луна.

Его квартира выглядит просторной и большой. Я стою в коридоре и осматриваю дальнюю комнату, пока Давид, наклонившись, развязывает шнурок на кроссовке. —проходи, не бойся. - говорит Роменский, когда полностью снимает обувь и замечает, что я стою как вкопанный. —да, спасибо. Я снимаю свои кроссовки, ставлю их рядом с обувью Давида и прохожу за ним. Меня встречает большая комната в белых тонах. Стоит светлый диван, в на нем уже приготовленное постельное бельё. —поспишь тут сегодня, а завтра, если захочешь, то найдет отель. Мне ты не мешаешь, но тут больше дело в твоём комфорте. Располагайся. Вещи клади в шкаф, он весь твой. - пальцем он указывает на шкаф, я киваю, и он уходит, закрыв дверь. Я всё же чувствовал эту неловкость, которую до последнего отрицал. Мне хотелось, чтобы всё было как раньше, но как раньше не будет. Я сильно запуган. Минут через тридцать, когда я полностью разложил вещи и постель, ко мне зашёл Давид. —пойдем хоть поешь после дороги. Я снова ничего не сказал и пошел следом за ним. Я старался как то реагировать на него и его слова, отвечать банальный, хорошо, ага, окей, но рот зашивали каждый раз, как только он попадал в мое поле зрения. Весь этот негатив, который я вынес на него, совсем того не желая, теперь повис надо мной с удушающей хваткой. Каждый взгляд на Давида - сильнее сжатые руки на моем горле. Это перекрывало дыхательный путь, и мне казалось, что я задыхаюсь. Это не так. Кухня оказалась такой же просторно, с столом возле окна, на котором две порции картошки с мясом. —не знаю, сколько ты ешь, поэтому насыпал как себе. Ешь, потом добавишь, если надо будет. Или оставишь, если не доешь. Чувствуй себя как дома. —ну, дома я по большей части заказываю еду. —да? - Спрашивает Роменский, и мы вдвоем усаживаемся за стол. Он принялся поглощать картошку, а я крутил в руках вилку и поглядывал на рядом стоящую кружку с чаем. —нет особо времени готовить. Закупаю продукты и иногда готовлю что то простенькое. —из-за работы даже покормить себя нормально не можешь. - почему то возмущался Давид с набитым ртом. —работа меня сама кормит. Сыт по горло. Во всех смыслах. Ещё минут десять мы сидим за столом абсолютно молча и даже не смотрим друг на друга. Я доедаю последний кусок хлеба и отношу тарелку с кружкой, чтобы помыть. —ну уж нет. Я сам. - подходит Давид со своей пустой тарелкой. Я беру и её. Он явно негодовал и хватал меня за руки, лишь бы я прекратил. Это было смешно, но он был серьёзен. Случайно брызнув ему в глаза водой, он отошёл, а я наконец то домыл посуду. —не делай так больше. Мне непривычно. —мне тоже непривычно спать в чужом доме, есть чужую еду и не помыть за собой тарелку. Давид промолчал. Я думал, что на сегодня мы уже разошлись, но через пять минут мы снова встретились на балконе. Комната, в которой я буду спать, было, наверное, залом, поэтому с него выходила дверь на балкон, что не могло не радовать. Я естественно воспользовался. Там было прохладно, ведь балкон не застеклённый и вместе с этим абсолютно негде сидеть. Я уселся на пол. В моим руках не подпаленная сигарета, которую я держал между пальцев и смотрел куда то вдаль через небольшую щель в ограждение. Давид кидает мне красную зажигалку. Она выглядит старой, но работает лучше остальных. —дарю. - говорит Давид и делает глоток из кружки. —спасибо. - я не воспринял это всерьёз, поэтому лишь подпалил кончик и положил источник огня на пол. —прости за грубости. - резко начал я, когда сделал две тяги. Меня будто накрыло. —это не со зла, и дело вовсе не в тебе. И знай, я рад, что ты пригласил к себе. —я не обижался. Не отрицаю, что это неприятно, но тебя я понимаю и знаю, что у этого есть причины. - он на некоторое время замолчал, но я понимал, что речь его далеко не закончена, поэтому молчал. —странно, но.. - продолжил Роменский. —мне захотелось позвать тебя к себе, чтобы ты отдохнул, что ли. Казалось, будто всё дело в работе. Ты правда устаешь. —да, наверное, в работе. - соглашаюсь я, ведь вижу отличный шанс не рассказать правду. Я ему не соврал. —..но теперь я вижу, что дело далеко не в ней. Он смог это понять. Давид садится возле меня и пытается поймать путь моего взгляда чтобы понять, куда именно я смотрю. Мне приходится сделать ещё одну финальную тягу перед тяжёлым рассказом. Окурок, который я затушил об пол по совету Давида, оказался в моей сжатой ладони, чтобы выбросить на кухне. Ещё с минуту я смотрю куда то в небо, в после начинаю свой непонятный пересказ. —у нас убили парня и его квартира прямо над моей. Ко мне приходили полицейские, долго допрашивали, пытаясь узнать информацию, а я то толком ничего не знаю. Сказал всё, что знал, и они ушли. Быть может на этом рассказ должен подойти к счастливому концу, но.. - тут нет счастливого конца, как и конца в общем то. —не тут то было. Девушка убитого парня пришла ко мне и чуть не убила меня. Всё это произошло так быстро, что мне даже тяжело поверить. В ту ночь, когда она приходила, у меня в коридоре непонятно чья кровь осталась. Я ментов вызвал, короче, суматоха лютая. Она сбежала в непонятном направление и больше не появлялась. Этого я и боялся. Этого я и боюсь. Вот так. Я, сам того не замечая, разговаривал без остановок. Рассказывал буквально всё, даже не задумываясь о построение предложений. Все слова сами по себе текли из меня, составляя целые предложение, а после и полный текст. Я не смотрел на Давида, но чувствовал, как он смотрит на меня. Роменский долго молчал. —теперь нужно мне просить прощения. Как минимум за то, что считал твою грубость неприятной. Теперь я её понимаю и очень принимаю. Всей душой. Мне жаль Никита. —всё в порядке. Я рад, что ты загнал меня сюда. Мне правда нужно отдохнуть. От всего на свете. Быть может, даже и от себя. Я говорил слишком много, но рядом с ним я не чувствовал опасность даже хоть грамм. Весь мир держал в себе опасность, и я её чувствовал, но вот только Давид был чем то ярким, кто нес лишь тепло без вреда и ощущался как большой дом. Дом не тот, который из стены и кровати, а дом в виде темноволосого человека с карими глазами. Его глаза всегда меняли свой оттенок в зависимости от света. Прямо сейчас у него не видно даже зрачков, а днём его глаза светят как путеводитель, указывая правильную дорогу. Было чувство, что ориентируюсь в жизни я только благодаря им. Мы долго сидели на балконе. Давид сидел возле меня, и я до сих пор в руке сжимал окурок. Курить больше не хотелось. Неловкость, наверное, пропала, а если и нет, то всё равно была явно дальше нас самих. Мне осталось лишь помахать ей рукой вслед и двинуться дальше, но меня опередил Давид. Роменский кладет свою голову мне на плече. Это никак не комментировалось с обеих сторон, но вместе с этим мы вдвоем знали или чувствовали, что не против. Солнце затмевало негатив луны, делая её ярче и красивее на ночном небе. И даже вот так, молча сидя на чужом балконе и смотря на чужие звёзды с луной, я видел нас. Мы были везде. Мы. мой тгк: папа исак. (isakovskijq)