб не мучиться.              Кеннеди, естественно, не сжалился.              За улов в виде Миллера Крайста ему вручили ещё одну ненужную золотую побрякушку в виде ордена и благодарность с подписью министра обороны. Леон только кивал и втихую залечивал шрамы, что у него остались от очередного ублюдка, что ростом от мутаций был с двухэтажный дом. Когда от шрама осталась красная полоса чувствительной кожи, то через координатора ему пришло приглашение на казнь Крайста; мол, врачи генной инженерии, работающие при правительстве, всё, что могли, из пособника «Амбреллы» выжали, и теперь его спокойно можно было пустить в утиль.              Не сказать, что Леон горел желанием увидеть, как очередной уёбок, в том или ином смысле поспособствовавший случившемуся в Раккун-Сити, мир этот покинет. Ингрид, правда, тонко намекнула, что приглашение было не проявлением вежливости, а завуалированным приказом, обязующим Кеннеди присутствовать на процедуре умерщвления.              Выбора у него не было — только если б не захотел составить компанию Крайсту на смертном одре. Потому в положенное время, одетый с иголочки — Мишель ему специально погладила парадную форму, ещё и орден нацепила на грудь — Леон явился в Абердин.              Блок DР, о чьей аббревиатуре было несложно догадаться, выглядел совершенно так же, как Леон его представлял в «Зелёной миле» Кинга. Отличие было в том, что вместо невинного добряка, казнённого через электрический стул, в камерах Абердина сидели точно не жертвы обстоятельств.              Кеннеди — наравне с высшим командованием Стратегического командования — был «удостоен» чести понаблюдать за последними минутами жизни Крайста прежде, чем ему вкололи инъекцию, составом вряд ли сильно отличающуюся от содержимого пробирок «Амбреллы». Вопреки тому, что из Миллера генетики всё выжали, чуть ли не до последней структуры ДНК, тот для подопытного кролика выглядел слишком живо. Да, похудел страшнейшим образом, что вены выступали вместе с костями, но по камере кидался безумно. Из одного угла совался в другой перепуганным зверьём, что выло, когда-таки охранники блока скрутили и, череп придавливая коленкой, оголили шею перед шприцом с неестественно зелёной жижей.       В общем-то, ублюдок как жил скотиной, так и сдох.              Леон, который на собственный затравленный взгляд натыкался в зеркальных поверхностях, себя счёл мало чем отличающимся от Крайста: всё такой же смертник, всё так же места себе не мог найти в камере. Единственное отличие в том, что подсос «Амбреллы» конец свой встретил за решёткой, в кубе два на два метра, а Кеннеди слонялся по квартире чуть ли не под восемьдесят квадратов.              Кеннеди заставлял себя стоять, как в академии учили, по стойке «вольно» — чтоб убедить хотя бы тело, что всё было ровно. Дышать старался размеренно, но сила мысли оказалась меньше силы плеч, что сами по себе напрягались.              Лопатки сводились в судороге без спроса. Кости ныли так же мерзко, как ныла от смены погоды криво сросшаяся лучевая.              Одним словом: шарашило. Конкретно так, до тошноты. До ощущения, что кожа натянута на каркас, который вот-вот треснет по швам.              Часы были заменой метроному, что отстукивали минуты до неизбежного в виде подачи машины от правительства и поездки до аэропорта с остановкой под окнами Мишель. Леон вздохнул так глубоко, как обычно даже сигаретой не затягивался, и поймал себя на мысли, что беззвучно губы шевелились, точно на автомате бормотали неизменное начало его речи — и при любом раскладе это было имя жёнушки.              Хотя, что уж там говорить… Это имя с языка не сходило последний месяц — и-то, как минимум.              К моменту, когда мобильник пиликнул сообщением, а Кеннеди успел тупо понадеяться, что это была Мишель, которая сама встречу переносила из-за завала на работе, дальше имени её в голове своей Леон не продвинулся. Потом взглянул на экран, где неоново-синим горела СМС-ка от Гнезда в одно слово.              «Приехал».       

