Энуэмент

      — …Не уходи.              Леон в ответ на указ Мишель мог только дёрнуть щекой. «Не уходи». Легко сказать. Кто бы его ещё спрашивал.              И тебя бы, милая, кто бы послушал…              Поднял глаза, не поднимая головы. Взгляд исподлобья — тот, который намеренно не тренировал, но который сам появлялся, когда посыльный от майора Краузера с собой приносил, помимо вызова, ещё и образину Кондора-1 — должен был пререкания бесполезные прекратить.              Но когда Лафар на красные линии внимания обращала?              Примерно тогда же, когда Леон игнорировал очередное командирование на миссию, вероятность возвращения с которой варьировалась от девяноста до пяти процентов.              Мишель не дрогнула, когда на неё из-под волос, на лицо упавших, взглянул взором, обычно подрезающим язык новобранцам. Напротив, только грудь колесом выставила, словно специально ту подставляла под амбразуру, и кулаки сжала, длины ноготков не жалея.              Обручальное кольцо блеснуло на пальце, где ещё месяц назад даже не пахло предложением. Добилась своего, крайние недели ходила, как шёлковая, не превращая мозги в пюре, богатое серым веществом; ревновать, если и собралась к чему-то, то явно не к девкам, какие ему, якобы, глазки строили.       Главным конкурентом Мишель за его внимание, время и интерес стала служба.              И ещё хороший вопрос, кого из этих двух Мишель ненавидела больше: на баб несуществующих орала, а на службу шипела…              — Ты слышишь, что я говорю?              Она, будто по минному полю ступая, сделала шаг, слишком нерешительный для Лафар, которая только что, кажется, всех соседей по лестничной клетке криком своим призвала к новому воплю из квартиры их прислушаться. И, вообще, заговорила тише, будто голос сорвала.              Леон уже знал, что связки у невесты были такие же крепкие, как стальные канаты, а шёпот был ничем иным, как промежуточной стадией между «криком» и «криком».              Смысла отсрочивать неизбежное не было, и Кеннеди ответил:              — Слышу, — на запястье затягивая ремень-липучку тактической перчатки. Передавил, пришлось расстегнуть с неприятным звуком, очень похожим на собственный голос сейчас: — Но если ты думаешь, что это я решаю…              — А кто ещё?!..              Глупый вопрос. Мишель сама это знала, но в голову ей вдалбливать логику было бы всё равно, что наживую лоботомию проводить — то бишь, болезненно и бесполезно, только мозг насиловать. И пусть сама Лафар методами подобными не брезговала, когда, сорвавшись на визг, подлетела близко и ткнула пальцем в грудь, будто ногтём длинным проверяла, выдержит ли бронежилет, если ножом пырнут в кевлар.       Броник выдержал, но сам Кеннеди дыхание задержал, чтоб нутро не кольнуло.              — Ты же можешь им отказать! — в собственных словах у Мишель уверенности было одновременно много, и мало.              Можно было бы даже поверить, что есть у Кеннеди возможность всех к хуям послать — от Краузера до министра обороны — и тут остаться, с Мишель, которая, кольцом на пальце успокоенная, скандалила разве что насчёт скатерти на свадебном банкете.              Идиллия? Да, — если не держать в голове, что ещё на выезде из Раккун-Сити Леон подписал чуть ли бессрочный контракт с государством, обязуясь «уникальный» опыт выживания в среде апокалипсиса использовать по назначению до тех самых пор, пока сердце не откажет.              Кеннеди знал, что мотор так просто не затормозит; после каждого вылета ему, как «ценному» активу, устраивали чуть ли не полный медосмотр. Всякий раз кардиологу придраться было не к чему.              А жаль; смерть от внезапной остановки сердца для солдата, пусть и была бы наипозорнейшей, но для главнокомандующего батальона «Авангард» стала бы единственной уважительной причиной к неявке на миссию «Хавьер».              Мишель с этим своим «не уходи» и рядом с этим не стояла — для госструктуры. Но не для Леона.       — Не могу, — заместо языка — наждачка, что связки до крови шлифовала.              Пальцы, только что в межреберье утыкающиеся копьями, теперь крюками ухватились за плечи, кожу под экипировкой Леону полосуя чуть ли не до шрамов. Казалось, если б Мишель за него не ухватилась, то на пол бы рухнула, как подкошенная.              Ладони Леона, дёрнувшиеся рефлекторно, замерли в сантиметрах каких-то от её спины.              Нет, нельзя. Сейчас трону — не отцеплю её.       И сам не оторвусь. Заживо приросту.              — Не можешь? — мышцы предплечий Мишель задрожали, когда на плечах его подтянулась, как на турнике, и в глаза заглянула. Ресницы длиннющие чуть скулы не оцарапали Леону: — Или не хочешь?              Кеннеди удалось перехватить собственную ладонь прежде, чем проверил, не оставили ли слова будущей жёнушки на щеке следа, как от взмаха ножа. За физиономию и её выражение уже не отвечал. Лицевые нервы окаменели.       Мишель от зрелища этого — в теории — должна была отшатнуться. Но хер бы там. Только сильней взглядом вцепилась в лицо, будто ответ пыталась прочесть в радужке глаза.              — Сдурела, — сквозь зубы, сжатые так плотно, что, казалось, должны были в кальциевую пыль раскрошиться, высек; сказанное было даже не вопросом, а констатацией факта. — Соображаешь вообще, что говоришь?              — Это я должна спрашивать! — Мишель и не думала в обороне проседать, наоборот, сильней на воротнике его футболки подтянулась, чуть ли не нос к носу оказываясь: — Правда собрался в мясорубку эту? Я слышала, когда позвонили, куда тебя вызывают и зачем! Наркокартель какой-то в Аргентине!..              Фыркнула ни к месту. Кеннеди знатоком в психологии никогда особо не был, но ему даже извилин хватило, чтоб сообразить, что по-настоящему ей смешно не было.              — Ты-то с этим почему должен разбираться?! — ладони Лафар, не поднимающие ничего тяжелее щёточки от туши, с силой вдруг дёрнули за воротник: — В Аргентине, что, своих военных нет, чтоб картель этот расстрелять?!..              Руки Леона же так и остались висеть, точно в буферной зоне подвешенные, между собственными боками и плечами Мишель. В них бы, по-хорошему, стоило вцепиться, отодвинуть — пусть с силой, но как ещё, если не понимала?..              Нет. Нельзя.       