Внеплановый новогодний корпоратив

Юра чувствовал себя паршиво. Когда они с Аней оказались в другом углу зала, Пермь вдруг выдернула руку, с вызовом крикнула: «Какой же ты дурак, Юрочка!» и убежала, куда глаза глядели. Челябинск не кинулся за ней, так и оставшись стоять с низко опущенной головой. Почему-то он был уверен, что Аню никто здесь не обидит. А если и обидит, то это будет он сам, и уж лучше ему сейчас действительно быть подальше от неё. Остро захотелось выпить чего-нибудь крепкого, и Юра понуро побрёл к столам. По пути его кто-то задел плечом. – Ой, пардон, Юрий Иванович! Челябинск поднял глаза и оскалил зубы: – А, Романов! Опять ты!

***

Мурино твёрдо решился исполнить то, что пообещал Екатеринбургу. К счастью или к сожалению, но он слышал почти весь диалог Петербурга с этим «уральским трио». И, хотя отношения с Александром у Дениса всё ещё были странно-напряжённые (пусть и без открытого конфликта), Мурино вдруг ощутил резкую обиду за отца. И потому намеревался отомстить. Наличие Данилы под боком (Химки с братьями приехал не так давно, и если остальные «москвята» тусовались по всему залу в разных компаниях, то Данила сразу решительно направился к Денису и бродил с ним вот уже добрых часа полтора, считая его едва ли не единственным другом на этом празднике жизни) почему-то очень вдохновляло Дениса и разжигало его азарт. Химки, в кои-то веки не закатывавший глаза и не фыркавший на всех со словами «Нищеброды!», вообще оказался очень хорошим «напарником для преступления». Во всяком случае, выслушав план Мурино, он с минуту хихикал, а потом твёрдо кивнул и клятвенно пообещал подстраховать друга, если что-то пойдёт не так. И вот теперь Данила стоял чуть поодаль и, навострив уши, прислушивался к разговору, который вот-вот должен был состояться между Денисом и Юрой. – Ты? – Денис насмешливо приподнял брови. – А что, мы с вами на бутершафт уже пили? Химки хрюкнул со смеху. Мурино не очень хорошо владел литературной речью, но изо всех сил старался казаться скучающим интеллигентом. Впрочем, у Челябинска тоже с приличным словарным запасом были проблемы, поэтому он ничего не заметил. – Ещё я к тебе на «вы» не обращался! – огрызнулся Юра. В голове всплыл вопрос, всегда ли Питер был таким мелким, но он только отмахнулся от него. А зря. – Гомодрила и есть гомодрила! Он опять же не знал, зачем это ляпнул. Возможно, как чуть раньше у Красноярска сыграла свою роль тяга к разрушениям и прямолинейности. Но Юра всё ещё держал на Сашу невысказанную обиду, и теперь ему остро хотелось увидеть, как рассердится Петербург. … вместо того, чтобы рассердиться, Денис наклонил голову и, хитро улыбнувшись, совершенно спокойно ответил: – От пидора и слышу. Челябинск опешил, круглыми глазами вытаращившись на него. «Саня» смотрел чуть насмешливо… послышалось? – Нарываешься что ли? – предпринял ещё одну попытку Юра. Мурино сунул руки в карманы и ехидно сощурился: – Да нахуй оно мне всралось, ЮрИваныч? Как будто мне без вас скучно живётся! У Юрия чуть челюсть не отпала. – … а ты с каких это пор так базаришь, а? – хрипло поинтересовался он. – Чё, слез с вершин своих моральных устоев? – Как слез, так и залезу, – парировал Денис. – Вам туда всё равно не дошкандыбать, до этих вершин! – Ты мне мозги-то не пудри! – Челябинск уже начал закипать. – Чё несёшь вообще, долбоёб? – Про пудру у нас на севере, в деревнях, есть частушка с картинками! Знаете такую? – хмыкнул Мурино. – Какая ещё, нахуй, картинка? Какая частушка?! – Не знаете, значит… ну, слушайте! – Денис весь подобрался, откашлялся и, отведя руку в сторону, с комическим драматизмом продекламировал: Поезд едет из Тамбова, Чахает и чухает! Пизда пудру потеряла, Хер нашёл и нюхает! Данила, не выдержав напора артистизма, согнулся пополам и захохотал. Костя, стоявший также неподалёку, спрятал лицо в ладонях. «Боже, надо Саше высказать за его воспитание…» Но как было не проникнуться тем, что так проникновенно процитировала маленькая копия Петербурга?! – Чё?.. – только и смог ответить обескураженный Юра. – Хуй через плечо! – тут же радостно последовало ему в ответ.