***

             Разница между прибытием на адрес юридического и фактичного проживания жёнушки была около десяти минут. Даже привычные Сиэтлу пробки в час-пик так не кстати перед ними рассосались. Ответ на вопрос «как так?» его не волновал, хотя и был под носом.       Красно-синие отблески правительственной мигалки он игнорировал, как игнорировал и папку с грифом совершенной секретности, что с ним ехала на заднем сидении.              Отражение собственное в затонированном стекле напоминало отражение с чёрного зеркала. Все мыльно-рыльные процедуры погоды не сделали — что с однодневной щетиной, что без неё, лицо выглядело усталым, будто Кеннеди вагоны с углём разгружал; беспокойный сон в пять часов тоже не избавил от синевы под глазами.       В общем, попытка перед жёнушкой предстать в лучшем виде из всех возможных была с треском провалена. Как, в общем, и все его планы на сегодня, — а с ними и на завтра, и на послезавтра, и на послепослезавтра…       Блять. Просто… блядство какое-то.              — Сэр, — безымянный шофёр, каких в системе департамента были сотни, если не тысячи, о себе напомнил голосом, лишённым человечности, и взглядом в зеркало заднего вида: — Время.              Кеннеди сглотнул ком в горле; тот отдал железным послевкусием на корень языка, подобно гильзе, какие Леон на миссиях чуть ли не зубами ловил. Потом понял, что водителю крупно повезло; если б в мыслях Кондора было место чему-то, кроме разглядыванию окон квартиры А-86, то он бы точно детину бюрократической машины задушил — чтоб патроны драгоценные не тратить прежде, чем нога ступит на территорию Лузмара.               Но шофёр продолжил играться с судьбой:              — Нам стоит выдвигаться в сторону Такомы. До вылета сорок минут.              Будто я, блять, не знаю.              — Без меня не улетят.              В связках зазвенела сталь, в глазах — порох, что, казалось, вот-вот рванёт. Под взглядом шофёра, представляющего, с каким удовольствием верховное командование с него шкуру сдерёт за беспричинную двадцатиминутную остановку в Краун Хилле, Леон достал из пачки сигарету.              Та в очередной раз подвела даже прежде, чем Кеннеди её поджег. Просто заметил, как кончик задрожал; будь на месте сигареты прицел — и точно б попасть не смог.              Блядство. Сука, вот же ж блядство.              Курить не стал по ряду причин, и где-то в начале этого списка болталось нежелание показать, что все его самообладание держалось чуть ли не на соплях. Где-то в конце — страх на очередном медосмотре услышать про рак лёгких.       И где-то в золотой середине истинный мотив — чтоб жёнушка не увидела, как конечности ходуном ходят, а из горла слова лезут по одному, потому что больше не проталкивается через ком в гортани.              Хотя, у Кеннеди попросту и не было большего, чем одно слово. Всё, что в башке до этого момента дожило — одно сплошное «нет».              Нет, я не знал. Нет, я не могу отказаться. Нет, это не предлог снова тебя оставить одну.       Нет, меня не убьют.              Усмешка комом в горле загноилась; последнее было под большим вопросом, но, если б того хватило, чтоб Мишель выслушать согласилась, то Леон бы пообещал то, чего гарантировать не мог. Без вопросов.              Рука дрогнула в очередном проявлении предательства, и Леон упёрся кулаком в подоконник, чтоб судорогу в пальцах остановить. Хватку не ослабил, даже когда суставы побелели.       Взять просто… И завалить её, как вчера, — а вчера… всё было просто. Просто — как всегда мирились, так и сейчас бы…               Прежде, чем Кеннеди успел вообразить сцену быстрого перепиха тут, на заднем сидении правительственной тачки, за полчаса до вылета в Испанию, на висках выступила испарина. Было бы цинично отрицать, что мысль о том, как это могло бы быть, — в лучших их традициях, с исполосованной спиной поверх портупеи и бессловесно-телесным примирением — не заставила покрыться мурашками, но… нет.              Напряжение, что от фантазий таких обычно давило на основание позвоночника, сошлось в складке между бровей. Кондор-1 сам не понял, когда успел скривиться.              Завалил один раз уже. И к чему привело?              «К чему» это привело, Леон до сих пор не мог сообразить. Но зато точно знал, куда привело — и место это было двором дома по Холман авеню, двести шесть.              В то же место эти обстоятельства привели и саму Мишель, что появилась на горизонте.              Первой мыслью Кеннеди было что-то из разряда «только б обознался» — потому что остатки смелости и бравады с появлением фигуры на горизонте пропали, будто их и не было никогда. Второй мысли Леон уже не поймал, потому что из машины вышел прежде, чем страх по рукам и ногам повязал окончательно.              — Мишель.              Она не услышала, и на то был ряд причин — от того, что на груди у неё покачивались белые провода наушников, до того, что далеко шла. Кеннеди повторил попытку:              — Мишель, — голос сел от сухости, больше напоминал какой-то хрип, нежели обычный тембр, какой с июля месяца прокурить успел.              И снова Мишель не услышала, помимо того его ещё и не увидев. Внимательность никогда не была достоинством жёнушки, — только если дело не доходило до поиска доказательств его «неверности». Но справедливости ради, в состоянии её не вышло бы заметить даже несущийся по рельсам бронепоезд.              