Даже с целью отталкивания — это будет контакт, а Лафар его не упустит. Вцепится намертво…              На долю секунды Леон себе выписал карт-бланш. Прикрыл глаза в попытке перезагрузиться, найти в голове реплики, какие заготовил заранее, каким научили ещё в боевых казармах, чтоб, уходя, оставить заместо себя надежду.              Не вышло; сказанное сошло за неубедительное популистское говно:              — Я присягу дал. Это не пустой звук.              Сам себе не поверил. Хотя бы потому, что присяга его проходила не по собственному желанию, как у всех, кто в военные батальоны подавался с желанием защищать доблесть Америки. У Леона выбора — с тридцатого сентября девяносто восьмого — вообще, кажется, не было ни разу.              Сказали встать по стойке «смирно», честь отдать да за офицером в штатском повторять — вот и вся его «верность». Под чужую диктовку.              Мишель на заезженные эти пластинки не повелась:              — Присягу ты не один давал! — и, будто пытаясь все клятвы четырёхгодичной давности из Леона выбить, тряхнула снова за ворот. — Пусть других берут! Или ты последний солдат во всех Штатах остался? Почему ты, почему всегда ты?              И снова ответ лежал на поверхности. Потому что никто, кроме него, из Раккун-Сити не вернулся. Никто, кроме него, не знает, куда именно стрелять, чтоб у инфицированных мразей башка разлеталась с одной пули. Никто, кроме него, — и ещё пары членов расформированного батальона «С.Т.А.Р.С.» — не знает правду об «Амбрелле» и случайной утечке, приведшей к тому, что на целый город ядерную боеголовку уронили.              Не нужно было услышанное проговаривать дважды. Мишель, пусть и забывала иногда, в какую сумочку запихивала любимую помаду, рассказ Леона о первом рабочем дне в полиции Раккуна помнила наизусть.              Было видно, как Лафар хотела это забыть. Как из раза в раз в ответ на извечные «почему ты?» надеялась услышать что-то, помимо объяснений про сентябрь девяносто восьмого.              Желанию не было суждено сбыться. Невесте пришлось довольствоваться чёрствым:              — Приказ уже подписан, — и последовавшими следом шёпотом: — Мишель, пусти.              В указе — завуалированная мольба. Кеннеди не верил, что она той просьбы не услышала. Куда более правдоподобным казалось, что специально проигнорировала, войну у порога продолжая на новом вскрике:              — И что теперь, что подписан? — прорезавшийся ультразвук чуть не пробил барабанную перепонку, после себя оставив писк в черепной коробке. — Из-за того, что какой-то ублюдок, с погонами покруче, ручкой где-то там черканул, теперь в мясорубку эту лезть?! Ты — солдат, но не смертник, слышишь?!..       Злость, что обычно слепила, с глаз Мишель сняла повязку. И Лафар, прозревшая в очередной раз после не первого — и далеко не последнего — вызова Леона куда-то на другой конец света, будто бы увидала наконец уродство мира, где им приходилось жить. Оттого и орала в протесте и попытках других «разбудить».              Одно только «но». У Кеннеди давно глаза были открыты настолько широко, что попросту уже выработалась привычка ко всему блядству, что вокруг творилось.              Терпи, Кеннеди. Тебе не привыкать. Терпи.              И Леон терпел — за двоих. Горло почти не подвело, голос даже не дрогнул, только хрипом чуть отозвался, когда выдал очередной рапорт:              — На меня рассчитывают, Мишель. Правда, надо.              И Мишель тоже за двоих отрабатывала — но не в терпении, а в эмоциях. Ахнула, словно копьём прокололи насквозь лёгкое:              — А я, получается, не рассчитываю? — и от возмущения, как в очередной раз швами наизнанку всё вывернула, аж назад отодвинулась.              Грудь его, защищённую бронью жилета, использовала опорой, от которой оттолкнулась ладонями. Не добровольно отпустила, но сама — и это было шансом покинуть квартиру прежде, чем по душу Кондора-1 вызвали отряд спецназа, какой бы за шкирку притащил к траппу самолёта до Ампаро.              Только вот сам Кондор-1 об этом сообразил раньше, чем Леон Кеннеди; к моменту, когда вес перераспределил, готовый уже шаг сделать, невеста метнулась назад.              Чуть ли не на носки ему встала, когда в лицо зашипела:              — Я вот думаю… а если бы тебя не было? Не вообще, а как солдата «Авангарда», как военного. Если бы ты был, как и хотел, просто копом… то что тогда, а?              Содрогнулся. Мишель, сама того не замечая, в попытке собственную боль компенсировать лезла в зону отчуждения, куда сам Кеннеди не заглядывал хотя бы потому, что история сослагательного наклонения не знала.              И, раз уж не суждено… то и нечего лишний раз это всё дерьмо бередить.              Иначе можно башкой двинуться, если регулярно думать, что бы было, если тогда, в сентябре девяносто восьмого, первый день в полиции прошёл немного… стандартней.              Но Мишель пользовалась всеми из возможных запрещённых приёмов, в больные точки не боясь ударить побольней — эдакая шоковая терапия:              — Кто бы тогда со всеми этими «глобальными катастрофами» разбирался, если б не ты?              Снова пальцем начала колоть, как шпажкой. Словно проверяла степень готовности, когда Леон дойдёт до точки, что рукой на всё, даже маячащий впереди трибунал, махнёт и кевлар с себя стащит.              — Что, не нашлось бы у командования другого такого дарования, который всех всегда спасает? Или мир бы без тебя, оперативника гениального, схлопнулся?              Первой реакций, как на любую агрессию, у него, «оперативника гениального», был порыв протест подавить — ведь в академии учили всякие беспорядки устранять. Силой.       Тогда Леон и представить не мог себя мудаком, который почки отбивает дубинкой. Сейчас аж под кожей зачесалось от необходимости поток этот словесный — и совершенно, к слову, бестолковый — прекратить.              Но невесте его невъебически повезло, ибо план-перехват на неё не распространялся. Кеннеди, максимум, просто пальцы б в запястья её сжал.              Правда, того даже не сделал. Леон так и стоял перед ней, позволяя ладони сбивать о бронежилет, и чувствовал, как от невыпущенного адреналина его шатало, будто от тока.              