***

Вокруг Дениса и Юры уже собралась толпа. Происходившее напоминало рэп-баттл, за исключением того, что спорщики обменивались не куплетами, а матами. Причём Челябинск, слывший отпетым матершинником, в ужасе понимал, что он проигрывает… и проигрывает кому? «Петербургу»?! Окружавшие их хохотали. Юрий чувствовал себя морально разбитым и униженным. Денис по-прежнему насмешливо смотрел на него сверху вниз, хотя роста был значительно меньшего. – Да пошёл ты, а!.. – наконец, в отчаянии буркнул Челябинск. – Только если вы проводите! – любезно поклонился Мурино. Толпа захохотала. Данила, оказавшийся у друга буквально за плечом, едва стоял на ногах от долгого смеха. – … Что тут происходит?! – раздался вдруг чей-то крайне озадаченный голос. Мурино тут же стушевался и попятился назад. Челябинск обернулся в совершенной панике: – … БЛЯДЬ, ЕЩЁ ОДИН?! Толпа была вынуждена расступиться – с таким напором и таким отчаянным воплем кинулся наутёк Юра. – Денис! Что ты уже натворил?! – Петербург – а это, разумеется, был он – скрестил руки на груди, остановившись там, где мгновение назад стоял Челябинск. – Да вот, – Денис, скромно потупив глаза и заложив руки за спину, принялся выводить носком туфель узор на полу, – понимаешь, пап… Юрий Иваныч на меня немножко наехал… ну, я немножко и ответил ему… по понятиям. Повисла тишина. Все собравшиеся – а здесь были чуть ли не все округа, включая их столицы – пристально разглядывали Петербург и Мурино. Екатеринбург был прав: очень непросто было сегодня отличить Сашу от Дениса. Всего-то и разницы: рост, укладка, Сашины очки… да ещё, по счастью, Петербург поверх чёрной водолазки надел сегодня праздничную белую рубашку. – А почему тогда Челябинск убежал с таким интересным криком? – Саша опасно сощурился. – Ты что, выдавал себя за меня?.. – Ну вот ещё! – обиженно фыркнул Денис, тоже скрестив руки на груди и вскинув голову. – Делать мне, по-твоему, нечего? Я понятия не имею, почему он на меня наехал! Но раз наехал, я сам за себя и ответил – ты-то тут при чём? Я вполне себе самостоятельный! Мне уже почти сто лет! Они ещё с полминуты гипнотизировали друг друга совершенно идентичными серыми взглядами. Мурино мысленно уже прощался с жизнью… как вдруг Саша запрокинул голову и рассмеялся: – Ну и умница, значит! В толпе тоже засмеялись. Кто-то даже зааплодировал. У Дениса медленно, но верно начали краснеть уши, и он недоверчиво заулыбался. – Это было просто ахрененно, бро! – эмоционально подытожил Данила, когда они оказались в более-менее свободном углу зала. – Перформанс топ! – Спасибо, – Денис всё ещё по-дурацки улыбался, польщённый похвалой отца. – Кажется, и правда неплохо вышло… – Слышь, мелкий! – окликнули его со спины. – Ты что ль на моего батю наехал? Мурино обернулся: – О, Серёга! – он радостно помахал рукой. – Здоров, как жизнь? Сто лет тебя не видел! – А, так это ты, Денис? – удивился Магнитогорск, подходя поближе и радостно пожимая ладонь Мурино. – Ничего, пойдёт… так ты чё, реально на моего батю наехал? Чё он натворил-то? – Да ничё особенного, – Денис пожал плечами и вдруг нахохлился. – Просто нехрен