Она торопилась, чудом не вылетая из каблуков, что с ногами её срослись почти. Но важно, что не бежала; Мишель едва ли земли касалась, будто летела. Будто боялась опоздать.              Сейчас без пяти минут. А она уже тут?              Мысль в голове Леона появилась раньше, чем он бросил взгляд на циферблат, но развёрнутый угол часовых стрелок ему напомнил: Мишель работала до шести.              Отпросилась. Сбежала, чтоб… подготовиться.              Костяшки снова на кулаке под тактической перчаткой выступили белизной. В черепе вместо мыслей бурлило месиво из матов и выматывающего душу «какого хера?».              Ноги оказались смелее самого Леона, чьи шаги тяжелели по мере приближения к жёнушке. Сердце, что в груди никак угомониться не могло, битами отдало в артерию на собственном горле, а оттуда сразу и в уши супруги:              — Мишель.              — Ой, — на него, как на стену, чуть не налетела. Руки Леона, вопреки тряске ватных пальцев, оказались быстрей, и, вообще, до него, кажется, с большим запозданием доходило происходящее, но придержал жёнушку за локти он до того, как понял, куда тянул ладони.              Потом только пришло осознание, что этим не только её на ногах удержал, но и предупредил побег Мишель прежде, чем всё по пизде пошло. А она и не попыталась вырваться, только отступила чуть, чтоб глазами найти лицо Леона, и из ушей выдернула наушники.              А потом случилось и вовсе невозможное — в рамках их нынешней динамики:              — Привет.              Поздоровалась по-человечески. Не сквозь зубы, не прищуром, полным такого презрения, что Леон после чувствовал себя облитым не то грязью, не то керосином. А сейчас у Мишель на щеках прояснились даже ямочки, в какие Кеннеди иногда, в далёкие, безмятежные времена, тыкался кончиком носа.              Улыбается. Даже, бля, не догадывается, что жду её тут не за тем, над чем думала.       А она думала, я знаю. Мать твою ж.              — Мы же договаривались к восьми? — жёнушка даже на время на телефоне глянула, будто в ночь время перевели на зимнее, а потом бровку приподняла в жесте, какой он сейчас Леону был сразу и нужен, и чужд одновременно.              Потому что, боже блядский, как давно Мишель с ним не была такой… кокетливой, что ли, с этими её взглядами из-под опахала ресниц и улыбкой?       Потому что, боже блядский, как она ещё не смекнула, что не будет у них сегодня ничего ни к восьми, ни к десяти часам, ни к полуночи? Ведь такая проницательная на «все эти вещи» — как всегда хмурилась на всё, что службой его было связано. Где эта проницательность сейчас?       Не говори только, что самому придётся… Не смогу же.               — Мишель…              Это всё, что получалось; все попытки сказать то, что так и не смог собрать в подобие какой-то речи, с треском ломались об имя жёнушки.              Леон за жизнь свою, кажется, со всеми интонациями, что возможны были только, его произносил — с осторожностью, перетекающей в подобие заботы; с усталостью и последующим за ним раздражением; с жесткостью, размягчённой в хрип. И так — со смесью твёрдости, вины и натуги — тоже звал.              И Мишель запомнила ублюдский тон, какой исправно звучал после звонка от Гнезда.              По тому, как плечи вздрогнули, дрожью дойдя до локтей, что Леон держал, он понял — Мишель надеялась ошибиться. Но глаза уже оторвались от лица Кеннеди, что тяжелым выражением ему самому на рожу давило, как мрамором надгробия, и метнулись по траектории из двух точек. Первой было обмундирование Леона, второй — тачка с понтовыми номерами, бронированная так, что, кажется, смогла бы пережить ядерный взрыв, даже если б боеголовку скинули прямо на крышу.              — Ты… это серьёзно?              Раздражение вспыхнуло так же быстро, как и погасло. Вопреки желанию оскалиться, огрызнуться чем-то из разряда «да нет, блять, просто пошутить решил», у Кеннеди мышцы лица не дрогнули, когда признал:              — Да.              Резко — как срывали пластырь, как отрубали голову. Чтоб не замешкаться, не передумать прежде, чем станет поздно и из-под каменного ебала прорвётся то, что Мишель было лучше не видеть, не слышать и не знать.              Резко — чтоб не дать жёнушке услышать срыв в собственном голосе.              А жёнушка резко не могла. Точнее, могла, но будто бы за те месяцы, полные предразводных разборок, разучилась ответно словами резать. Глаза бегали между ним и машиной непростительно долго для Мишель, которая обычно и секунды-то не тратила, чтоб уколоть, едва появлялась возможность.              — Сегодня?              Расспрос был стандартным. Всякий раз, когда Леону сообщали об очередном пиздеце с почерком, подозрительно похожим на стиль прочих преступлений «Амбреллы», Мишель успевала спросить главное: когда, куда и насколько. И в этот раз жёнушка, не изменяя собственным традициям, шла ровно по опросному листу собственного авторства.              — Рейс через час.              Всей реакцией Мишель был только вздох. Не сдавленный, а какой-то булькающий — будто словами этими Леон нож, тот самый, что в нагрудной портупее покачивался, под ребро затолкал, по часовой проворачивая и лёгкое перфорируя. Чудом только кровь горлом не пошла натуральным образом.              И на том всё. Только в глазах у жёнушки на миг помутнело, что Леону даже было заметно, как зрачок затянулся пылью, с какой Мишель разрушилась изнутри. Не иначе, хребет в пыль раскрошился. Чёрту одному было известно, из каких сил она ещё не рухнула. Может, сказались руки его, что под локти держали.       Кеннеди теорию не рискнул проверять, убеждённый, что сразу, как ослабит хватку, жёнушка или замертво упадёт, или в подъезде скроется.              Но Мишель стояла, уподобляясь тем зданиям, чьи планировки на кульмане своём чертила, и не шаталась даже. Только дрогнули пальцы, запутавшиеся в проводах наушников.              От этого молчаливого разрушения внутри похолодело всё. Не нужно было искать сложных причинно-следственных: попросту эта застывшая кукла перед Леоном была не его Мишель, которая крик могла поднять только потому, что ей становилось скучно.              Сказал бы ему кто, что мог по воплям жёнушки соскучиться, то неудачному бы шутнику язык назад в глотку затолкал стволом пистолета. А сейчас аж… глупо.              Глупее были только её слова:              — Ты… не меняешься, Кеннеди.       А ещё глупее — факт, что Леону в ответ на них было нечем возразить.              Конечно. Ведь он — никто иной, как грёбанный «герой» Раккун-Сити, который всегда оказывается там, где надо, но никогда не там, где ему хочется.              Всегда таким был — и всегда ненавидел ту часть, что по ночам выдергивала из постели Мишель только потому, что где-то в Мозамбике вылез очередной сюрприз «Амбреллы».              Он не менялся. Мишель в этом заявлении всегда была права.              Её больше ничего — даже желание устроить привычно мощный скандал — тут не задерживало. Тишина, с какой жёнушка попыталась Кеннеди обогнуть, была неправильной в сравнении со всеми теми случаями, когда от криков хотелось скрыться в бункере.              Леон не менялся — и хват на локте жёнушки был тому отличным доказательством.              — Мишель.       Мишель не менялась тоже. Её доказательство — в срыве на визг:              — Не трогай!              С треском, с каким обычно срывало плотину, жёнушка развернулась. Волосы по лицу Леона ударили, рассекая скулу чуть ли не до царапин, что мигом закровоточили. Слёзы, по лицу Мишель потёкшие, но ею самой не замеченные, ранки эти прижгли кислотой.              — Ты специально это всё, да?!              — Нет.              Видит Бог, — если он есть, — Леон не знал. Даже не догадывался; да, в закодированном почтовом ящике скопились письма и рапорта от разведки с грифом совершенной секретности, это правда, и рука сама к сердцу тянулась, чтоб то подтвердить. Но чуйка, острая обычно, притупилась, не представляя даже возможным то, что звёзды сойдутся ублюдским образом, вечер четверга занимая одновременно и спасением второй леди США, и встречей с его первой леди.              Но Бога не было, а сама Мишель в лучших своих традициях верила в то, во что боялась верить:              — Ты знал! — сорвалась на крик, локоть старательно вырывая из пальцев, облачённых в тактические перчатки. — Знал, что тебя опять вызовут!              И в хрипе этом было столько надрыва, что не поверить было нельзя. Жёнушка была права, чтоб её, но не в формулировке, а в главной идее собственных слов. Он       знал — и всё равно позволил себе и Мишель поверить, что хотя бы один-единственный раз, сука, у них всё будет по-человечески.              Ещё ведь упрашивал, блять… И всё для того, чтоб собственными руками затолкать вымолненную панацею в раструб служебного долга.              Пиздец. Ебучий, беспросветный пиздец.              — Ты специально так… — Мишель смотрела дико, в словах путалась. Губы, с каких кожу срывала, дрожали, и Леон бы не удивился, если б зубами ему в горло вцепилась. Это было бы даже кстати, чтоб дальше не мучиться и её не мучить: — …Специально подстроил всё, да? Знал, что выйдет…              Кеннеди отрицательно головой мотнул, но сам себе уже не верил.              