Давай, давай, — пронеслись мысли на периферии сознания, где-то между думой, что, может, действительно, это будет крайняя их ссора, и обратной верой, что лет через пятьдесят они, со склерозом борясь, будут вспоминать, отчего Мишель на него вообще орала. — Разозли меня, милая. Хорошо так разозли, как следует, как умеешь…              Чтоб всех в труху там перетёр. И без царапинки вернулся.              От мыслей аж натурально потряхивало. Пальцы в кулаки сжал, чтоб Мишель дрожь не заметила, в свою пользу не сочла это страхом.              Какой ещё к чёрту страх? От страха во рту привкуса крови не появляется — и Кеннеди, как будто доппингом обколотый, не смог отказать себе в понижении дозы.              Сам масла подлил:              — А ты проверить хочешь, да? Что бы такого делали без Кондора-1?              Вопрос был сродни чирканью спичкой, после которой всё полыхать начинало. Только вот вопреки ощущению, что рвануло бы похлеще, чем в Нагасаки, Мишель квартиру не разнесла. Почти-жёнушка челюсти сжала так, что Леон аж услышал, как они щёлкнули в короткой судороге, и плечи через силу опустила.              Видимо, не он один выдавал заместо «ожидаемой» реакции что-то совсем полярное.              — И без того проверяю.              Невеста сглотнула. Если б на лицо Мишель не смотрел, то по звуку бы подумал обязательно, что плакала, солёные слёзы проталкивая вглубь по носоглотке. Ан нет; щёки сухие были и раскалённые, как песок в Атакаме. Под них и интонация мимикрировала, когда выдохнула, поникая плечами:              — Всякий раз, когда уезжаешь на эти свои «операции»…              Ну, вот как ты это делаешь, а, ну, как?       Блять, какое же дерьмо…              Весь настрой — на хуй. Словно ведром плеснули на картину уже готовую, но лаком не покрытую, и вся красота мазками масла по холсту потекла помоями. Так и Леон; готовый только что до зубов экипироваться, прямо с порога этого десантироваться где-то в тропиках Ампаро, теперь не получалось вообразить, чтоб выйти из служебки кем-то, кроме «бесчувственной сволочи».              Кинетическая энергия, вопреки законам Гельмгольца, испарилась, так и не перейдя в потенциальную. Руки, висящие по бокам, потяжелели вместе с голосом:              — Мишель.              Сорвало. Вот на такой мелочи, как имя собственное, невесту его и пробило. Только что похожая на умирающего лебедя, Лафар вдруг взвихрилась:       — Ты никому не должен!              Заявление было излишне громкое. Должен был — как минимум, самой Мишель должен был вернуться. Странно даже, что сама этого не предъявила прямым текстом. Кеннеди вслух того не уточнил, даже не намекнул — ибо признать сейчас свой долг перед Мишель, дожить-таки до свадьбы, не откинувшись где-то в джунглях, значило бы всё равно, что от миссии отказаться.              Пришлось сделать то же, что и всегда. Иными словами, стерпеть.              — Это тебе должны! Они — особенно!..       Леон выдержал вес невесты на шее, едва ли способный сравняться с весом амуниции при полной выкладке. Выдержать слова, в лицо ему летящие, было сложнее:       — За один только Раккун-Сити перед тобой вся верхушка эта гнилая в долгу. И за то, что из тебя сделали чуть ли не машину, у которой в приоритете между собственной жизнью и ликвидацией какого-то долбанного наркодилера из Аргентины выбор падает на второе, тоже с них надо спрашивать!              Первым порывом, как и секунд десять назад, было желание залепить рот Мишель. Ладонью, губами… это вторично.       Главное, чтоб замолчала — и первопричина была даже не в том, что в словах её, вопреки истеричным ноткам, немало было толку.              Хотелось эти вопли прекратить потому, что, если б на волне его рации сидели с просушкой, то за речи Мишель будущую миссис Кеннеди бы без суда и следствия лишили гражданства. Может, депортировали бы даже, куда-нибудь к предкам: в Боготу — по корням матери — или в Марсель — по крови отца.              Нутро, и без того неподъёмное, пошло мелкой сеткой трещин: это было незначительно сейчас, но в самый неподходящий момент могло накрыть.              Леон в ответ на все провокации смолчал — не потому, что любая его реакция, если б на рации реально кто-то бы сидел, могла стать веским поводом для трибунала.              Просто Кеннеди знал этот сценарий.              С самого того дня, когда чувства к Мишель пересилили его паранойю, когда рассказал ей, почему всякий раз из «командировок» возвращается, как минимум, с одним переломом или шрамом… С того дня всякие его выезды на операции, отмеченные грифами совершенной секретности, проходили примерно по одному и тому же плану — будто был утверждён государством в качестве идеального примера.              Кеннеди знал, что следовало за отчаянной попыткой Мишель его остановить, так же хорошо, как помнил текст гимна.              Чтоб неизбежное не оттягивать, перешёл к следующему «куплету», коим была стадия торга.              — Это ненадолго. Буквально… дня три, не больше, — ни к месту вырвалось подобие смешка, когда Кеннеди предпринял попытку успокоить: — Там большой отряд. Управимся быстрей, чем кажется.              Но в переговорах он был так же плох, как в чтении чужих мыслей — ибо Мишель услышанным даже близко не была довольна:              — Так если там целый отряд, то, что, без тебя не справятся, что ли? — только с большим негодованием выдохнула с чем-то, похожим на каприз; чтоб стать похожей на карикатурную избалованную принцессу, оставалось только ножкой топнуть.              Но Мишель «фи» своё выражала не через капризы, а через вопросы, на которые правильных ответов не было:              — Отряд твой и так разберётся, а я же точно не выдержу, — а потом взглянула так тяжело, что следующие слова в затылке отозвались набатом: - Или ты хочешь, чтобы я овдовела прежде, чем вышла замуж?              Невинно так спросила, будто к слову, — а Кеннеди показалось, что окатили ледяной водой, от которой не то, что обморожение наступало, тело сразу насмерть коченело. На миг в ушах загудело от образовавшейся тишины; глаза в лицо невесты вцепились с не меньшей силой, с которой сама Мишель только что в плечи его впивалась поверх кевлара.              А потом звенящая тишина пропала за шумом гудящей крови, с которой адреналин в крови подскочил. Челюсти сжались вплоть до зубодробильного ощущения.              — Скажешь такую херь ещё раз…              Что бы произошло тогда, осталось загадкой для обоих. Леон попросту не нашёл обещаний, не выходящих за рамки социально допустимого. Лафар же, кажется, наоборот, в неозвученном услышала то, что не было сказано — и, видимо, решила, что терять ей нечего.              Кеннеди руку вскинул, чтоб пальцем по виску её отстучать на азбуке Морзе одно простое обещание и указание в одном лице — «никогда».              Но ухватить невесту не вышло; от ладони Леона отшатнувшись, как от огня, Мишель вдруг к двери кинулась со скоростью такой, что аж в поверхность её впечаталась. На миг показалось, что Кондор-1 услышал, как кости стукнулись о металл, но звук этот потерялся в срывающемся голосе Лафар:              — Через мой труп выйдешь только.              Первым делом Леон скривился. Не только от манипуляции, которая, несмотря на примитивность и пошлость, сработала отлично, но и от мысли, как больно Мишель сейчас стукнулась.              Синяки будут. У тебя и без того спина, глупая, болит, потому что за кульманом своим без движения часами сидишь…              По рту разлилась горечь, по описаниям похожая на ту, какую в учебном пособии по боевой токсикологии описывали в главе про соединения цианидов. Синильные соли калия, по заверениям составителей методички, убивали за минуту — мучительно, но быстро. И с ароматом миндаля.              На отравление это похоже не было. Потому что, да, мучительно — но нихера не быстро. И заместо орехового послевкусия — железо на корне прикушенного языка.              Терпи, Кеннеди, терпи. Ты всегда терпел. И сейчас стерпишь.              Вздох — как попытка построить подобие физиономии, что лицевыми нервами не пасует даже под выстрелы в спины сослуживцев. Выдох — как неудача.              — Мишель…              Имя её произнёс с такой интонацией, словно оно было заклинанием от всех бед, болезней и катаклизмов. Только вот заместо писем в Хогвартс Кондору-1 приходили или приглашения на похороны, или повестки на новые боевые вылеты за пределами США — и оттого никакого чуда не свершилось:              — Не пущу! — невеста только сильней вросла спиной в поверхность двери, руки раскидывая так, что ладони придерживали сразу оба косяка. — Сказала же!..              Вперёд она подалась, словно привязана была к порогу коротким поводком, — каким, в общем-то, сама себя и заковала. Но выглядела Мишель действительно безумно, готовая, кажется, из рации Леона провода выдернуть наживую, не обращая внимания на ожоги от снопа электрических искр. Или, того хлеще, под шасси военного самолёта броситься, если б Кеннеди всё-таки на борт авианосца поднялся.              Вся Лафар — от взгляда неотрывного до обескровленных губ — только это подтверждала. Будто просила только повод ей дать, чтоб показать, что не одними ревностными истериками страшна.              Чёрт, ну, что ты делаешь, а?       Дурная…              Шаг Леон совершил прежде, чем сообразил, что будет делать, когда граница будет пересечена.              Идей не появилось и в момент, когда Мишель так же легко, как к двери кинулась, от неё отлепилась.              Без звуков лишних на Леоне обвисла объятием. Не всхлипнула, не завопила, даже не продолжила попыток кулаками проверить надёжность бронежилета, что на груди Кеннеди сейчас был ничем иным, как могильной плитой — тяжеленный, холодный и ко всему происходящему равнодушный.              До поры, до времени Леон от него мало чем отличался. А теперь кончики пальцев простреливало током от магнетизма, чтоб в ответ Лафар обнять.              Вероятность, что после контакта её кожи о кожу его тактической перчатки Мишель бы получилось отодвинуть, стремилась к нулю.              Но в попытке откупиться Леон ладонь на спину невесты опустил-таки, пальцами попадая ровно во впадинки меж позвонков и правду тем смягчая:              — Я не могу не выполнить приказ, как же ты не поймёшь…              Мишель на попытку с неё снять розовые очки не отреагировала. Просто вжалась в бронежилет, словно собственной спиной думала от пуль прикрыть, и к херам стёрла границу между двумя мирами, в буферной зоне меж которых они оба прописались.              Кеннеди все силы свои приложил, чтоб не вздохнуть с усталостью, с которой обычные люди признавали: они в край заебались.              До появления Мишель было… просто. Всё, что у Леона было до событий Раккун-Сити, в радиоактивный пепел рассыпалось, чтоб сразу после перестроиться в мир военный. Тот самый, где тремя китами выступали подъёмы по боевой тревоге, тренировки по шестнадцать часов в сутки и военные лагеря в двух милях от красной линии.               А потом, где-то между очередным вылетом в неизвестность и редкой вылазкой с сослуживцами в паб, у него появилась Мишель.              Военный мир тогда никуда не пропал, но по соседству с ним появился другой. Леон его называл миром гражданским, — тем, где в выходной можно было не ставить будильник на пять утра, где в стакане под зубную пасту стояли две щётки, а вся будничная рутина, от завтрака до душа, проходила в компании Лафар.              В общем, это был мир, где о войне он вспоминал, только если по телевизору крутили неправдоподобный боевик, в котором Кеннеди, на правах ёбаного знатока, находил с десяток киноляпов.              И этим мирам удавалось жить без пересечений до тех пор, пока Леон в служебке жил один, а на вопросы будущей жены о том, куда он на двое-трое суток пропадает раз в месяц, удавалось откреститься словами о командировках.       А потом Мишель из общаги перевезла к нему кульман, о который в первое время запинался. Тогда-то параллели и пересеклись.              Теперь война была не только в поле, куда Леона выбрасывало чуть ли не из вертолётного люка. Сука кровавая сюда, в скромные тридцать три квадрата служебной квартиры, заявилась — и гремела не канонадами, а высоким голосом Мишель, что о стервозной ревности забывала сразу после звонка координатора.              Мишель в попытке чашу весов качнуть в свою сторону к Кондору-1 прижалась сильней. Бронежилет мешал, но Лафар, как назло, тесней лишь обвивала.              