на моего батю наезжать было! Я его просто немножко на место поставил! – А-а, опять он на Петербург гнать начал, – вздохнул Серёжа, – понял… Но ты это, зла на него не держи. Он мужик мировой, хотя иногда мне кажется, что застрял в прошлом веке! Недавно притащил Норильск в гости – так он нам пиццу заказал и позвал с ним в танчики погонять, прикинь! – Да, мировой батя, ничего не скажешь, – непритворно вздохнул Мурино, вспомнив, как они с Питером ругались из-за двоек Дениса по литературе и русскому. Поморщившись, он решительно перевёл тему: – Слушай, давай я тебя познакомлю – это вот Данила, Химки! Он Московский, норм чел, не обращай внимания, что иногда херню может сказать… – Эй! – обиделся Данила. – Я вообще-то всё слышу! – Данила, а это – Серёга Татищев, Магнитогорск! – Денис, проигнорировав это возмущение, ткнул пальцем в Сергея. – Тоже классный чел, я тебе про него рассказывал… он, правда, местами быдловатее меня, но так чё с него взять – у меня батя Петербург, а у него Челябинск! – И не поспоришь, – хмыкнул Сергей, с любопытством поглядывая на настороженного Данилу. – Ну, будем знакомы тогда? – Будем, – поборов внутреннюю брезгливость, хмыкнул Химки, пожав протянутую ему ладонь. – С Денисом я как-то свыкся, значит, и с вами сконтачимся. – С нами? – Магнитогорск насмешливо приподнял брови. – Я ж тут один! Бросай свои столичные вежливости, у нас тут норм пацаны, все свои! – Кто бы сомневался, – вздохнул Химки, бегло заглянув в свой телефон. Сообщение в семейном чате от Балашихи гласило: «А наш звёздный мальчик в плохую компанию затесался!)))». Поморщившись и отправив в ответ смайлик с неприличным жестом, Данила сунул телефон поглубже в карман и с вызовом взглянул на Сергея. – Вайбы чисто как у «Слова пацана»! – Наш слон! – хмыкнул Сергей, показав ему большой палец. Хотя слово «вайбы» его сначала немного и насторожило. – Слушайте, пацаны, а го я вас с Норильском познакомлю? Денис, ты ж тоже его не знаешь? – Не-а, только слышал, что у него батя Красноярск, – Мурино снова пожал плечами. – А про Красноярск все говорят, что он та ещё сибирская язва… Вроде папа ему недавно тоже что-то сказанул, из-за того, что Красноярск на Новосиб наехал… – Фига у тебя папа понтовый, оказывается! – восхитился Магнитогорск. – Мой с Красноярском только кулаками махать и может… Короче, не суть важно – на Крас не смотри, он как батя сомнительный, а вот Никитос сам классный! Зашуганный, правда, как я не знаю, но классный! Наверняка забился в уголок, чтоб глаза не мозолить… Пошли его вытащим, а? Денис вопросительно покосился на Данилу. Тот всё-таки был постарше и посерьёзнее, и почему-то Мурино считал его своим личным гостем – а значит, не имел права идти, не посоветовавшись. – Да пошли, почему нет! – неожиданно решительно кивнул Данила. Почему-то все эти разговоры об отцах пробудили в нём подозрительное злое веселье. Комментарии родни в чате только подлили масла в огонь. Сергей снова показал большой палец и махнул рукой – дескать, следуйте за мной. Всё это происходило уже в полутьме – под мерцание гирлянд и всё сильнее «качавший» дискотечный «бит».

