Одержимость плотью

Холод морга проникал глубже, чем просто в кожу. Он въедался в кости, в душу, в самые потаенные уголки памяти, где еще теплились обрывки голосов, смеха, чьих-то невысказанных слов. Но здесь не было ни голосов, ни смеха. Только **тишина**, тяжелая и беспощадная, как сама смерть. Годжо сидел на табурете, его спина, обычно прямая и уверенная, теперь сгорбилась под невидимым грузом. Его ладони лежали на холодной, восковой коже — слишком белой, слишком безжизненной. Вены под его пальцами уже не пульсировали. Кровь не бежала по ним. Они остыли. — Ты ведь всегда смеялся… Его голос был едва слышен, словно он боялся, что даже шепот разорвет эту хрупкую грань между миром живых и вечным молчанием. — Даже когда было больно. Даже когда лекарства не помогали. Ты корчился, хрипел, а потом… потом вдруг улыбался и говорил какую-то чушь про чипсы и старые фильмы. Он провел пальцами по волосам Гето. Они были мягкими. Слишком мягкими. Как будто смерть не просто забрала его, а вымыла, вычистила, стерла все следы жизни, оставив лишь куклу из плоти. — Ты знаешь, сколько раз я тебе лгал? — голос Годжо дрогнул. — Я говорил, что найдем лучших врачей. Что придумаем что-то. Что ты выкарабкаешься. А сам...сам знал, что время утекает сквозь пальцы. Что каждый твой вздох — уже подарок. Что я не спасу тебя. Никогда не спасу. Он встал резко, так, что табурет заскрипел, протестуя против внезапного движения. Прошел вдоль стола, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была кровавой, живой — единственное, что еще напоминало, что он сам не труп. Потом вернулся. Взгляд упал на белую простыню — Нет. Он рванул ткань, сдернул ее одним движением. **Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть запомнит.** — Ты не мог умереть, слышишь?! — его голос сорвался в крик, в рычание, в что-то животное и безумное. — *Я не разрешал! Ни разу! Ты никогда не спрашивал, можно ли уйти! Никогда не просил! А теперь… теперь ты просто ушел. Без слов. Без предупреждения. Без… Голос сломался. Он снова опустился на табурет, склонился над тем, что осталось от Гето. Щека была ледяной. И тогда, не думая, не рассуждая, Годжо наклонился и поцеловал ее. — Это не болезнь тебя убила… — прошептал он, и голос его был хриплым, разбитым. — это я. Потому что не спас. Потому что не был богом. А должен был… Он сидел с ним часами. До тех пор, пока ночь не стала глухой, пока тени не слились в одну черную бездну. И когда он наконец выключил лампу, в морге раздался лишь один щелчок— сухой, окончательный. Но в голове Годжо уже рождалось нечто новое. Если нельзя быть богом...Он станет дьяволом. Гожно не спал эту ночь,не мог. Он видел своего главного пациента мертвым. Он видел эти холодные, синие губы. Стеклянные кукольные глаза. Идея не выходила из головы, и тут резко он поднялся со стула и пошел в сторону морга. Пройдя по пустым белым коридорам, он дошел и открыл ячейку с Гето, смотря на мертвое тело, он сорвал бирку с руки. И смотря на голое тело Гето, он начал нервно смеяться. Разрушая тишину морга, он приступил свои штаны. — о боже, Гето, как долго я тебя лечил... — после этих слов рука полезла в интимное место и тут Годжо начал тяжело дышать. — Гето...