Вслух невеста ни слова не сказала, но Кеннеди услышал в шорохе футболки о кевлар претензию из разряда: «сколько можно? Ты даже не пытаешься сделать вид, что тебе не всё равно!..». Он знал, что Мишель о подобном чём-то думала, что главным злом видела не командование «Авангарда», не майора Краузера и даже не наркокартель, засечённый ЦРУ-шниками.              В том, что Леон уходил, невеста подсознательно винила только его.              И это уже в край заёбывало. Потому что хотелось, сука, бронежилет отбросить куда-то в мусорку и с Мишель в квартире запереться вплоть до свадьбы.              Мир, что в пропасть катился под аккомпанемент выкидонов «Амбреллы», нахуй послать не получалось. Оставалось чуть ли не из воздуха брать аргументы, чтоб не прослыть предателем, которому за подобное дезертирство грозил, в лучшем случае, международный трибунал.              Кондор-1 ладони, что в ремешки экипировки вжались, своими накрыл. Кулаки раскрывал палец за пальцем с той же аккуратностью, с какой гранату освобождали от чеки.              — Я вернусь, — и обещание, которое дал непредусмотрительно рано, закрепил поцелуем в макушку. В попытке ободрить хмыкнул: — Всегда же возвращаюсь, что ты сейчас-то сырость развела, м?              Только вот попытка эта была такой же неудачной, как все его старания по раскрытию кулака Лафар. Невеста прижалась так, чтоб в душных джунглях Леону аромат духов, впитавшихся в тактическую футболку, напомнил, почему не имел права вернуться в цинковом гробу.              На ответ Кеннеди уже не рассчитывал, но спустя долгую минуту, наполненную подобием объятия, — если можно было объятием назвать его попытку высвободиться, предварительно задобрив Лафар поцелуями в висок — Мишель соизволила буркнуть:              — Предчувствие плохое.              И всё тут. Плохое предчувствие — и не попишешь ничего. Было бы только это предчувствие веским основанием, чтоб с миссии сняться, было бы и вовсе замечательно.              Кеннеди тогда только и осознал, что вторая его рука так и висела безвольно вдоль тела. Толку от неё было столько же, сколько от холостого патрона — вроде, и выстрелить можно, а смысл? Только шум наводить бессмысленный…              Леон рискнул. Свободной ладонью прижался к голове невесты. Знал, что мог из волос не выпутаться, что никакой отряд бы не вытащил… Но рукой всё равно по волосам Мишель провёл, стараясь из головы дурной выудить плохие мысли.              Вниз, до самых кончиков — и снова наверх. Так, словно не нужно было мчать на военный аэродром, на все красные светофоры проезжая.              Мишель в плечах чуть смягчилась. Сама, кажется, того не осознала; просто тело, контактом кожи о кожу успокоенное, напряжение сбросило.              Леон прикусил язык прежде, чем достигнутый эффект закрепил дурацкой шуткой про «удачный день у Овнов по гороскопу».              Можно подумать, что у самого, блять, поджилки не трясутся.              — Развеем твоё предчувствие в два счёта, — очередная ободряющая улыбка даже самому Кеннеди показалась не больше, чем издевательской усмешкой. Пришлось горло прочистить прежде, чем в очередной раз пообещать что-то максимально популистское: — Не надумывай, Мишель. Всё будет хорошо.              Упрямые пальцы, что из него верёвки вили так же хорошо, как макеты чужих квартир рисовали, вдруг разжались. Слишком резко невеста расслабила кулаки и отодвинулась. И поникла до такой степени, что, казалось, из неё вырвали позвоночный столб, без которого тело в вертикали не должно быть держаться.              Леон знал — так не должно быть. Его Мишель кусалась, царапалась с безумием и отчаянием, которое не у каждого заражённого встретишь, а тут руки опустила.              Одно только блядское «но» в виде шеврона «Авангарда» на всякое его понимание накладывало вето.              Пришлось пользоваться шансом, какой появился не от желания Мишель, а от бессилия её с присягой и долгом Кеннеди бороться. Иными словами, пришлось поступать подло — просто отступить, обойти Лафар, которая бледной сделалась даже вопреки природной смуглости, и прежде, чем в ней остатки протеста вспыхнули, ретироваться за дверь.              В академии учили одеваться прежде, чем догорит спичка. В идеале за эти сорок секунд надо было ещё успеть перезарядить табельное оружие. Кеннеди в нормативы эти укладывался что в полицейской академии, что в тренировочном лагере где-то в Долине Смерти. А сейчас, когда требовалось лишь берцы зашнуровать покрепче, руки мешались, не давали сбежать быстро, позор собственный растягивая на долгие десятки секунд.              Ебучие шнурки перекрестом сошлись на языке ботинок, когда Мишель окликнула:              — Леон, — голосом, больше напоминающим шёпот. — Я хочу, чтобы ты знал…              Продолжения к голове нарисовались раньше, чем Лафар их озвучила. За всё то время, что Кеннеди с ней жил, уже успел выучить громкие реплики, какими невеста раскидывалась всякий раз, едва ревность на пару с кортизолом затмевали глаза: «вали, если хочешь!», или «тебя никто не держит!», или «ты всё равно уйдёшь рано или поздно, так что не тяни!».              — Мишель. Не сейчас, ну, ты же не…              — …Я их не пущу.              Кеннеди не понял. Точнее, хотел не понять, но осознание по спине прошлось, выступившую вдоль позвоночника испарину превращая в ледяную корку.              Лафар перед ним стояла, себя обнимая за рёбра, словно они без корсета в виде её собственных ладоней в стороны разъезжались, и была совершенно бездушной. Будто где-то в мозге перемкнуло выключатель, отвечающий за эмоции; единственным, что в ней выдавало остаточную надежду, были дрожащие плечи.              И с первого раза её хорошо услышал, но Мишель повторила:              — На порог не пущу этих ублюдков, — голосом сухим, как выжженая земля, которую заместо воды поливали только кровью и гнилостью: — Если они притащатся ко мне с твоим жетоном и флагом этим галимым… я их взашей вытолкаю.              Слёзы в голосе звучали, но по щекам не текли. Мишель только выдохнула, дыхание переводя. Леон же осознал вдруг, что вообще не дышал.              — При исполнении они или нет… всё равно, — плечи снова содрогнулись. Видимо, от веса собственного признания, что следом за безосновательными обещаниями Кеннеди на спину её легло. — Трибунал, электрический стул, инъекция… Насрать. Но я их не пущу.              