Знал. Как минимум, знал, что рано или поздно, но случится какая-нибудь очередная хуйня, которая в мировой масштаб перерастёт, если Кондор-1 биолого-террористическую дрянь, порождённую «Амбреллой» не удавит на фазе зародыша.              Мишель не верила. Мысли её, дурные и неправильные, галопом мчались прежде, чем жёнушка находила несостыковки:       — Специально… чтобы казино. Чтобы утырок этот проебался с деньгами, с жёнами его бывшими… — исступление накатывало волнами вала девятого, не меньше: — И ты — тут как тут, весь такой из себя герой, да?!              Отвечать нужно было быстро, чтоб в тишине, прерываемой лишь задыхающимися всхлипами Мишель, предвещающих судорогу, она не услышала того, что Леону произносить вслух нельзя. И он ответил — быстро и лживо:              — Не говори ерунды.              — Для тебя всё, что я говорю, это ерунда!       Дёрнулась она так, словно рука, держащая за локоть, ожог оставляла на коже Мишель. От визга, казалось, стеклопакеты задрожали, и боковым зрением Леон даже заметил на уровне второго этажа колыхание занавески; какая-то старуха выглянула на цирк под окнами посмотреть с таким интересом, с каким по телевизору ни одну бразильскую мыльную оперу не смотрела.              Ничего не менялось. Всё так же ссоры их были на потеху соседям, — только вот никто оттого не смеялся.              — Ты же меня вообще ни во что не ставишь!              Ультразвук пробил барабанные перепонки, отчего на миг Кеннеди вообще разучился различать слова. Всё, что дальше Мишель вопила, было сплошной волной нескончаемого, писщащего пиздежа:              — Тебе — что есть я, что нет — разницы никакой! — и прежде, чем Леон оглянулся с щелчком в шее, вскинула руки, перебивая: — Хотя, нет!..              От услышанного Кеннеди настолько прихуел, что даже не стал руку жёнушки стискивать намертво. Только почувствовал, как лицо, и без того каменное, мышцами физиономии сделалось совсем свинцовым. Процесс это был настолько же необратимый, как и траектория пули после нажатия на спусковой крючок.              Она, что, серьёзно?              — Тебе надо, чтобы рядом был кто-то, — Мишель, рвано дыхание переведшая, даже уже не спрашивала, а просто утверждала. Чёрт пойми, кого она словами этими пыталась сильней задеть, но по заплаканному лицу, на котором выделялись бешено сверкающие глаза, и по треску рёбер в собственной грудине, Кеннеди понял, что знатно херовило обоих: — Чтоб было, о кого ноги вытереть. Кто — не важно. Главное: чтоб был кто-то, кому ты сможешь в душу плюнуть.              Спорить, пока жёнушка в состоянии таком, было невозможно, Кеннеди за годы брака успел эту истину уяснить. Но молчать сейчас было бо́льшей ошибкой; всё равно, что выстрел в собственное колено.              Рот открылся прежде, чем Леон подобрал слова, — «мне, значит, похуй, да? Было бы похуй, был бы тут вообще? Съебал бы давно, уже б над Атлантикой летел… А я тут, блять, стою и выслушиваю, что мне только б ноги об неё вытереть? Ну, что за дура, Мишель?!..» — и ещё прежде, чем жёнушка перебила в очередной раз:              — Так всегда было, всегда!.. — попытки вставить хоть слово на корню перерубила: — И я даже не про ту суку ту, с которой ты так и не развязался! Пошла она, не в Вонг вся беда! Одна только «работа» эта твоя чего стоит!..              Глаза огромные не отвела, не напуганная ни капли тем, как у Кеннеди по шее кадык заходил вверх-вниз. Они, глаза эти её, в лицо ему клешнями вцепились, даже не убежали в сторону тачки, ждущей со включенным мотором. Только зрачки по лицу бегали, цепляя то сжатые губы, то брови.              Палец её ткнулся в бронированное стекло, что должно было в осколки разлететься от ультразвука, каким Мишель всю округу, кажется, глушила:              — Я сколько раз чуть ли не в ногах у тебя валялась? — следом ладонь от машины метнулась в грудь его, острым ногтём пытаясь сквозь бронежилет пырнуть. Почти получилось; кевлар мог перехватить пулю, но от тычка Мишель едва не продырявился, став бесполезным: — Я сколько раз перед тобой, блять, на коленях ползала, только бы ты не уезжал? Сколько раз от звонка вздрагивала, если мне по телефону звонили? Всё, думала, скажут, «приезжайте, опознавайте, нашли вашего Кондора-1, правда, по частям»!..              Царапнуло. Леон не знал, из каких сил ещё стоял ровно, не сгорбив плеч от криков, что всегда оставались за закрытыми дверьми — не только для любопытных соседей, но и для самого Кондора-1, для которого такую откровенность вспоминать в поле равносильно тому, чтоб себе самому подписать смертный приговор.              