Ласточки | Дети перемен

Морозный воздух 1990-го года, ещё пахнущий хвоей и дымом костров со старых елок, смешанный с лёгким дымком от сигарет "Прима", проникал в щели оконных рам. В нем будто чувствовались приближающиеся неизбежные перемены. Серый, унылый свет январского дня едва пробивался сквозь завесу снежной крупы, обволакивая заснеженные улицы советского города в полумрак. Где-то звучала тихая мелодия – то ли "Ласковый май", то ли что-то из западной поп-музыки, просочившейся сквозь железный занавес. На улицах, застывших в ожидании солнца, проносились редкие, полупустые троллейбусы. Дефицит, как призрак, висел в воздухе – очереди за колбасой и сахаром тянулись, извиваясь, как застывшие реки. В магазинах – пустые полки, давящие на уже редко заглядывавших посетителей. Все знали, что ходить нужно не в сам магазин, а дожидаться открытия хранилища у черного входа. В квартирах – запах мандаринов, леденящий дух новогодних праздников, ещё не выветрился полностью, но его сладость была затмеваема горьким привкусом неопределенности. Празднование Нового года окончено, но никто не чувствовал, что все изменилось в хорошую сторону. Чудо не произошло. Начало 1990-го было застывшим моментом перед бурей, затишьем перед неистовым вихорем истории. Наташа шла к дому, минуя излюбленный парк. Там часто собирались мальчишки из 8-го и 10-го классов. Вместе с Ирой Беловой девчонки часто летом ходили гулять именно сюда, отпрашиваясь у родителей погулять хоть ещё чуточку, хоть лишние полчасика. Но строго в 21:00 родители наказывали быть дома. Время было неспокойное, хоть этого не было видно напрямую, каждый чувствовал, что где-то за кулисами происходят изменения. Люди стали чужие друг другу, жадные и злые. Нет той радости 80-х, хотя новый этап только наступил. Ласточкина прижимала к груди свой немного потрепанный дипломат, в котором лежали зеленые тетради, стандартный дневник и пару ручек. Вдали парка показался силуэт мужчины или парня. Трудно было сказать на расстоянии. Наташа покрепче прижала свои вещи к себе, поправила потрепанный платок, который был небрежно накинут на голову, но надежно – защита от холода и ветра и смело двинулась вперед. Ее взгляд, прищуренный от морозного ветра, был полон решимости, скрытой под внешней хрупкостью. Расстояние между двумя прохожими сокращалось быстро. Еще мгновение – и он уже совсем рядом. Когда осталось лишь пару шагов, белобрысая невольно подняла голову и посмотрела на того самого человека. Свет, пробиваясь сквозь снежные тучи, осветил ее лицо, высветив блеск неожиданности в глазах. Ее губы, плотно сжатые от волнения, казались тонкими и хрупкими. В эту секунду все вокруг растворилось. Даже собственное дыхание стихло. Осталось лишь его лицо. Знакомое, измененное временем, но неизменно улыбчивое. В ее сознании вспыхнул ослепительный огонь, словно тысячи маленьких молний пронзили мозг. Невозможность, невероятность, чудо. Искры, вспыхнувшие в голове, оставили после себя лишь одно имя, пронесшееся с невыразимой силой: Вадим Белов! Время, расстояние, армия – все это вдруг стало незначительным, померкло перед этой внезапной, неожиданной встречей, напоминая о том, что настоящее чудо может произойти и в такие, самые неподходящие времена. Девушка опешила и замерла на месте, а затем, увидев, что парень её тоже узнал, отбросила свои вещи на снежный покров и побежала к нему. Дипломат быстро заволокло снегом, но сейчас его нахождение и состояние мало волновало девчонку. — Вадим! — крикнула она, подпрыгивая на месте. Казалось, что весь парк услышал ее голос, едва дрожащий от радости встречи. Вадим спокойно поставил вещи на землю и обнял давнюю подружку. Он знал девушку давно, как только Ирка, младшая сестренка, привела ее домой из музыкалки. Девчонки вместе ходили в класс скрипки. Встреча была внезапной, Наташа оказалась первой, кого встретил Белов после двух лет армии. Через минуту Ласточкина виновато разорвала объятия, что сама инициировала. Чувство едкой неловкости кололо в глазах. — Ой, извини, — произнесла она, отходя на безопасное расстояние. Парень усмехнулся и молча