Легче бы было, если б Лафар слова эти провопила, кулаками каждый слог отбивая по его бронежилету. Леону тогда было бы проще списать всё на истерику и нервный срыв Мишель, которая боится на всю жизнь остаться невестой, но не стать никогда женой.              Но Мишель не орала. Впервые за всё то время, что знал её, на миссию отпускала не под фанфары собственного визга, а с отказом признавать его смерть.              Может, потому Кеннеди и похолодел так, словно уже остыл внутри запаянного цинка. Это же и было причиной, по которой не смог и слов правильных сыскать. После того, что Мишель высказала с интонацией неоспариваемого факта, все его заготовленные фразы были бы не то, что пошлым клише.              Они бы сошли за плевок.              Сказать было нечего. Делать — тоже.              В неизвестность из их служебной квартиры Леон вышел с тишиной такой звонкой, что в ней услышал, как внутри Мишель что-то разбилось…              

***

             — …Mierda! Смотри, куда прёшь, сукин ты сын!..              — Посмотрел бы я на тебя, если б ты вёл! Тут не то, что на машине, на танке не проедешь!..              Ругань двух полицейских с переднего сидения выдернула из воспоминаний. Леону стоило за то быть благодарным двум полицейским, что с табличкой его имени ловили Кеннеди в аэропорту, но благодарным быть не получалось. Взгляд, стрельнувший в зеркало заднего вида, вынудил того, молодого, рулём ещё раз ни к месту дёрнуть, отчего внедорожник с испанскими номерами снова вильнул по бездорожью.              Леон ничего не сказал.       Если память не изменяла, крайний раз он вообще что-то говорил ещё на другом континенте — когда на автомате дошёл до правительственной тачки и шофёру, помрачневшему от сцены, перед ним раскрывшейся, указал короткое «трогай»…              

***

             …С тех пор молчал. Все слова, что могли бы вылететь изо рта, накапливались внутри черепной коробки гноем, откуда было некуда деться.              Да, и кому его ересь надо было слушать? Если единственная, ради кого вообще надевал этот ебучий бронежилет, целился метко и прекратил лишний раз подставляться под огонь прямого обстрела, сказала…              Нет.              Проговорить это не вышло даже про себя. Не сказать, что он вдруг уверовал в сглаз и прочую ахинею, но… нет. Лучше… не повторять это в очередной раз.              Риск, что тогда сколоченная из разбитого стекла маска на его лице даст трещину, был слишком велик. Сейчас, когда от разговора прошло чуть меньше суток, а сам он к спасению Эйвери Лидии Грэм был ближе, чем к спасению собственного брака, Кондор-1 не мог себе позволить думать о чём-то, кроме «Орлёнка».              Только вот мозгу приказы были не писаны. Он, комок серого вещества, что внутри черепной коробки искрил, был крайне хуёвым координатором, и потому вместо Лузмара на подкорке и внутренней стороне глаз Кеннеди себе выцарапывал одно и то же. Одно и то же.              Как Мишель выкрикнула те слова, которые Кондор-1 не мог повторить. Как после первичного ступора в нём проснулось что-то, что и помогало выживать в ситуациях, откуда другие не возвращались. Как адреналин горло высушил, а в голове появилась злая мысль, мол, «вернусь, тебе назло вернусь — и попробуй только это повторить, когда я прилечу…».              Но злость была быстрым топливом. Истлело прежде, чем самолёт покинул воздушное пространство Америки.              Кеннеди к тому моменту сидел в кресле, в котором обычно только министры гнили, и пытался понять, почему ему было так холодно.              Ознакомляться с документами по миссии не стал. Главное он уяснил ещё в разговоре с Гнездом: от него требовали найти президентскую дочурку где-то в средиземноморских лесах, параллельно вырезав местное деревенское поселение в случае сопротивления.              Можно было бы усмехнуться, мол, типичный четверг — если бы не одно «но» в лице Мишель.              Пытался поспать. Затея оказалась проигрышной с самого начала, и рассветное солнце, что под веки лезло по мере продвижения на восток, было далеко не главной помехой к сновидениям. Даже вопреки осознанию самого Кондора-1, что в ближайшие двое суток о сне он может даже и не мечтать, и сейчас стоило бы хотя бы попытаться набраться сил.              Хер там. Сердце колотилось так, что должно было устать кровь по телу качать.              Да и смысл? Всё равно она, кровь, до оледенелых пальцев не доходила.               Где-то над серединой океана началось что-то, близкое к пытке и способное всю его миссию пустить по пизде.              Имя этому «чему-то» было самовнушение.              Вдох на четыре счёта — попытка себя успокоить, сказать, что громкие слова были не больше, чем порывом в ответ за задетую гордость кольнуть ещё больней. Выдох на шесть счётов — понимание, что никогда раньше Мишель слов таких не говорила, что ждала, даже если из-за очередного его вызова разъезжались, рассоренные вдрызг.              Новый вдох на четыре счёта — и память, как ларец Пандоры, принималась травить воспоминаниями. Теми самыми, что на контрасте с крайней встречей у подъезда на Холман авеню соль на рану сыпали пудами.              До Испании оставалось еще полмира. До конца, возможно, чуть меньше…              

***

             …К моменту, когда криворукий сержант в ублюдском кепи нарвался на очередную колдобину, подсознание перелопатило всю их с Мишель историю до событий конца августа две тысячи второго года.              В голове Кеннеди этот месяц отложился под двумя ярлыками. Один из них — «предложение»; второй — «Хавьер».              По трагичности миссия бы могла потягаться с событиями злоебучего Раккун-Сити, в котором Леону, откровенно говоря, было бы проще двинуть кони. Возможностей для того было множество, от мутации после укуса до открытой черепно-мозговой травмы, организованной трехметровым уродцем из пробирки «Амбреллы».              Ни одной из них Кеннеди не воспользовался, — видать, новичкам действительно везёт — и собственной живучестью себе подписал смертный договор без срока давности, пункты в который писались по ходу службы в батальоне Стратегического Командования.              «Хавьер» должен был стать одним из очередных пунктов в послужном списке, ничем не отличающимся от других.              