Сновидения

Лиссабон в конце марта — город на грани пробуждения и затаенной страсти. Улицы, вымощенные бледным камнем, уже не хранят зимнюю прохладу — на рассвете они теплые, чуть влажные от тумана, стелющегося по Тежу. Солнечный свет ложится мягко, словно сквозь марлю, делая город похожим на старую фотографию, выцветшую, но не утратившую волшебства. Воздух наполнен ароматами — жасмина, мяты, соли и апельсиновой цедры. Цветет все: в садах, в заброшенных двориках, на балконах старых домов. По стенам стелется глициния — фиолетовые капли, как сны наяву. Легкий ветер с океана доносит то смех из кафе на углу, то звон фаду из открытого окна. На склонах Альфамы сушится белье — белое, как крылья, лениво покачивающиеся в ритме города. Смотровые площадки почти пусты, туристов еще немного, и кажется, что Лиссабон принадлежит только тебе — со своими паштель-де-ната, шумными трамваями и золотыми вечерами, когда солнце тонет в реке. Ей двадцать, и в ней — сама весна Лиссабона: немного солнечной лени, немного океанского упрямства. Кожа — цвета медового печенья, прогретого на солнце; глаза — карие, теплые, с едва заметными янтарными крапинками в радужке, как будто кто-то рассыпал песок с пляжа Кошта-да-Капарика. Она смотрит открыто, но с каким-то глубинным знанием — как те, кто родился у воды и умеет ждать прибоя. Темные волосы — густые, волнистые, как кипарисы на склонах, — почти всегда распущены. Иногда она собирает их небрежной заколкой, и тогда тонкая линия шеи кажется особенно изящной. У нее легкая походка, будто ее ведет ветер — не торопясь, не спеша, в ритме старых фаду. Элизетти да Луз любила свою малую родину. Здесь ей нравилось все – природа, здания, люди, атмосфера. Но больше всего она любила их мастерскую — «Luz Cerâmica», укрытую в переулке между двух старых домов, с окнами, ловящими утренний свет. Это маленький мир на перекрестке солнца, глины и памяти. Семья да Луз живет в ритме этого ремесла уже три поколения, и ни разу не проскакивала мысль закрыть это место. В мастерскую захаживали как туристы, так и местные; проводились мастер классы, свидания, посиделки с друзьями… Вот только давно она не бывала в мастерской — учеба отнимала все время. Впереди была защита итоговой работы по мультипликации, а анимация, увы, себя сама не нарисует. Поэтому Элизетти да Луз спешила по центральным улицам Лиссабона, петляя между прохожими, направляясь к одногруппнице — они работали над проектом вместе. «И почему здесь столько народу…» — раздраженно подумала она, стараясь никого не задеть. Но толпа была плотной, кто-то грубо толкнул ее плечом, и Элизетти потеряла равновесие, влетев прямо в чью-то спину. -Meu Deus, desculpa, eu... — вырвалось у нее, прежде чем она успела поднять взгляд. Но как только она увидела того, чей покой нарушила, то поняла, что португальский этот молодой человек не знает. -Are you okay? – Спросил он, на что девушка ответила нервным кивком. -I'm sorry again, - повторила она уже на английском. Ее взгляд зацепился за одежу парней – все в одинаковом, с эмблемой… самурая? «Точно, киберспорт…».

***

В последнее время в G2 все будто сдвинулось с места — не туда, не так. Илья это чувствовал кожей. Уже знал, что не подпишет новый контракт. Знал, что команда не пройдет дальше четвертьфинала. И знал, что Лиссабон — всего лишь ирония судьбы, нежданный подарок, в котором не было ни смысла, ни надежды. Он и не рассчитывал улететь из Копенгагена в Португалию — думал, сразу вернется домой. Он не ждал чего-то грандиозного от этой поездки. Скорее наоборот. А потом появилась она. Девушка с глазами, как у олененка, — взгляд прозрачный, испуганный, почти сказочный. Она пролепетала извинения на португальском, перемешанном с английским, и на него вдруг невозможно было разозлиться. Напротив — в груди что-то сдвинулось. Стало чуть теплее. Чуть легче. Но она исчезла так же внезапно, как появилась — растворилась в толпе, будто скрывалась. Наверное, она даже не знала, что в городе проходит турнир по CS. Или знала, но ей было все равно. Она не выглядела как человек, которому интересны игры. Или технологии. Скорее, наоборот — будто вышла из другого времени, из старого, добротного романа, с шелестом страниц и тонкими закладками. Илья еще мгновение смотрел ей вслед, а потом вернулся к команде. К людям, с которыми больше не чувствовал связи. К людям, которые теперь были просто частью фона.