посмотрел в ее глаза, будто пытаясь запомнить, зацепиться за нечто прекрасное и важное. Затем он поднял свои вещи и посмотрел на сумку Ласточкиной, небрежно валяющуюся на дорожке парка. Отряхнув ее от снега, Белов решил помочь нести портфельчик. — Пошли, до дома провожу, — сказал он четко, будто это не предложение, а уже выверенный приказ. Девушка почувствовала, как ее щечки залило розовым. Она покрутила покрасневшими от холода пальцами прядь волос, выбившуюся из-под платка, а после просто пошла следом за другом. *** Ласточкина замерла. Она почувствовала, как внезапный холод охватил ее тело, заставляя дрожать, он был не просто физическим ощущением. Это был ледяной поток ужаса и одновременно необъяснимого трепета, застывший в самом центре ее существа. Он парализовал, сковал движения, заставил забыть о том, как дышать. Казалось, каждая клетка ее тела вибрирует от неконтролируемого напряжения, от этой странной смеси паники и странного, непонятного возбуждения. Ноги подкашивались, девушка была готова снова упасть на землю, но Ласточкина с силой стиснула зубы, заставляя себя стоять прямо, не подавая вида своему внутреннему хаосу, чтобы не показать ему, что все же чувствует превосходство зверя над человеком. Именно зверя, который пару минут назад застрелил человека, не чувствуя и капли сожаления. Наталья выпрямилась и внимательно посмотрела в глаза парня, который был к тому же повыше ее и крепко сложен. Сейчас она будто стояла перед незнакомцем. Будто впервые увидела его. – Слушай, не ори только, хорошо? - произнес парень на удивление спокойно, смотря в ее глаза. Петр аккуратно убрал кудрявые пряди своих волос с лица, наклонив голову на бок. Его руки были немного испачканы в траве, кожаная куртка тоже пострадала. Карасев пытался понять, что сейчас сделает его соседка, о чем она думает, как вообще отреагирует. — Все таки про тебя говорили правду, — наконец осмелилась сказать девушка. Она выплюнула эти слова, брезгливо поморщившись. На лбу, едва заметно, вздулась венка. Наташа стояла, белая, дрожащая, но несломленная. Петр засунул руки в карманы, недовольно оглядев пространство вокруг. — Они скоро вернутся, так что тебе пора валить, — сказал он в новой манере для Наташи. Девушка никогда не видела его таким, — Я серьезно, вали отсюда, — рявкнул Петр, голос его звучал совсем не так, как обычно, когда она редко забегала за чем-то, о чем просила мама, слыша бодрый разговор соседа с матерью. — Уже спешу, — ответила она ядовито, сквозь зубы и стала выбираться из оврага. Петр последовал за ней, словно тень. Как только оба вылезли на ровную дорогу, Петр схватил ее за плечи, стараясь сдержать силу. Это плохо получалось и привычная хватка была слишком сильной. Наташа вскрикнула от неожиданности. — Наташ, слушай сюда, ты никому не должна рассказывать о том, что видела, — убедительно произнес Петр, заглядывая в глаза блондинке, голос стал мольбой, — Забудь всё, что ты видела! Никому ни слова! — О том, что ты человека убил? И знаешь что? Мне показалось, что я его знаю! — она владела ситуацией или пыталась владеть. Состроила недовольно брови, складывая руки на груди, будто не замечала руки парня, крепко стиснувшие ее. — Давай-ка потише, — начал резко Петр, но затем осекся, выдохнув, попытался смягчить тон, продолжил, — я просто прошу тебя, пожалуйста, не говори никому о том, что там произошло, — парень заглядывал в глаза, пытаясь найти там хотя бы проблеск понимания или согласия. — А то что? Твои дружки-бандиты и за мной придут? — сказала она довольно громко и попыталась убрать руки парня со своих плеч, голос её прозвучал вызывающе. — Никто за тобой не придет! — рыкнул он, теряя терпение в разговоре, — нужна ты больно.. Просто обещай, что не будешь трепаться! Девушка наконец вырвалась из рук Карасева и отступила на пару шагов, отшатнулась. Она провела рукой по взъерошенным волосам. — Не ожидала, что мой сосед, такой хороший мальчик, как о нем его мамочка рассказывает, является убийцей! А она, кстати, в курсе твоих... дел? — она ехидно улыбнулась. — Нет! — Петр выдохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Значит, пора