***

– Костя, я же вроде не пил! Костя, как так-то?.. – перепуганно лепетал Юра, в панике вцепившись в плечи Кости. – Костя, я схожу с ума, да?.. Екатеринбург, после импровизированного «баттла» бросившийся сразу же вслед за Челябинском, еле успел поймать его на веранде и не дать выскочить на мороз без куртки. И очень кстати – Юра безумно обрадовался Косте. – Да не пил, не пил, Юр, – Костя успокаивающе и даже растроганно улыбался, кивая ему. – И не сошёл ты с ума… – Тогда откуда там два Петербурга?! – Да вовсе это не два Петербурга, Юр… – То есть?! – Это Саша и его сын Денис. Просто Денис Александрович Романов, Мурино! Юра замер, с надеждой глядя в глаза Косте. – П-правда? – жалобно переспросил он. – Правда, – твёрдо кивнул Костя, борясь с желанием обнять его (Юра бы этого даже в таком состоянии не простил). – … и обматерил меня, значит… – Да, тебя обматерил именно Мурино. А это не так страшно – он у Саши такой, быдловатый малость, – усмехнулся Екатеринбург. Пауза. – Фу-у-ух, – с облегчением выдохнул Юра, внезапно разжав руки и обессиленно уткнувшись лбом в плечо замершего Кости. – А я уж думал, реально крыша поехала… Костя боялся пошевелиться и вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть его. – … Кость, ты извини меня. Я дурак просто, – вдруг негромко виновато сообщил Челябинск, не меняя положения. – Я весь какой-то дёрганый в последнее время. И с Аней у нас не всё ладится, и с тобой почти не видимся. Вот я и сорвался. – Да что ты, Юр, я же вовсе не сержусь на тебя, – пробормотал Костя, у которого в голове будто фейерверки запустили. – Нет, я всё равно виноват, – упрямо возразил Юра. – Кстати, не знаешь, где Аня? – По-моему, она всё-таки разговорилась с Тюменью, и они ушли пить коктейли, – протянул Екатеринбург. – Ну и хорошо, – Челябинск устало прикрыл глаза. – Всё лучше, чем я ей буду на нервы действовать. Плохой я для неё парень. Всё это так неправильно и по-дурацки… – Хочешь об этом поговорить? – Костя очень осторожно наклонил голову, чтобы хоть немного заглянуть ему в лицо. – … хочу, – признал Юра. – Пойдём тоже что ли выпьем. Да поною тебе на жизнь. Как же всё по-идиотски, а – встречаюсь с девушкой мечты, а вместо радости хуйня какая-то творится! Костя очень старался выглядеть расстроенно и сочувствующе. Ему было стыдно за моментальное ощущение радости от признания Юры. Но он клятвенно пообещал себе, что ещё раскается и посыплет голову пеплом как-нибудь в разговоре с Сашей и Колей – когда будет изливать душу им. Пока же ему было… скорее хорошо – пока Юра стоял, прижавшись лбом к плечу.

***

Руслан стоял, привалившись плечом к одному из деревянных столбов, поддерживавших крышу открытой террасы второго этажа, и докуривал уже третью за последние пять минут сигарету. На улице было холодно, но его как истинного сибиряка (то есть, того, кто додумался тепло одеться) это не смущало. Впрочем, даже не будучи сибиряком, Красноярск бы не замёрз. Ему после энного количества коктейлей с поразительно спокойным Новосибирском было вообще жарко. И это, к его собственному большому сожалению, была даже не метафора. Сердце тяжело билось где-то в районе живота, пальцы сами тянулись за очередной сигаретой, голова гудела, и Руслан очень злился сам на себя за то, что не может оторвать взгляда от спины Коли, остановившегося у самого края террасы. Новосибирск задумчиво смотрел вперёд, опершись на перила. Шапку он не стал надевать, несмотря на мороз (как и Красноярск), поэтому лёгкий ветер трепал его волосы. Даже в темноте было видно, что уши у него немного покраснели от холода, но он как будто не замечал этого. – Руслан, я давно хотел у тебя спросить, – вдруг произнёс Коля, – скажи, пожалуйста – за что ты меня ненавидишь? Руслан поперхнулся затяжкой. – Ненавижу тебя, пупс? – хрипло хмыкнул он, откашлявшись. – И с чего ж ты это взял? – Это очевидно, – Коля, не оборачиваясь, передёрнул плечами. – Всё наше общение сводится к тому, что ты стремишься мне продемонстрировать мою же никчёмность и несостоятельность относительно реалий этого мира, сдабривая всё это уничижительными шутками, на