***

Долгожданный выходной начался в месте, которое она безмерно любила — в гончарной мастерской. Здесь все дышало покоем. Это было ее убежище, ее способ выдохнуть, очистить голову и напитать душу. Элизетти любила творить, любила помогать, любила быть рядом с семьей — и именно здесь все это сливалось в одно. Отец стоял у печи, сосредоточенный и молчаливый, словно вел диалог только с огнем. Мать склонилась над вазой, тонкой кистью нанося цветочные узоры. А Паула, шестнадцатилетняя сестра Элизетти, стояла за прилавком и листала что-то в телефоне. Она была единственной из семьи, кого глина не увлекла по-настоящему, но она все равно оставалась рядом — из любви, из чувства долга, из тихой нежности к близким. А Элизетти творила. Сидела у гончарного круга, сосредоточенная, с запачканными глиной руками и тенью улыбки. Под ее пальцами рождалась аккуратная кружка — простая, но полная характера. В голове уже жила идея росписи: в этот раз она хотела сделать все сама, не передавая кисть матери. Что-то свое. Личное. Как будто в этой кружке она могла оставить след себя — тихий, но не случайный. Звон колокольчика над дверью прозвучал неожиданно — резкий, слишком громкий для этой спокойной субботы. Элизетти подняла голову от круга, машинально выключив его ногой. Паула уже отвлеклась от телефона и с легким интересом смотрела в сторону входа. В мастерскую вошли пятеро, явно не местные, в спортивной одежде и с аурой легкой усталости. Кто-то из них вел разговор по-английски, кто-то оглядывался с любопытством, но почти сразу запах глины и теплоты, витавший в воздухе, будто немного притушил их энергетику. Один из них, с короткими светлыми волосами и спокойным лицом, задержал взгляд на витрине, где стояли расписные чашки. Они явно были туристами. Или... нет. Один показался ей знакомым — то ли с рекламы, то ли с обложки, но в лицо она его точно раньше не видела. Он двигался чуть медленнее остальных, с каким-то вниманием к деталям. Он посмотрел на нее — и Элизетти вдруг стало тепло и неловко одновременно. Она вытерла руки о фартук, хотя тот и так был весь в следах глины. - Добро пожаловать, — сказала она по-английски, с легким акцентом. — Хотите посмотреть что-то особенное? - А вы и правда делаете это все вручную? — спросил один из них. Элизетти кивнула, указав на гончарный круг рядом. -Мы — семья мастеров. Уже три поколения. Тот, что был чуть в стороне, с глазами цвета ясного неба, все еще смотрел на нее. Она не знала его имени, не знала, кто они такие — но в этом взгляде было странное узнавание. Как будто он увидел в ней что-то свое. Или потерянное. Или давно нужное. -У вас очень красивые кружки, — произнес тот самый парень, подходя ближе к витрине. Голос — низкий, немного хрипловатый. Говорил он медленно, будто пробуя слова на вкус. -Спасибо. Они новые, — Элизетти подошла ближе, аккуратно сняв с полки одну из кружек. — Я делала форму, а роспись — моя мама. -А вот эта? — он указал на другую, с немного неровным ободком и рисунком в виде ласточек, вылетающих из цветочного орнамента. Элизетти чуть улыбнулась: -Моя первая полностью самостоятельная работа. Она немного... дикая, — сказала она, с оттенком самоиронии. -Но в этом вся прелесть, — ответил он и вдруг добавил, глядя на нее чуть внимательнее: -Мы вчера не сталкивались случайно? Она моргнула, удивленная, и на секунду замерла. Он усмехнулся. - На улице. Ты... ты — извинилась на португальском и исчезла. Элизетти опустила глаза, вспомнив ту суматоху. Щеки вспыхнули. - О. Да. Это была я. Простите… вы... не пострадали? -Нет. Просто удивился. Не каждый день кто-то врезается в тебя и исчезает, словно это какая-то драматическая сцена из фильма. Он все еще держал в руках ее кружку. -И не каждый день ты узнаешь ее в керамической мастерской. -Я работаю здесь, — просто сказала она. -А я тут временно, — пожал он плечами. — Турнир. CS. -А… — она чуть кивнула. — Я не особо в этом разбираюсь. Знаю только, что проводятся иногда. -Понимаю, — он снова посмотрел на кружку. — Можно эту? -Конечно, — мягко сказала Элизетти и осторожно взяла ее, чтобы завернуть. Он смотрел не на кружку — на ее руки, в которых все было — и точность, и покой. - Я Илья, — сказал он наконец. -Элизетти. И в этом простом обмене именами было странное чувство, будто они уже встречались раньше. Только не на улице. Где-то глубже. Она аккуратно завернула кружку в мягкую бумагу, словно в это хрупкое изделие хотелось вложить нечто большее, чем просто глину и краску. Передала ему — их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Илья вдруг поймал себя на том, что не хочет уходить. -У вас... есть визитка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. -Нет, — Элизетти чуть нахмурилась, — у нас обычно все через Instagram. Там и расписание мастер-классов, и витрина, если интересно. Luz Cerâmica. Луз — как наша фамилия. -А можно... — он достал из кармана телефон, не договаривая. — Я оставлю свой? Вдруг захочется узнать, чем закончится турнир. Она немного удивилась, но все же кивнула. - Хорошо. Илья быстро написал что-то на небольшом клочке бумаги, оторванном от билета или упаковки жвачки, и положил рядом с кассой. Его почерк был немного небрежным, но внизу стояло четкое: Ilya // @m0nesy13 Он добавил маленький смайлик сбоку — круг с глазами и неловкой улыбкой. -Я не навязываюсь, — сказал он, будто защищаясь. — Просто вдруг... -Я понимаю, — тихо ответила она. Он улыбнулся, и это была настоящая улыбка — не сценическая, не та, что для камер. -До встречи, Элизетти. -До встречи, Илья, — почти прошептала она. Он ушел, и мастерская снова наполнилась запахом глины и теплоты.