ее просветить! — Наташа развернулась и зашагала прочь, ускоряя шаг. — Стой! Живо остановись! — крикнул Петр, но будто бы в пустоту, его голос растворился в воздухе. Девушка лишь ускоряла темп. Внезапно, из-за поворота, куда направились иномарки, разрезая черноту, показались ослепительные лучи фар. Ласточкина, словно завороженная, обернулась. Два снопа света, словно хищные глаза, приближались, не оставляя ей ни малейшего шанса на незаметность. Машины возвращались. Ночная тьма, до этого казавшаяся надежным укрытием, вдруг превратилась в зловещего союзника преследователей. Свет от фар настигал ее, стало понятно, что ее конечно же заметили. Сердце выбивалось из колеи, стучало, что есть сил. Паника, холодная и липкая, обволокла её. Нервы сдавали, но Наташа не могла остановиться, а прятаться было негде. Инстинкт самосохранения, заглушая все остальные чувства, вскинул её на ноги. Каждый вздох вырывался с трудом, лёгкие горели огнём, ноги отказывались слушаться. Она бежала, не видя ничего, кроме слепящего света, настигающего её с каждой секундой, как неумолимый хищник. В ушах предательски звенело, ей казалось, что она слышит крики загонщиков или вовсе не казалось, она не могла различать сейчас, что происходило на деле, а что приписало разбушевавшееся воображение. Мышцы горели, ноги уже заплетались. Прятаться было негде, только бежать, бежать изо всех сил. Единственной надеждой оставался какой-нибудь случайный подъезд, обещающий хотя бы мнимое спасение, миг передышки перед лицом надвигающейся опасности. Наконец, впереди показались знакомые силуэты подъездов – маяки надежды в этом ночном кошмаре. Ласточкина на последнем дыхании пересекла границу какого-то двора и с живостью открыла наугад дверь. Ноги засеменили по ступенькам, поднимаясь как можно выше, сердце колотилось в бешеном ритме, лёгкие жгло огнём пуще прежнего. Остановившись на каком-то этаже (она не считала), девушка прижалась к стене около окна, чтобы ее не видели, аккуратно выглянула в створку, сквозь мутное, заляпанное грязью стекло. На ее спасение лампочки в подъезде будто специально перегорели и через раз подавали признаки жизни, не выдавая незваную гостью. Наташа шумно выдохнула в морозный, ещё не прогретый весенними лучами, воздух подъезда. Машины, проклятые машины, остановились совсем рядом с домом, спасавшим беглянку. Пару парней в куртках вышли из иномарок, их силуэты были нечёткими, расплывчатыми в полумраке, но угроза, исходящая от них, была ощутима, словно физическая боль, покрутив тупыми головами, потом, сдавленно ругнувшись, уселись обратно, примяв сиденье, умчались в темноте вечера. Посидев немного в своем укрытии, девушка решила, что пора выходить. Время тянулось медленно, каждая секунда казалась вечностью. Она не могла точно понять долго ли продлились погоня и «игра в прятки», а мама с точностью уже начинала волноваться из-за отсутствия дочки в столь поздний час. Ноги неприятно гудели, давали о себе знать натруженные мышцы, не привыкшие к таким марафонам, ныли, словно переполненные свинцом. Вскоре показался родной дом. Понурив голову, оглядевшись, на всякий случай, Ласточкина осторожно, крадучись, словно преступница, забежала в подъезд, а затем, проскользнула в квартиру, минуя кухню, где мать чистила картошку, не заметив ничего необычного. Или сделала вид, что не заметила. Позже. Сначала нужно привести себя в порядок. Потом можно и картошку почистить. *** Её слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как утренний туман. — Все таки про тебя говорили правду... Проклятье. Я старался держаться спокойно, пока она говорила, поправлял кудрявые волосы, стараясь хоть немного привести себя в порядок. Руки до сих пор были в земле, куртка изрядно вымазана, чувствовал себя словно после бури. А она... стояла, вся белая, дрожащая, но глаза – чёртовски спокойные, наблюдающие. До жути спокойные в такой момент. Что она сейчас сделает? Сдаст? Сбежит? Или что..