которые мне не хватает ни ума, ни остроумия ответить. И, наконец, ты ведь сам мне сказал, что меня все в Сибири ненавидят, – он помолчал. – Я не пытаюсь отрицать это. Я только пытаюсь понять, что стало причиной. Красноярск мял бычок сигареты пальцами и молчал. Надо было что-то сказать. Что-то такое колкое, ироничное, «уничижительное»… а он не мог. К своему ужасу, Руслан впервые не мог ничего придумать. – Просто знаешь, – продолжил Коля, так и не дождавшись ответа и опустив голову. Его голос звучал… грустно? Или Руслану показалось? – Знаешь, ты для меня действительно загадка. Я могу понять кого угодно, но не тебя, увидеть мотивы чьих угодно поступков, но не твоих. Когда я с тобой общаюсь, я постоянно в каком-то совершенно неадекватном и нерациональном напряжении, будто непрерывно жду какого-то подвоха или удара. Думаю, я дам тебе новый повод для смеха в мой адрес, но тогда, когда ты в воскресенье позвонил насчёт отчёта и Александр на тебя наехал, – так вот тогда у меня случился первый в жизни нервный срыв с истерикой. Я так и не смог понять, от чего – от того, что ты меня как за руку поймал на моей ошибке или от того, что Саша за меня вступился перед тобой. Матвей со мной просидел весь вечер. Я ему не разрешил тебе рассказывать – сказал, что разберусь сам. Зачем я это сказал, с чем я разберусь?.. я же ничего не знаю ни о тебе, ни о себе, – Коля прикрыл глаза. Руслан по-прежнему не шевелился и не говорил. Боли от огонька затухавшего в пальцах окурка он не чувствовал. Одна его часть требовала по привычке ввернуть что-то едко-хамоватое, уличить Николая в его слабости, которую мир не прощает. Другая – сковывала и не пускала. Кричала, что это нечто другое. Что Новосибирск сам дал карты в руки, сам назвал это поводом для шутки, сам поставил себя в глупое положение. Это приводило в ступор. Зачем? Где подвох? Красноярск мучительно искал и не находил. – Ладно, можешь не говорить, – Коля запрокинул голову. – Я знаю, что ты собираешься сказать. Что этот срыв – показатель того, что я не справляюсь. Что я наивный и глупый малолетка. Что нужно передать мою должность кому-то постарше и поопытнее. Верно, Руслан? – он обернулся, и Руслан вздрогнул – синие Колины глаза странно мерцали в этом холодном полумраке. – Но ведь я же не возражаю и не спорю. Я не просил делать меня столицей. Я не мечтал об этом, я к этому не стремился. Меня поставили перед фактом – и всё. Я пытаюсь делать свою работу так, как, мне кажется, я должен её делать. Но, возможно, я ошибаюсь, и округу нужно вовсе не это, – Николай поджал губы. – Хочешь – я завтра же поговорю с Михаилом Юрьевичем, чтобы он отдал эту должность тебе – или кому-то ещё?.. – Да при чём здесь вообще это?! – взорвался внезапно Красноярск, обретя, наконец, дар речи. – Ты что, тупой?!.. Коля расстроенно вздохнул, и Руслан, готовый было не то накричать на него, не то прочесть очередную насмешливую отповедь, снова задеревенел. – Тупой, наверное, ты прав, – Новосибирск вновь опустил голову. – Значит, не из-за этого. Извини. Наверняка я тебе просто лично неприятен, а это не поддаётся рациональному объяснению. И с чего я вообще решил, что могу к тебе в душу лезть? – Коля как-то болезненно усмехнулся. – Прости. Не буду больше тебе докучать. Так и не подняв глаз, он торопливо прошёл мимо Руслана и нырнул в дверь, за которой было тепло и весело – хотя, судя по уныло опущенным плечам, ему, Николаю, это не доставило особого удовольствия. Красноярск, стиснув зубы, подошёл к перилам, у которых стоял Новосибирск. Посмотрел отсутствующим взглядом вдаль, на заснеженные верхушки елей. Из ослабевших пальцев сам собой выпал давно уже потухший бычок. Руслан сжал виски и зажмурился до звёзд в глазах. Когда Коля извинился во второй раз, до него, наконец, дошло. «ЭТО, БЛЯДЬ, ЧТО – БЫЛО ЖЕЛАНИЕ ЕГО ПОЦЕЛОВАТЬ?!» *** Помимо захмелевшего Юры, выговаривавшего своё горе мечтательно на него глядящему Косте, помимо слегка поникшего Коли, которого дружно пытались разговорить Матвей и Максим, помимо Руслана, который вернулся с террасы с видом человека, огретого по голове дубинкой, и толком