***

Элизетти уже в десятый раз заходила на его страницу в Instagram. Да, парень был непрост. Наверное, какая-то знаменитость в своих… киберспортивных кругах. Конечно, она уже успела пробить его через поисковик. Осипов Илья. m0NESY. Русский мальчик. Ее ровесник. Человек из далекой ей сферы. И все равно что-то в нем зацепило. Может, его смущенная улыбка, когда он держал ту кружку. Может, то, как он сказал «вдруг». Вдруг захочется узнать, чем закончится турнир. Да вот только — он вот-вот улетит. И, может быть, она ничего не успеет.

***

Она долго не решалась. То писала сообщение и стирала. То листала его сторис, не лайкая. То снова открывала его профиль, будто в первый раз. В конце концов, она просто написала. Без лишнего.

22:37

Oi! Как турнир?

И, как назло, ответ пришёл почти сразу — так быстро, что сердце сжалось. Вылетели в четвертьфинале. Никаких смайликов. Просто факт. Ей на мгновение стало неловко — может, не стоило напоминать? Но следом пришло второе сообщение:

22:38

Я еще три дня в Лиссабоне. Не против встретиться? Она уставилась в экран, чувствуя, как пальцы на мгновение онемели. В голове — пусто. Только сердце стучит в висках, как молоточек по гончарному кругу. Она набрала ответ, перечитала, стерла. Потом снова написала:

22:39

Завтра после обеда я буду в мастерской. Luz Cerâmica. Как и в прошлый раз :)

Она нажала «отправить» — и сразу же положила телефон экраном вниз, как будто это могло защитить от того, что будет дальше. Но в груди уже разливалось это чувство — теплое, пугающее, живое. И может, она и правда не знала, чем живет его мир. Зато он вдруг оказался в ее.