Мишель никогда страхов этих не говорила вслух. Кеннеди смел только догадываться, о чём плакала в выездах его — и худшие опасение сбывались сейчас, когда жёнушка от вести об очередном командировании устроила очередной скандал, от привычного отличающегося лейтмотивом.              На выдохе, больше напоминающим подавленный всхлип, Мишель подытожила:              — …Но тебе всегда было насрать. У тебя на первом месте была страна эта грёбаная, которая тебе не дала ничего, кроме разочарования, но зато всё только забирала, забирала, забирала… А я, так по остаточному принципу; если время останется, если вспомнишь…              И это так было непохоже на его жёнушку, что орать могла вплоть до сипа, и даже после того, как связки, воплем перегруженные, рвались, продолжала глазами испепелять. Сейчас же просто факт констатировала, как данность, какую Кеннеди не оспорит, даже если костьми ляжет тут прям, под окнами клоповника на ебучем Холман авеню.              А самому Леону в подреберье будто штырь вогнали, не забыв предварительно добела раскалить. Орать хотелось — чтоб, если размолотило грудину, то в мясо, то без шансов.              Сильнее того желания было только одно. Схватить Мишель в охапку под оханья любознательной старухи, так и не соизволившей скрыться в своей каморке, за плечи жёнушку встряхнуть, а потом в себя вжать, не говоря даже ничего вслух. Слова всё равно выйдут не больше, чем очередным пиздабольством — зато сердце по чужим рёбрам отстучит азбукой Морзе всё, что не получится у Мишель выставить «враньём» ни при каких обстоятельствах.              Но когда желания его вообще исполнялись? Точно уж, блять, не тридцатого сентября, когда с трагедии Раккун-Сити прошло ровно шесть лет, а со дня ухода Мишель — семьдесят девять суток.              Пришлось лишь плечи расправить, под кулаки Мишель подставляя грудь, себя самого убеждая осознанием, что, стоит сократить дистанцию в два метра, и последняя броня — та, что внутри, — осыплется трухой, обнажая внутреннее крошево.              Так себе утешение. Наихуёвейшее из всех, какими Леону в принципе приходилось себя самого успокаивать.              — Не говори так, — стоило огромных усилий не отвести взгляд. Этих самых усилий не осталось, чтоб голос сделать таким же ровным, и вместо привычного тона потому вышел хрип: — Не смей.              Не смей сдаваться, слышишь?       Я же держусь тут, — и ты держись.       Даже если сил уже не осталось, ты же всегда сильней меня была в этом плане, я же знаю, ну, давай, вместе, как всегда держались, Мишель, ну же!..              На миг стало страшно, что жёнушка разучилась скандалить, раз так быстро погасла. Но в ответ на ублюдский указ — даже, сука, душу когда наизнанку выворачивал, то не мог говорить не в повелительном наклонении — Мишель в лучших своих традициях вспылила мигом:              — Не затыкай мне рот!       Только вот длилось это недолго. Всё равно, что капелька бензина, щелкнувшая коротким взрывом прежде, чем улеглась на раскалённые угли. А потом остался только запах горелого, вслед за которым — вздох, тихий, как на предсмертном одре:              — Ты не всю кровь из меня выпил, да? — и глаза эти, что Леону, блять, снились во всяких снах, от кошмаров до самых издевательских в своих сладостях сновидениях, посмотрели так, что нёбо царапалось.              Захотелось его мушкой «Глока» почесать, в процессе «случайно» задев спусковой крючок.              Но слишком просто; куда сложней оказалось вынести шёпот, сочащийся болью:              — Разве ты мне не достаточно сильно уже в душу плюнул? — и даже руки Мишель, что ногтями острыми впивались куда-то в кевларовый жилет, обвисли вдоль тела. — Всего, что произошло за это время… этого действительно было тебе мало?              Он едва не кивнул, но не формулировке и даже не самому смыслу. Да, ему было мало, — но не этих мучений, что, как двустороннее копьё, кололо обоих. Пиздецки мало было жёнушки, которая за раз вещи в чемоданы побросала и в Краун Хилл этот ебучий сорвалась, махом Леону перекрыв связь с кислородом.              Мало, что тогда, что сейчас. А в будущем, — что могло бы и не настать, если ситуация в Лузмаре окажется хуже, чем доложила разведка — и вовсе будет в жесточайшем дефиците.              Казалось, у Кеннеди, ебучего героя нации и главной надежды президента Грэма, не нашлось бы силы заговорить. Когда на выдохе всё-таки сорвалось гнойным нарывом:              — Мишель, послушай меня, — то стало ясно, что говорили в нём не силы, а крайняя форма трусости, от которой конечности подрагивали. — Я не знал. Клянусь тебе, даже мысли не было, что именно сегодня я им буду нужен.              