Но, как это всегда бывало, пиздец подкрался незаметно — и миссия стала той, о которой не вспоминали даже шёпотом.              Вспоминать её Леон не любил потому, что с «Хавьера» не вернулся никто.              Члены «Авангарда» дохли, как мухи. Постарался не только сам картель, устроивший засаду в месте, где не было связи и возможности вызвать подмогу, но и сама природа диких тропиков.              Кеннеди помнил, как солдат с позывным Сириус, пробираясь вдоль какой-то реки, наступил на голову крокодила, убеждённый, что это был камень.              От парня не осталось даже опознавательного жетона — как, в прочем, ничего не осталось и от самого «Хавьера».              Дело, сразу по осознанию полного провала операции, поспешили зашифровать и, обвесив грифами совершенной секретности, переправили в архив ФБР. Сам «Авангард» за неимением боевого состава следом распустили. Леона перевели задним числом в батальон «Гаммы», где командных миссий, как таковых, не было — каждый агент работал в одиночку, за исключением координатора, бормочущего что-то в ушной гарнитуре, а со сослуживцами пересечения возможны были лишь в главном здании для получения нового командирования.              Иными словами, предчувствие Мишель не обмануло; не зря на нём висла, применяя методы от мольбы до манипуляций, только б дома его оставить.              Потом только, где-то в перерывах между реабилитационными процедурами и подготовкой к свадьбе, к Леону пришло невесёлое осознание: что поехал, что остался бы… Итог был один и тот же — он сослуживцам оказался бесполезен. С ним не справились, а без него… мало что, наверно, изменилось бы тогда.              Итог был неизменен. Различались только последствия.              Мишель, когда по звонку от министерства примчалась к военному аэродрому в МакКорде, на шею ему не кинулась.              Обычно Лафар локтями расталкивала, не глядя, всех, кто ей путь загораживал, — даже если у этого «кого-то» погоны были покруче, — и осыпала градом из слёз, поцелуев и проклятий, мол, «я места себе эти дни не находила, чёрт тебя дери, Кеннеди, никуда больше не поедешь!..».              После «Хавьера» невеста на него посмотрела даже не сразу. Пришлось по имени звать, за плечо шатать, чтобы всё-таки оглянулась.              Мишель же глаз не могла отвести от цинковых гробов, что с багажного отсека выгружали вереницей под вой семей сослуживцев Кондора-1. И вой этот, кажется, на всю жизнь запомнила — когда там стояла, слушала, как жёны до мёртвых мужей в металлических коробках пытались докричаться, и себя чувствовала… предательницей. Единственной, кто вместо жетона дождался живого человека.              А потом, когда плач осиротевших детей кровью облил сердце, в Леона намертво вцепилась. Будто пыталась голыми руками Кеннеди вырвать из рук счастливой случайности, ему даровавшую жизнь, а из самого Кеннеди вырвать возможность снова, через месяца-полтора, войти в стальное чрево самолета, везущего в один конец.              И после этого она ещё кричала, чтоб не возвращался? Что будет лучше, если не вернусь?..              Кеннеди запретил себе об этом думать. Наложил жесточайшее вето, карающееся разве что только трибуналом, но мысль всё равно прорвалась сквозь время и расстояние.              — …Притормози.       Один из полицейских, тот, что на пассажирском сидел и во время речи шевелил усами, больше похожими на толстую гусеницу, хлопнул водителя по плечу. Приподнял чуть куртку; под шорох тормозов послышался звук расстёгивающегося ремня.              — Что, прижало? — хмыкнул молодой, но всё-таки подрулил к какой-то развилке поближе к уже опадающим кустам. — Неужели вторая чашка была лишней?              В ответ лейтенант только на испанском его послал куда подальше, — язык этот Леон не знал, но сходство с итальянским, на котором говорил лет до пяти, было колоссальным, потому голову над направлением ломать не пришлось. Потом усатый из машины вышел, насвистывая мотив «Anda Jaleo».              Фары выцепили на рукавах полицейской куртки светоотражающие элементы, а потом служащий юркнул за какой-то валун, из поля зрения пропадая.              Без движения по лесному бездорожью и отвлечённой болтовни на испанском с переднего сидения стало тихо, — хотя музыка и продолжала из магнитолы постукивать маракасами. Молодой полицейский откинулся на сидение, не скрывая зевоты, и в бардачке начал шариться.              Остановка казалась бессмысленной, лишней тратой времени. Не прошло и минуты, но Кеннеди к тому моменту казалось, что он уже кучу времени просрал.              Так, в общем-то, и было; часовые пояса сделали разницу в сутки, и вот, уже более двадцати часов Кеннеди не там, где надо ему — но зато там, где требует Белый Дом. Сидит в прокуренном «Пежо», ждёт, когда его сопровождение в лице лейтенанта, которому уж на пенсию пора, соизволит поссать и двинуться дальше по лесу, где признаки жизни подавали только тетерева.              Какие, нахуй, «следы объекта» тут нашла эта разведка? Девчонкой тут… и не пахнет даже.              Леон пытался, видит Бог, действительно старался сосредоточиться на том, что его сюда привело — хотя бы для того, чтоб побыстрее с дерьмом этим разобраться и вернуться туда, откуда не вытащит уже ни один приказ. Сглотнул; высохший к херам пищевод протестным спазмом отвечал на попытку проглотить вязкую горечь, что осела на корне языка ещё там, на Холман авеню.              Пальцы сами, повинуясь инстинкту, который был сильнее устава «Гаммы», нырнули под воротник футболки.              Цепочка жетона наощупь отличалась явно; теснение было круглым, по нему толком не перекатывалась железка, что в случае нахождения резюмировала смерть Кеннеди.              Не спутать — и он не спутал. Взялся за вторую цепочку, что на шее висела с момента посадки в Барахасе.              На серебряных звеньях висели, друг об друга постукивая, обручальные кольца.              Леон сам не знал, зачем их взял с собой. Не в том смысле, что вообще… В казино он бы их ни при каком раскладе не оставил, с собой бы забрал, даже если б в злоебучей партии на брак Мишель его разнесла в пух и прах.              Кеннеди не понимал, почему схватил их с тумбочки, когда Гнездо сообщила о подъехавшей машине.              