***

И он пришел. Пришел со звоном колокольчика, который качнулся над дверью и затих, будто тоже прислушивался. В мастерской было пусто. Ни голосов, ни шагов. Только запах — теплый, землистый, с пряной нотой масла и чего-то сладкого, едва уловимого. Он прошелся медленно, осторожно, будто боялся спугнуть магию. На полках — чашки и вазы, фигурки птиц и морские раковины. Все сделано руками. Все — настоящее. Он тронул край полки — пальцами, как будто бы невзначай. На столе — кисти, палитры, маленькая чашка с водой, в которой плавал лепесток. Там, у окна, — круг. Пустой, но рядом лежал свежий кусок глины. На стене — старые фотографии: дети в глине по локоть, кто-то смеется, кто-то кричит. В центре — она. Маленькая, с таким же выражением лица, как пару дней назад, когда оборачивалась на ходу. Он уже хотел позвать, как вдруг… -Você chegou, — тихий голос за спиной. Он обернулся. Элизетти стояла в проеме, вытирая руки о полотенце, с той самой полуулыбкой, в которой было все: и легкость, и удивление, и немного смущения. -Ты правда пришел. Он усмехнулся и посмотрел на нее. Свет скользнул по ее ключицам, по ткани рубашки, по мокрым от глины пальцам. -Не мог по другому. Она кивнула на гончарный круг. - Хочешь попробовать? Он недоверчиво посмотрел на нее, потом на глину. -Я таким никогда не занимался… -Я помогу. Она усадила его рядом, подложила доску, обмотала ему рукава тряпкой. Глина была прохладной, мягкой. Он смотрел, как она держит его руки, направляет, как пальцы двигаются вместе, и чувствовал себя неуклюжим, как будто впервые учится писать. Но ей это нравилось. Она не смеялась, не дразнила — просто помогала. Молча. Только иногда поправляла его движение легким касанием запястья. -У тебя получается. -Ты врешь. -Нисколько. Он посмотрел на ее профиль — с прядью, прилипшей к щеке, с этой удивительной легкостью, которой ему сейчас так не хватало. -И что мы делаем? -Что-то бесполезное. Зато настоящее. Глина под его пальцами упрямо не хотела слушаться. То расползалась, то крошилась, то вдруг падала на бок, как будто нарочно. Элизетти сдерживала улыбку, поправляла его руки, время от времени просто молча поднимала бровь — и это действовало сильнее любых слов. Прошло почти полтора часа. - Ну… — Он откинулся назад, вытирая лоб рукавом. — Это… кружка? -Ну как тебе сказать…, — заметила она. -Спасибо за поддержку. -На самом деле, — Элизетти села рядом, чуть коснувшись его плеча, — все очень даже неплохо. -Правда? -Правда. Только… ручка получилась немного… экспрессивная. Он взглянул на результат: форма и правда была странной — чуть покачивающейся, с дерзким изгибом. Как будто кружка о чем-то спорила с реальностью. -Это автопортрет, — сказал он. Элизетти тихо рассмеялась. -Я так и поняла. Они сидели молча, среди запахов глины и мокрого дерева. Он вдруг почувствовал себя невероятно спокойно — впервые за долгое время. -А где все? — спросил он, кивая на пустое пространство. — Я ожидал экскурсию, шум, минимум троих детей в фартуках. -Я… попросила мастерскую для индивидуального мастер-класса, — ответила она, чуть пожав плечами. — Решила, что твой первый опыт общения с глиной не должен проходить при свидетелях. Элизетти встала, поправив выбившуюся прядь, и начала привычными, точными движениями прибирать рабочее место. Все было неспешно — как будто она давала этому моменту возможность дожить до конца, не сминая его суетой. - Можешь помыть руки вот там, — она кивнула на раковину в углу мастерской, обрамленную растениями в расписных горшках. — Только аккуратно. Глина везде, она мстит. Он усмехнулся, направился к воде, а она тем временем аккуратно сняла с круга недоделанную заготовку, положив рядом его «автопортрет». Когда он вернулся, вытирая руки полотенцем, она уже стояла у двери — без фартука, с курткой в руках, и с каким-то чуть особенным выражением на лице. Чуть задумчивым, чуть решительным. -Есть одно место, — сказала она, глядя на него. — Не туристическое. Там делают лучшие Пейшинюш да орта в Лиссабоне. И десерты, от которых хочется петь фаду. Он приподнял брови. -Я правильно понимаю, что это приглашение? -Это… индивидуальный мастер-класс по португальской кухне, — она улыбнулась, чуть наклонив голову. — Хочешь продолжить знакомство с Лиссабоном? Он вздохнул, будто смеясь. -Думаю, у меня нет выбора. Она рассмеялась легко и искренне, как будто весь этот день был их с самого начала. И когда она вышла первой, дверь за ней тихо звякнула колокольчиком — как подтверждение, что теперь все идет как надо. Они шли по вечернему Лиссабону, в сторону старого квартала, где улицы пахли рыбой на гриле и жасмином, а под ногами скрипела брусчатка. Город будто сбросил дневную суету, стал мягче, ближе — похожим на то, каким Элизетти его и любила: со светом фонарей, отражающимся в узких стеклянных витринах, с музыкой, доносящейся из открытых окон. Место оказалось действительно маленьким и совершенно не для туристов. Внутри — деревянные столы, кружевные салфетки, женщина в переднике с цветочным принтом, хлопочущая за стойкой. На стенах — пожелтевшие фотографии, где-то в углу мурлыкал старый радио. -Мы тут бывали с папой, когда он взял на себя ответственность за мастерскую, — сказала Элизетти, усаживаясь на скрипучий стул. — Все здесь не изменилось. Даже цены. -Это как музей, но живой, — заметил он, оглядываясь. — Мне нравится. И пахнет здесь… так, будто тебя сейчас кто-то накормит не потому, что ты клиент, а потому, что ты должен поесть, иначе тебя поругают. Она рассмеялась, и это снова был тот теплый, почти домашний звук, к которому он уже начинал привыкать. Они ели медленно. Он пробовал то, чего не знал по названию, она комментировала каждый вкус, объясняла, шутила. Они не замечали времени. Под конец, когда чай остыл, а десерт был доеден до последней крошки, он откинулся назад, взглянул на нее и почти нехотя сказал: - Завтра у нас автограф-сессия. Она подняла бровь. -Звучит… важно. -Фанаты, фото, мерч. Классика. -Думаю, меня не пустят на нее без билета, — сказала она, опуская взгляд к пустой чашке. Он посмотрел на нее чуть дольше, чем требовала ситуация. -Хотя, по-моему, я уже получила нечто большее, чем все твои фанаты вместе взятые. Он чуть улыбнулся. А она — не сразу, но ответила, и в ее взгляде было все: и признание, и легкое смущение, и то самое редкое чувство, когда слово встреча означает не только географическую точку.