Слов было одновременно очень много — в сравнении с предыдущими рубленными ответами в одно слово — и критически мало — в сравнении с тем ворохом мыслей, что в башке путался. Кажется, прежде язык ни разу до такой степени не развязывался, столь щедро соря отмазками, что погоды не сделают и точно уж не аннулируют приказ Белого дома паковать монатки для увлекательнейшей поездки в Каталонию.              Потому и ненавидел он болтать. Смысл какой был от сотрясания воздуха? Куда важней были поступки, — но и они сейчас Кеннеди выставляли никем иным, как мудаком, который шоу в казино устроил, только чтоб жену на заднем сидении поиметь и к вечеру смотаться в очередной апокалипсис, как ни в чём не бывало.              Будто всё происходящее — не больше, чем типичный четверг.              Мишель молчала. Обычно тишина была перерывом между криком и воплем, но сейчас, когда смотрела глазами, к херам выжженными слезами, Леону стало страшно, что жёнушка вообще ни разу больше на него тон не повысит.              Страшно, сука; обещанный Гнездом культ, который девку в испанскую глушь своровал, в сравнении с этим казался не больше, чем детской страшилкой.              В попытке разговорить, он с гортанным стоном себя в очередной раз вывернул наизнанку:              — Для меня это — такой же «сюрприз», как и для тебя, Мишель, — и усмешка — как показатель хаоса во внутрянке: — Или я тут, по-твоему, до небес прыгаю от счастья, что тебя в очередной раз оставить должен?              Сказанное на конце языка зажгло прежде, чем Кеннеди успел его прикусить. Нехорошим образом грудина на пару с рёбрами задрожала так, что даже тугие ремни броника не успокаивали тремор в диафрагме.              Да, блять, сейчас самое время, чтоб на себя стрелки метнуть. Будто бы и без того не достаточно жалок в этих оправданиях.              Реакции от жёнушки он дождался, но не той, что ожидал; вместо очередного извержения вулкана, которое бы заставило себя почувствовать, если не нужным, то хотя б не пустым местом для Мишель, она… рассмеялась.              Замаскировать плач под смех у благоверной не вышло, но попытка была засчитана:              — Ну, да, — и головой Мишель закачала с таким видом, будто у Кеннеди не сердце, кровью облитое, а уставной протокол с подписью Грэма: — Это же всё в корне меняет!..              По щеке стекла слеза, мутная от размазавшейся скосметики. За траекторией её Леон не проследил, но подумал, что, если б та попала на мысок тактических берцев, то ногу насквозь бы слезой прожгло, как кислотой.              В очередной раз в гудящей башне ёбнуло, точно гонгом: это не Мишель. Не больше, чем копия, созданная кем-то в лаборатории, что от подполий «Амбреллы» отличалась только эмблемой на белых стенах.       Моя Мишель не плакала ни разу. Орала, тарелки била, пощечины отвешивала за милую душу, да, было это всё, было.       Но не плакала, не при мне. Всегда до талого крепилась.              Точку невозврата он прошёл, когда ладонью потянулся во внутренний карман. Осознание пройденной черты пришло в момент, когда протянул перед собой телефон.              — На.              — Это ещё зачем? — Мишель отшатнулась, будто Кеннеди не потрёпанный мобильник дал, а самодельную бомбу из винтиков и металлических обрезков ей в руки пихал.              Телефон, если и нашпигован был чем-то, то только министерской прослушкой, что каждый его звонок перехватывала сразу в ФСБ, ЦРУ и АНБ. Взорвался бы вряд ли — в отличие от Леона, который чувствовал, как тремор пальцев перешёл в мандраж тела.              Все мысли о том, что он не планировал жёнушке показывать, насколько корёжило, отлетели куда-то в тропосферу. Не до этого было.              Пусть видит, — если это хоть на что-то повлияет. Пусть смотрит. Насрать.              — Проверяй, — сказал, как голову на плаху разместил. Мишель оставалось только рубануть, чтоб Кондора-1 с концами дискредитировать.              Для агента его уровня отдать аппарат, через который держат связь между двумя мирами, — где в одном он не больше, чем машина для убийств, а в другом человек, какой может поиграться в гражданского ровно до первого звонка координатора, — было сопоставимо с военно-политическим самоубийством. Всё равно, что ключи шифрования вскрыть на пару с собственной подноготной, где засекреченные факты о боевых потерях в Боготе соседствовали со списком покупок от шестого февраля, какой Мишель в смс-ке ему прислала.              Кеннеди его до сих пор не снёс, как не притронулся и пальцем ко всей их переписке; когда в «Коннекте» тухлом сидел, частенько перечитывал сообщения с обилием тупых скобочек и звёздочек, какими благоверная заменяла смайлики.               