не отвечал на вопросы обеспокоенного Дугара, добравшегося, наконец, до корпоратива, был на этом празднике ещё один человек, страдавший от своих же невысказанных чувств и эмоций. Этим человеком был, разумеется, Михаил Юрьевич Московский. Конечно, Миша, уставший от трудов предновогодней недели, наконец-то мог расслабиться. Конечно, он мог с удовольствием наблюдать за плодами своих рук и рук своих подчинённых. Конечно, он мог наслаждаться музыкой, атмосферой, алкоголем, едой… но было одно большое «но» – он не мог наслаждаться общением. Несмотря на своё особое положение и «вхожесть» во все круги этого прекрасного бардака под названием «Россия-матушка» – а может, именно благодаря этим качествам, – Миша чувствовал себя особенно одиноким. Он мог подойти к любой компании, мог легко влиться в любой разговор, поддержать любую беседу, но он же и отлично знал, что его ни в одной из этих компаний не ждут. Хотя бы потому, что он был начальником. Только два города относились к нему иначе, и в этом была вся загвоздка. Камалия почти весь вечер кружилась в танцах со Святославом, не отводившим от неё взгляда. И Миша, конечно, уже успел в перерывах между музыкой подколоть их обоих. Но он же отлично чувствовал, что третьим лишним весь вечер не пробудешь. Ему бы самому на их месте было утомительно и неловко, поэтому, получив в ответ от Камалии парочку ответных колких комментариев, он с чувством выполненного долга и важно задранным носом удалился обратно к столу с салатами. А Саша… А Саша и был причиной всего неразборчивого эмоционального кома, зревшего сегодня в Мишиной душе. Петербург нынче был в ударе и просто нарасхват. Едва приехав, Москва с одного взгляда заметил, что культурная столица немножко навеселе. Но возмущаться, разумеется, не стал – Новый год же, почему всем можно, а Саше нет? Но минимум алкоголя (действительно минимум, Саша заранее точно просчитал свою дозу и не отклонялся от неё) привёл к очень интересному эффекту. А именно к тому, что Александр подрастерял свой флёр неприступного сноба. А уже к тому весёлому, чуть язвительному и остроумному молодому человеку, который всегда скрывался за холодной и неприступной маской, потянулись все окружающие. Ну, или не все – но точно многие. Миша имел возможность вживую наблюдать и причины, и последствия того, чем Саша поделился с ним во время одной из внеплановых московских поездок в Петербург. Александр тогда рассказал, что, к его собственному удивлению, в последнее время к нему многие тянулись – и своя родная Ленобласть, и другие города округа, и другие ребята со всей России – взять хотя бы Николая или Дарена. Даже смотревший волком Архангельск, даже недоверчивый Смоленск словно смягчили свою нелюбовь к Питеру. На Мишин внимательный взгляд, ничего удивительного в этом не было: сопротивляться хлещущей через край харизме Северной Пальмиры было невозможно. А Саша просто позволил себе немножко расслабиться… Тогда Михаил уверял Александра, что не ревнует его к другим русским городам. И, как ему казалось, был честен и с собой, и с Петербургом. В самом деле, какая ревность? Тут только гордиться и восхищаться надо! Стоило Мише сегодня начать с Сашей разговор, как Романова тут же отвлекали – то Костя, то Коля, то Денис в компании с Данилой (почему он, интересно, избегает смотреть на Мишу? Надо будет поговорить…), Сергеем и Никитой, то Софья, то вдруг Великий Новгород и Смоленск, о чём-то поспорившие, то восторженный Володя с угрюмым Леонидом, то Дарен, то Анапа, то ещё кто-то, кого Миша с трудом мог вспомнить… И всякий раз Москва снисходительно улыбался и кивал Петербургу – дескать, ничего, пообщайся, у нас с тобой время ещё будет. Действительно – у него точно время ещё будет, а вот другие города видят Сашу на порядок реже… Тогда почему так тоскливо, обидно и одиноко? Казань, в очередной раз оказавшись рядом с Москвой, не преминула ввернуть: – Не всё же ему тебя ждать! – и снова убежала – на этот раз к брату: Данис как раз собирался зачитать настоящий рэп под одобрительные возгласы младших городов. Миша только тяжело вздохнул и принялся выискивать глазами