***

Он зашел в мастерскую в день вылета. Ему не нужно было ничего покупать, не нужно было ни с кем говорить — просто хотелось почувствовать это снова: знакомый звон колокольчика, запах глины и полированной древесины, чуть влажный воздух и тепло, будто оставленное кем-то родным. За прилавком стояла Паула — уткнувшись в телефон, как всегда. Но подняла голову сразу, будто узнала шаги. -Ты пришел. -А она… -На учебе. Сегодня весь день. Но, — Паула потянулась под прилавок, — она знала, что ты можешь зайти. И оставила это. Девушка достала аккуратную коробку, перевязанную тонкой лентой, и поставила ее перед ним. -Сказала, что это для тебя. Что ты поймешь. Он открыл крышку. Кружка. Его кружка — та, что они делали вместе. Только теперь она была завершенной: исправленной, обожженной, покрытой матовой глазурью, расписанной светлыми линиями и португальскими мотивами. И на донышке, внутри, почти незаметно, тонкими русскими буквами:

с любовью из Лиссабона.

Он смотрел на нее молча. Паула тихо убрала коробку, а потом вдруг сказала не по-детски серьезно: -Она не делает таких подарков просто так. Он кивнул, будто подтверждая то, что и сам уже понял. -Передай ей спасибо. -Передам, — ответила Паула. — А ты… приходи еще. Он усмехнулся. -Лиссабон теперь будет звать. И, сжимая коробку под мышкой, он вышел в тихую улицу, где закипало солнце и где, возможно, осталась частичка чего-то настоящего.