На миг показалось даже, что это сработать бы могло. Жёнушка от услышанного глаза вскинула, и они даже под мутной слёзной пеленой не смогли спрятать того щелчка, с каким у благоверной что-то перемкнуло.              Щелчком этим ободрённый, как уколом адреналина, Леон не заметил, что слюна пеной, как у бешеного зверья, на корне языка скопилась. Снова протянул мобильный, что обычно воспринимался не больше, чем куском пластика, а сейчас стал чуть ли не основным вещдоком, на котором можно было построить хлипенькое алиби.              — Проверь. Историю звонков, смс-ки прочитай, галерею, если надо. Да что угодно, — челюсть задёргалась бесконтрольно, пощёлкивая всякий раз, когда он зубы сжимал. — Хочешь, координатору наберу. Она подтвердит, что это всё — ебучее совпадение, не больше.              Нутро дрожало, как колыхались и лёгкие супруги; Мишель выдал её нервный вздох, от которого вся тряслась. Чёрт пойми, колотилась она от злости или обиды, но рука наотмашь хлестнула по куску металла и пластмассы.              В голосе звенела плаксивость, столь чуждая жёнушке:              — Ничего от тебя уже не надо!..       И в подтверждение тому развернулась резко. Шаг — как удар молотка, вбивающего гвозди в виски́.              Нет.              Тело оказалось быстрее, и впервые за долгие месяцы от этого было больше пользы. Кеннеди не успел даже подумать о том, что творил, как уже обнаружил себя вставшим наперерез Мишель. Живой стеной перед дверью её подъезда вырос, за локти ухватил, в спину себе вжал женские ладони, чтоб не вырвалась.              Нет, нет-нет-нет, не уходи, не так, не смей, ну, пожалуйста, не сейчас, я же всё хотел исправить, солнце, ну, не надо так!..              — Я вернусь.              Ощущение было такое внутри, будто Кеннеди раскрытой грудиной по стеклянной крошке протащили; слова, что в башке гнили без выхода, лопнули перезревшей опухолью, и полились нарывами:              — Там дел на сутки, не более. Плюс дорога. Максимум — три дня. Я как раз к выходным прилечу назад. И мы поговорим, как и договаривались, Мишель…              Тяжело; тело, свинцовое и ватное, не успевало за жёнушкой, что всё из объятий рвалась. Вздохи её недовольные лицо ошпаривали вплоть до ожогов, и Кеннеди всё ждал, когда же у него обуглятся ресницы — мало того, сам искал возможность эту. Лоб магнитом тянулся к виску благоверной, словно надеялся там содроганиями венки на азбуке Морзе прочесть то, что Мишель гордость не позволяла сказать вслух, мол, «чёрт с тобой, ладно, лети, не сбегу, не бойся, бояться будешь, когда вернёшься…».              Мишель только жмурилась, в бронежилет ему упиралась ладонями, что должны были насквозь кевлар прожечь.       Слёзы глаза жгли, и она ответно ядом прыскала в лицо, шипя:              — Уйди. Видеть тебя не могу!..              Кеннеди соглашался уже на всё. Только сильней в руках жёнушку стиснул, не представляя, что должен отпустить — и всё ради какого-то ёбаного чартера в Испанию, что и нахуй ему не всрался.              — Не смотри, — компромисс из себя вырвал буквально с мясом. — Просто… дождись, солнце, молю.              Пальцы впились в ткань её плаща намертво. Швы, кажется, даже затрещали, вторя хрусту собственного достоинства, которое Кеннеди втаптывал в асфальт Краун Хилла. Это было жалко, унизительно даже, — но отпустить жёнушку было равнозначно подписанию тех бракоразводных документов, которыми на протяжении трёх месяцев только подтирался.              Сил себя контролировать не осталось. Носом Леон ткнулся в висок Мишель в попытке — жалкой и отчаянной сразу — её духами, что на аромат, как сахарная кома, надышаться:              — Всё будет хорошо, — чёрт пойми, кого он старался популизмом этим подкупить. Но продолжал, едва держа себя в руках, чтоб попросту поток безумия не залепить поцелуем, который вчера оказался чуть ли не панацеей. — Я клянусь, три дня, не больше. Всё будет, Мишель, честно, вернусь — и всё наладится.              Остались на языке другие слова — чтоб замки с телефоном не меняла, пока он не вернётся; что не вынесет Кеннеди, если будет знать, что ему возвращаться не к кому. Много чего мог ещё сказать…              Но Леон не успел.              — А я не хочу, чтобы ты возвращался!!!              Дальше — кадры, как старое кино, чёрно-белое и беззвучное. В ушах загудел противный писк, как от взрыва светошумовой в радиусе фута. Руки, что только что держали намертво, обвисли, Мишель выпуская без остатков борьбы.              Последним, что Кеннеди запомнил, была подъездная дверь.              Та перед лицом его хлопнула — точно, как опустившая лезвие гильотина.