в толпе Сашу. Белую рубашку поверх чёрной водолазки и знакомую кудрявую шевелюру должно было легко опознать, но почему-то Московский нигде их не видел. Он даже успел уже нахмуриться и внутренне подобраться, как вдруг его кто-то тронул за локоть. – М-михаил Юрьевич… Миша повернул голову. – А-а, Володя! – широко улыбнулся он, тут же надев привычную уже ему маску – во многом противоположную Сашиной. – Ну, как вам корпоратив? Хорошо отдыхается? – Чудесно, Михаил Юрьевич! Почаще бы так! – Владивосток, робея, тоже улыбнулся в ответ. И ни с того ни с сего замялся. – Михаил Юрьевич, тут такое дело… меня попросили вам передать… – Если Хабаровск хочет меня свергнуть, так пусть запишется на личную аудиенцию! – полушутливо, полугрозно фыркнул Миша. – Что? Ой, да ну, Михаил Юрьевич, Лёня просто побунтовать в целом любит! – рассмеялся Володя. – Но меня попросил не он, а Александр Петрович! – Александр Петрович? – Москва тут же совершенно искренне оживился. – Так, и что же? – Он попросил вам передать вот это! – Володя поспешно вытащил из-за спины небольшую подарочную коробочку, перевязанную широкой зелёной лентой, и торопливо добавил, боясь забыть: – И ещё сказать, что он будет ждать вас через четверть часа у озера! – О… – Миша ухмыльнулся, взяв из рук Владивостока коробочку. – Спасибо, Владимир! Можете дальше отдыхать! – Да не за что совсем, Михаил Юрьевич! – Володя сделал большие глаза – и через мгновение уже растворился в толпе, кричавшей что-то одобрительное Уфе. Москва взвесил подарок на ладони. Лёгкая, но это ничего не значит. Петербург всегда любил эстетику, даже – особенно – в мелочах. В конце концов, что бы ни оказалось внутри, это был знак Сашиного внимания. Миша демонстративно высмеивал сентиментальность, но сам между тем суеверно хранил дома в большой старомодной шкатулке всякую мелочёвку от Саши – вплоть до записок, найденных в кармане после возвращения из Питера в Москву. – Тоже мне, романтик, – фыркнул под нос Миша, крадучись – чтобы никто не заметил – пробираясь вдоль стеночки к двери. Коробочку он при этом крепко прижимал к груди одной рукой. «Что же там?» Выскользнув из зала-гостиной, Михаил чуть ли не бегом кинулся вниз по лестнице. Конечно, Володя сказал что-то про пятнадцать минут, но кто знает, сколько сам Володя пробирался сквозь толпу к Мише? А потом – надо же успеть открыть подарок! В холодном предбаннике Миша по-барски накинул шубу на плечи, кое-как сунул ноги в ботинки и подошёл к небольшому окну, через которое лился белый лунный свет, усиленный снежными сугробами. Плохо гнущимися пальцами Москва развязал бант. Ленту он нетерпеливо сунул в карман. Наконец, момент истины! И в коробочке оказалось… Ничего. Миша изменился в лице. Растерянность сменилась напряжённостью, напряжённость – снова растерянностью. Ах да. Он кривовато ухмыльнулся сам себе. Вот оно что. – Зараза, – шёпотом резюмировал Московский, – ты посмотри, отомстил всё же спустя три века… Что-то, однако, побудило его сунуть руку внутрь и пошарить по дну. К Мишиному удивлению, пальцы-таки зацепились за край чего-то. Подложка? Да нет, не совпадает по размеру… Миша с трудом подцепил картонку, вытащил её и перевернул. "Мог бы сказать, что 1:1, Московский, но я же не ты. Приходи на каток – будет тебе настоящий подарок. Твой А. П. (Или СПб. Как тебе нравится)" Москва коротко хохотнул, запрокинув голову. Ну не зараза ли, в самом деле? *** – Ты опоздал на две минуты, – недовольно фыркнул Саша, наблюдая со скрещёнными на груди руками, как Миша пробирается через сугробы. – Это не я опоздал, а у тебя часы спешат, – невозмутимо пожал плечами Москва, останавливаясь в метре от него и опираясь о свои коленки, чтобы отдышаться. – И вообще – в моём преклонном возрасте… – Ох, ну не начинай! – рассмеялся Питер. – По командировкам мотаться он не старый, а на свидание прийти – резко подревнел! На вот – омолаживайся! Миша поднял голову. Саша, оказывается, стоял на льду, обутый в светлые, серебристые коньки. В руках у него была ещё одна пара тёмных, коричневых коньков. И Миша не сомневался, что они будут ему по размеру. – Какой