С каждым мгновением нервы натягивались, как струны перед большим концертом, где каждый зритель внимательно следит за выступающим под ярким светом. Все видно, все, как на ладони. — Они скоро вернутся, — выдавил я, голос прозвучал тверже, чем я ожидал. Новая манера общения, да. Для неё да, но я не могу и вспомнить, когда мы бы с ней болтали в целом, — Так что тебе пора валить отсюда. — Последняя фраза вырвалась уже рыком. Она будто не верила. — Я серьезно, вали отсюда. Её язвительный ответ прорезал воздух. — Уже спешу. Сарказм щипал сильнее, чем любой удар. Она начала выбираться из оврага, и я последовал за ней, словно привязанный к ней невидимой цепью. На ровной дороге я схватил её за плечи. Старался не давить, но сила привычки взяла верх. Её вскрик – резкий, пронзительный. — Наташ, слушай сюда! — голос срывался, я пытался звучать убедительно, но в глазах у меня точно зерцалилась моя паника. — Ты никому не должна рассказывать о том, что видела. Никому ни слова о том, что ты видела! Забудь всё! Я пытался смягчиться, успокоить её, но каждый мой жест, каждое слово казались бесполезными. Её обвинения, попытки вырваться... я терял терпение с каждой секундой. Уловил и переживания, что ее могут убить, но кому она нужна-то?! Соседка вырвалась. Отшатнулась. И её слова... пронзили меня насквозь. — Не ожидала, что мой сосед, такой хороший мальчик, как о нем его мамочка рассказывает, является убийцей! — И вот она – правда, которая может разрушить всё, — А она, кстати, в курсе твоих... дел? — Её ехидная улыбка не предвещала ничего хорошего. — Нет! — Значит пора ее просветить! Её уход – резкий, быстрый – стал последней каплей. — Стой! Живо остановись! – крикнул я, но она не остановилась, даже не подумала остановиться, услышать меня. И в этот момент я увидел фары. Фары машин, которые вернулись. Адреналин ударил в голову, заглушая всё остальное. Её паника – она чувствовалась даже на таком расстоянии. Я проследил, как машины на миг остановились, чтобы забрать меня. Они видели, как Наташа замерла, оценивая ситуацию. А потом – рванула. Гонка началась. Её силуэт, мечущийся в свете фар, становился всё более тусклым, но не пропадал. Как призрак. Измотанная, истощенная, но всё ещё несломленная. Мы все в машине видели, как её движения стали неловкими, как она задыхалась. И всё же, она продолжала бежать. Сильная. Подъезды. Вот они. Её шанс. Возможность сбежать в темноту, раствориться среди этих каменных глыб. Я искренне верил, что она должна успеть уйти. Водила был настроен решительно. Пацанов они не догнали, как я понял по настроениям в салоне, решили схватить хотя бы девчонку, авось знает беглецов. Когда она шмыгнула в подъезд, я видел отчетливо в какой. Оставалась лишь надежда, что кроме меня никто не видел этого. И вот мы уже отступаем. Парни, выругавшись в пустоту двора, снова сели в машину. И тогда уже иномарка рванула в прежнем направлении. Вечер прервался на полуслове, не ответив, чего ждать дальше, ведь появились три свидетеля, которые могут стать помехами. *** Юра смотрел лишь под ноги, как заколдованный, шел как во сне, каждое движение давалось с трудом. Не решался посмотреть на своего друга. Он словно погрузился в густой туман, где единственной реальностью был этот маленький камушек, который он методично пинал. Камушек - это его якорь, его связь с реальностью, единственное, на что можно сфокусироваться, чтобы не провалиться в бездну страха. Каждый удар ботинка по камню отдавался глухим эхом в голове. Юра не просто смотрел под ноги – он изучал каждую трещинку в асфальте, каждую травинку, цепляющуюся за обочину. Любая деталь казалась важнее, чем смотреть в глаза Вите. Он боялся увидеть в них отражение своего собственного ужаса, своей беспомощности. Мысль о произошедшем, о выстреле, о крике соседки, сковала его параличом. Он чувствовал, как кровь отлила от лица, а ладони стали липкими от пота, противно от самого себя, от своей проявленной слабости. Ему казалось, что если он поднимет глаза, то увидит все это снова, как навязчивый кошмар. Витя шел рядом с Юрой, сохраняя внешнее спокойствие, отточенное годами работы, по долгу службы часто приходилось слышать выстрелы, видеть разборки бандитов, поэтому его не сильно волновало произошедшее. Его