ты тоже ждёшь этого?.. ждёшь свою вторую жизнь... Проведя пол часа глядя на Гето, парень сразу же схватил мертвого пациента и пошел в подвал больницы, там у него будут все шансы остаться с с Гето один на один. Украв все что нужно, Годжо начал работать. Он начал с головы, потому что именно в ней оставалось последнее, что делало Гето – Гето. Тот взгляд, чуть косящий вбок, когда он смущался. Та морщинка между бровями, появлявшаяся, когда он сосредотачивался. Эти губы, всегда готовые расплыться в ухмылке, даже когда боль уже скручивала его тело судорогами. Годжо работал методично, с холодной точностью, заглушающей дрожь в пальцах. Хирургическая пила мягко загудела, вгрызаясь в кость. Череп раскрылся, как скорлупа, обнажив мозг – серый, покрытый тонкой паутиной сосудов. Он извлек его с бесконечной осторожностью, будто держал в руках не орган, а последнее письмо от любимого, которое вот-вот рассыплется в прах. Каждый нерв, каждый узел был помечен. Он писал мелом прямо на тканях, как инженер, размечающий схему перед сборкой машины. Мозг погрузился в вязкий раствор, где клетки могли сохраняться, не живя и не умирая по-настоящему. Тело было разрушено. Годжо знал это еще до вскрытия. Печень, изъеденная болезнью, напоминала губку, пропитанную ядом. Легкие были изуродованы, альвеолы спались, как сгоревшие лепестки. Сердце, остановившееся навсегда, казалось теперь просто куском мяса, бесполезным и жалким. Но он не мог смириться. Морг встретил его ледяным дыханием. Свет лампы дрожал на металлических столах, где лежали те, кому уже не было дела до чужих страданий. Он выбирал не людей – детали из них. Он не считал их уже людьми, не считая Гето, Гето нужно спасти от объятия смерти Труп №14: молодой мужчина, разбившийся на машине. Череп превратился в осколки, но грудная клетка осталась нетронутой, ребра ровные, сердце – почти идеальное, если не считать нескольких гематом. Труп №8: девушка с бритвой в венах. Ее лицо было искажено предсмертной гримасой, но руки – гладкие, с упругими мышцами, без следов болезни. Труп №23: старик, умерший тихо, во сне. Его кожа была в пятнах, но сосуды в ногах – крепкие, эластичные, будто принадлежали тридцатилетнему. Годжо работал быстро, но без суеты. Скальпель рассекал кожу, костные ножницы перекусывали ребра. Он вынимал органы, промывал их, помечал бирками. В документах появлялись аккуратные поправки, подчищенные строки, новые номера. Теперь тело Гето лежало перед ним – собранное, как Франкенштейн из кусочков чужой плоти. Лицо – его, настоящее, хоть и бледное, как восковая маска. Грудная клетка – от парня с автотрассы, с сердцем, которое еще можно заставить биться. Правая рука – от девушки, тонкая, с длинными пальцами, которые так непохожи на грубые пальцы Гето. Печень – от кого-то еще, чье имя уже не имело значения. Годжо шил. Швы ложились ровными строчками, черные нити стягивали кожу, как будто он собирал не человека, а старую куклу, которую вот-вот выбросят. Под микроскопом он спаивал нервы, соединяя их с ювелирной точностью. Кровеносные сосуды сшивались тончайшими нитями, чтобы кровь – когда она снова побежит – не хлынула наружу. Когда кожи не хватало, он брал лоскуты с других тел, натягивал их, как заплаты. Шрамы пересекали тело Гето, как дороги на карте, отмечая границы между "им" и "не им". И вот оно было готово. Тело лежало на столе, целое, но чужое. Годжо взял дефибриллятор. Первый разряд. Мышцы дернулись, тело выгнулось, но сердце молчало. Второй. Пальцы сжались, веки задрожали. Третий. И тогда – Оно вдохнуло. Сначала это был просто рефлекс, спазм диафрагмы. Потом – еще один. И еще. Глаза открылись. Один зрачок – его, знакомый, тот самый. Другой – чужой, немного другого оттенка. — Гето? – голос Годжо звучал хрипло, будто он сам забыл, как говорить. Губы шевельнулись. — Ты… – слово вырвалось хрипом, как будто голосовые связки были натянуты слишком туго. Он попытался поднять руку – чужую, тонкую, не свою – и увидел швы. Потом увидел грудь. Потом – ноги. И тогда он понял. Крик разорвал тишину морга. Это был не человеческий крик – а звук, который могло издать только существо, увидевшее себя в зеркале и не узнавшее собственного отражения. Гето задыхался. Его тело — чужое, сшитое, слепленное из осколков — судорожно дёргалось под ним, как зверь, пойманный в ловушку. Он