ты предусмотрительный, – хмыкнул Московский, принимая из рук Саши ботинки и, присев на очень кстати оказавшуюся поблизости простую тёсаную лавку, довольно споро занялся их обуванием и зашнуровыванием. – Ну разумеется, – Романов насмешливо улыбнулся. Помолчал немного, дожидаясь Миши. – Ну что, как тебе праздник? И как подарок? Миша отставил свои тёплые зимние ботинки в сторону и исподлобья взглянул на Сашу. – Праздник прекрасно. Какой он ещё может быть – с таким-то «учредителем»? – он с самодовольной ухмылкой кивнул в сторону дома, из которого доносилась приглушённая, но всё ещё громкая музыка, слышались оживлённые разговоры, а в окнах мелькали разноцветные огни гирлянд и диско-шаров. – А вот подарок… Какой же ты всё-таки злопамятный, Сашенька, – Миша театрально грустно покачал головой. – Что – триста лет дожидался повода? – Обидно, да? – Саша не без удовольствия сощурился. – Вот и представь, каково было мне тогда. А ведь я тебя обожал… – Не сыпь соль на рану, – буркнул Москва. – Я уже признал, что вёл себя, как придурок. И даже извинился. И даже не один раз. Ты мне теперь до конца жизни припоминать будешь? Учитывая то, что мы пока что бессмертны, это крайне жестоко с твоей стороны, ты в курсе? – Ну да, а ты у нас весь белый и пушистый, и над тобой чуть-чуть поиздеваться нельзя! – Питер дёрнул уголком губ – и уже через мгновение его торжествующий взгляд сменился мягким и просто чуть лукавым. – Брось, Миша. С меня достаточно. И всё-таки я однозначно лучше тебя, поэтому подарок я тебе приготовил, – и Саша протянул ему руку. Миша улыбнулся. Узкая Сашина ладонь, обтянутая чёрной кожей перчатки, манила, и он с готовностью сжал её. Гирлянды, которыми были увешаны ёлки вокруг озера, магически переливались. Луны больше не было видно – её затянуло серо-синими тучами, из которых крупными, но редкими хлопьями пошёл снег. – Я специально попросил Святослава Юрьевича заморочиться с иллюминацией на ёлках, – заметил Саша, вытягивая Мишу в центр импровизированного катка. – Охотно верю, – кивнул Миша. Они замолчали. Миша чуть развернулся и взял Сашу за вторую руку. Тот едва заметно улыбнулся в ответ. Что Москва, что Петербург – оба умели и любили кататься на коньках. Когда Саше не было категорически лень выползать на зимних выходных из дома, а Миша не планировал очередную культурную и некультурную программу, они периодически отправлялись на один из многочисленных открытых катков Петербурга и просто хорошо проводили там время. Этой зимой подобное удовольствие им ещё предстояло – потому что Саша не без гордости сообщил Мише неделю назад, что «Флагшток» на берегу Финского стал самым большим в мире катком, и теперь Московский просто не мог там не появиться хотя бы ради фотоотчёта. – Извини, что сегодня так надолго оставил в одиночестве, – тихо и серьёзно вдруг произнёс Саша, когда они нарезали очередной полукруг голландским шагом. – Ничего, – Миша, уже забывший обо всех своих нравственных мучениях, всё не мог перестать улыбаться, глядя Саше в лицо. – Мне не привыкать. – Больно слышать, – Саша поджал губы. – Вот именно, что ты не должен привыкать – у тебя же есть я. Вместо ответа Москва просто кивнул. Вновь повисло молчание, которое никогда этих двоих не тяготило. – Так что же ты мне подаришь? – Миша вдруг приподнял одну бровь. – Как это что? – с готовностью ухмыльнулся Саша. Видно было, что он ждал этого вопроса. – Вот – дарю! – и он чуть наклонил и повернул голову. Пара кудрявых локонов чуть дальше левого виска – так сразу и не увидишь – были заколоты у него небольшим изумрудным бантиком. Миша от души расхохотался: – А, то есть, лучший мой подарочек – это ты?! – А ты в этом когда-то сомневался?! Они смеялись уже вдвоём. Внезапно Москва выпустил руки Питера, подхватил его под коленки и закружил на месте. – Миша! Московский! Дурак, поставь! – Саша вцепился в его плечи, ругаясь, впрочем, исключительно для виду – на лице его сияла широкая улыбка. – Да ну Московский!.. Ровно в этот момент из дома загремел финал «Вальса цветов» Чайковского. – Миша! Ты нарочно что ли это выбрал?! – А ты как думаешь, дорогой?