взгляд был спокойным и рассудительным, как у человека, привыкшего к нестандартным ситуациям. Но под маской профессионализма скрывалась тревога, гораздо сильнее, чем он показывал. Его мысли были заняты той незнакомкой, которую они видели. Жива ли она? Удалось ли ей спрятаться в овраге? Он прокручивал в голове каждую деталь произошедшего, пытаясь понять, что могло случиться дальше. Витя понимал, что, возможно, он никогда больше ее не увидит, но образ ее испуганных, при этом разочарованных, глаз преследовал его. Он видел состояние Юры и понимал, что ему сейчас не до расспросов, нужно дать ему время прийти в себя. Он чувствовал, что друг нуждается в его поддержке, даже если тот не может об этом попросить. Вскоре парни разошлись, обменявшись безмолвными рукопожатиями и короткими кивками головы, что были еле заметны. Друзья разошлись, оставляя за собой густую тишину, тяжелую. Ноги не хотели подниматься на этаж, предательски скулили, стонали под тяжестью пережитого, протестуя против подъема наверх, но надо было идти, там дом. И плевать, что там Петя, друзья которого гнались пару часов назад за Юрой, его другом и Юркиной соседкой. Между прочим, Петя ее тоже знал. В детстве все тут друг друга знали. Кстати, надо бы зайти к ним домой. Пришла ли она? Только бы вспомнить, как ее зовут. Имя... слово застряло на языке, ускользая из памяти, как песок сквозь пальцы. Завтра. Сегодня достаточно. Даже если ее нет, что он сможет сделать сейчас? Утро. Завтра, вместе с Витей, они перевернут весь город, если потребуется, чтобы найти ее. Но сегодня... сегодня нужно просто пережить ночь. Ключ провернулся в замке с каким-то неестественным скрипом. Он вошел, стараясь двигаться медленно, бесшумно, словно опасаясь потревожить хрупкую, дорогоценную тишину собственного дома Из зала показалась мама. Ее вечная легкая улыбка, небрежно собранные на голове волосы, руки немного измазаны от готовки еды на их большую семью. Такой он всегда ее видел. Такой хотел видеть. — Юр, ну ты где так долго шляешься? Даже Петька уже вернулся! — непринужденно смеясь, спросила Флора Борисовна почти шепотом, меняя интонации с каждым словом. Замечательный, чудесный шёпот, знакомый с детства, убаюкивающий и успокаивающий. Её взгляд скользнул по его куртке, задержался на паре тёмных пятен грязи, небрежно смахнутых с плеча. На мгновение она задумалась, словно пытаясь разгадать тайну этих пятен, вглядываясь в них с лёгким любопытством, с той же нежной заботой, с какой она всегда относилась ко всему, что касалось её сына. А потом, лёгким движением руки, она подтолкнула его к залу, к столу, накрытому на ужин, — в её жесте чувствовалась такая ласка, такая любовь, — и тихо сказала: — Иди, ужинать. Юра застыл в дверях, словно окаменев. Его взгляд упал на брата, Петра, сидящего за столом, спокойно, даже с наслаждением уминающего котлету. Жир блестел на его губах, а на лице играло привычное, наглое самодовольство. В груди Юры все сжалось от ярости, от бессильной злобы, от осознания собственной беспомощности перед этим безразличием. Юра выдохнул всю свою растерянность и опустился на стул напротив Петра. — Че это ты поздно? — Петр, не отрываясь от еды, бросил это замечание, словно невзначай. Рядом сидел Руслан, он словно не слышал разговора и думал о чем-то своем. Он словно и не замечал напряжения, витавшего в воздухе. — Гулял, — спокойно ответил Юра и посмотрел на еду, стоящую перед ним и манившую ароматом. Но только не сейчас. Сейчас есть не хотелось совсем. Тошнило. Юра вновь перевел взгляд на Петра и с ненавистью и детской растерянностью взглянул на брата. В его глазах, наполненных горькой, невыносимой болью, загорелась ненависть — глубокая, всепоглощающая, детская в своем отчаянии и одновременно взрослая в своей безысходности. — Ты чего? — засмеялся непринужденно тот, улыбаясь, как обычно своей улыбкой, напоминающей хитрого кота. Юра лишь промолчал и поднял вилку, чтобы хотя бы сделать видимость заинтересованности в питании. Эта ночь была самой длинной. Бессонной. Самой худшей ночью для каждого, кто стал участником того рокового вечера.