Он не был оптимистом, наивно полагающим, что разговор сложится настолько идеально, чтоб под конец вечера снова на пальце жёнушки очутилось кольцо, чьё местоположение закрепил бы поцелуем. Нет, и в мыслях не было, — но перед самым выходом Кондор-1 вдруг запихал их себе в нагрудный карман, как… талисман, что ли?              Ответа не было до сих пор. Были лишь кольца, которые на подлёте к Мадриду Леон вытащил из нагрудного кармана и, отчёта в действиях не отдавая, надел на цепочку.              Сейчас она натянулась, и два золотых ободка блеснули в отражённом свете фар. Его — простое, обычная полоса с царапинами и редкими вмятинами от «работы»; её — тонкое, с бриллиантом и малость нарушенной окружностью от излишней мягкости металла. Оба — с гравировкой общих инициалов и датой венчания.              Кольца не были идеальными. И в этом-то и была их прелесть; каждый «дефект» — как вещдок того, что их носили, а не просто купили, потому что «надо».              А самое забавное? Раньше казалось, что это только потому, что «надо».              Леон посильней сжал челюсти. Предчувствуя судорогу лица, предупреждая её прежде, чем дыхание сорвалось бы, а губы по-бабьи затряслись, он указал терпеть.              Как всегда. Тебе не привыкать. Поэтому и терпи.              Он терпел, когда стоял с хромой ногой у алтаря, отказавшись от костыля, трости и помощи Криса Рэдфилда — чуть ли не единственного гостя на свадьбе с его стороны. Он терпел, когда в смокинге идиотском, походя на пингвина, кивал подругам Мишель, её родителям, чтоб хотя б немного походить на человека, за которого дочь не страшно выдать замуж. Он терпел запах ладана, от которого тошнило, атмосферу церквушки, где их расписывали.              И потому Кеннеди терпел и сейчас.              — Эй, — молодой сержант отвлек от воспоминаний окликом с сильным акцентом, запрокинув голову так, чтоб Леона увидеть в зеркале заднего вида: — Курить будешь?              Надо было согласиться, занять пальцы чем-то, кроме колец, чтоб себе самому лишний раз душу не травить.              Только вот «но» одно. К мазохизму он, кажется, пристрастился с того момента, как Мишель слова те самые ему у подъезда выкрикнула.              Ответом была тишина, не сопровождаемая даже махом руки.              Полицейский быстро в открытую форточку прикурил, старательно не кося глазами во всякие отражательные поверхности, в которых можно было на взгляд Кеннеди нарваться. Даже если б очень хотел — не получилось бы.              Леон не прекращал рассматривать те граммы драгметаллов, что на ладони лежали, и думал.              Вероятно, от священника, их души соединившего брачными узами не только в этом мире, но и в загробном царстве, остались одни мощи и воспоминания.       Примерно то же самое, что у Леона осталось и о вере в Бога.              С тех пор, как родителей похоронили в закрытых гробах, — в каких потом хоронили всех, кого только знал — Кеннеди крест с шеи снял и не обращался более; Бог тогда уже показал своё лицемерное нутро, прогнившее от пят до ладоней. Он не верил…              Единственное исключение Леон сделал для Мишель.              Предложил не просто брак, зарегистрированный где-то в коридорах ратуши Сиэтла, а на венчание в храме имени Святого Юлиана согласился. Отпирался день, может, и вовсе полдня; в сравнении с двадцатилетним бойкотом против веры это было более, чем стремительно.              Зато с другим быстро не получилось. Катехизация, исповеди, где ему только чудом каким-то отпустили грехи — но только те, о которых Кеннеди решился поведать. Ограничился рассказами о том, как, молодой и глупый, как-то раз с заправки уехал, за бензин заплатив на семьдесят центов меньше.              Да что уж говорить. Леон во всей той католико-протестантской херне был плох настолько, что, наверно, неделю думал, как перефразировать главную свою мысль, чтоб на клятвах одобрил венчающий их священник.              Есть ты, и… всё. С остальным разберёмся по ходу. Вдвоём.              Годы прошли, а для Кеннеди мысль эта была нерушимей всяких прочих церковных канонов.              Собственное кольцо, побольше и потяжелее, о женское стукнулось с едва слышным звоном. Напоминало перезвон тех колоколов, что в их честь в часовне стукнули, когда венчание закрепили поцелуем.              Вот. Всё, на что теперь уповать могу — могу, но права не имею.              Рефлексом сжал кольца на ладони, чтоб притупить неприятную боль, сосущую под рёбрами. Так ныла переломанная грудина, уже сросшаяся однажды и предчувствующая новые трещины в обозримом будущем.              Кеннеди боль эту на пару с предчувствием силился перекрыть чем-то более ощутимым.              Потому пальцы сжал в кулак до тех пор, пока грани бриллианта на кольце Мишель не оставили отпечаток на внутренних линиях ладони.              Что поделать. Он с религией всегда жил на параллельных плоскостях, иконы считая не более, чем картинками, — но, если б того ситуация потребовала, снова и снова б башку склонял перед священником в просьбе его с Мишель обвенчать.              Ровно до тех пор, пока б благоверная не поняла, что он с ней до талого. До крайнего гвоздя, вбитого в крышку гроба.               Последнее было сейчас ближе, чем когда-либо.              — Joder… — затянувшись, сержант дёрнул коленкой вверх-вниз. Кажется, не одному Леону хотелось дать по газам и прибыть, наконец-то, в Лузмар: — Что-то его долго нет…              Кеннеди не пытался даже слова эти расценить как попытку завязать разговор. Намёк был таким же прозрачным, как лёд; прежде, чем из машины выйти, кольца вернул за воротник футболки, к жетону на груди.              Железки друг об друга звякнули в приветствии; одна — приговор, вторая — шанс.              В спину Кеннеди, что двигался на каком-то подобии автопилота, прилетело подобие извинения и шутки сразу:              — Ты прости, что с тобой не иду, дружище. Просто боюсь, что штраф за неправильную парковку выпишут.              Леон не ответил даже усмешкой. Только хрустнул хворостом под ступнёй и локтём отодвинул сухие ветки, что скрывали тропинку, ведущую в обход от места их остановки.              Миссия «Орлёнок» началась, но тогда Кондор-1 о том не знал.              Предзакатная тьма сгущалась.