пытался подняться, оттолкнуться, сбежать — но Годжо схватил его, сжал сильнее и резко прижал к холодному металлическому столу. — Ты жив! — кричал он в безумии, как будто сам не верил в это. — Ты жив, ты понимаешь?! Я вернул тебя! Я сделал невозможное ради тебя! Но Гето не слушал. Он не мог. Или не хотел. В его глазах — один чуть светлее другого, оба покрасневшие от напряжения — не было ни малейшей благодарности. Только первобытный, животный ужас. Он дрожал. Он видел чужие швы на себе. Чувствовал, как с трудом сгибаются чужие пальцы. Как грудь, собранная из лоскутов, поднимается и опадает не в такт сердцу. Как собственная плоть — предательски не своя. Он хрипло прошептал: — Что ты со мной сделал?.. И голос его был не голосом. Сломанный, скрипучий, глухой, как будто говорил не человек, а имитация. Годжо замер. Слова ударили в грудь, как скальпель. Но он отказывался отпускать. Он не мог. — Нет, нет… Не смей так говорить. Я спас тебя. Ты должен быть благодарен. Ты… должен быть. Но Гето отводил взгляд. Его глаза бегали — по потолку, по лампам, по стенам — только не на Годжо. Он отказывался смотреть в правду. Пальцы дрожали. Он схватился за волосы — те, что остались с его старой головы — и тянул, как будто хотел вырвать воспоминания вместе с корнями. Как будто если причинить себе боль, он проснётся. Проснётся в аду, потому что это было бы легче принять, чем мысль, что он реально здесь. — Это… это не может быть… — прошептал он. — Это сон. Кошмар. Я умер. Я точно умер. Это не… это не ты… Годжо наклонился ближе. — Эй. Гето. Слышишь меня? — он попытался улыбнуться, хотя по лицу текли слёзы. — Или, может… тебе надо и ушки подправить, раз уж ты плохо слышишь? Он засмеялся. Хрипло, нервно, почти с истерикой. Как человек, балансирующий на краю. Гето посмотрел на него. Наконец — прямо. И в этих глазах не было ни страха. Ни умиления. Там была только пустота. — Я тебя прекрасно слышу, Сатору… Голос стал ровнее. Тише. Как лезвие. — Убей меня лучше. Годжо будто отшатнулся назад — от удара, которого не ожидал. — Что?.. Он замер. Воздух в груди застрял. Он не понял. Или не хотел. — Ты не это имел в виду. Ты просто… в шоке. Тебе надо время. Мы ведь только встретились. После стольких лет. После разлуки… Гето закрыл глаза. — Ты не вернул меня, Сатору… Ты слепил меня. — Я — не я. Годжо опустился на колени. Он дрожал. Он не знал, кого он держит за руку. Того, кого любил… или его тень. — нет...Гето, ты это ты. И другого не может просто быть... — Годжо находился на грани истерики — Я воскресил тебя! И это не можешь быть не ты блять! Только ты! Только тот кого я люблю! Любовь, слово которое и разделяло это ситуацию от полного безумия и Гето даже не знал что говорит на это. — ты воскресил меня, потому что любишь?.. это пиздец а не любовь — Нет… Гето, ты — это ты. И другого быть не может! — голос Годжо надрывался, срывался на хрип. Он судорожно глотнул воздух, словно пытался утопить в себе слёзы. — Я воскресил тебя! И это не можешь быть не ты, блядь! Только ты! Только тот, кого я люблю! Слово «люблю» повисло в воздухе, как лезвие над горлом. Оно будто разорвало реальность на до и после. Люблю. Гето моргнул. Веки слипались от крови, запекшейся в уголках глаз. Он смотрел на Годжо, будто не узнавал. Как будто впервые видел. Как будто слышал ложь. Или безумие. Или отчаяние, переодетое в благородный жест. Он рассмеялся. Тихо. Только губами. — Ты воскресил меня… потому что любишь?.. Голос его дрожал не от эмоций — от отвращения. — Это пиздец, а не любовь, Сатору. Он хотел плюнуть, но не смог — горло саднило, язык будто не слушался. Он просто отвернулся. — Любовь… — он усмехнулся. — Ты называешь этим любовь? То, что от меня осталось — это не «я». Это твоя игрушка. Монстр. Кукла. — Ты полюбил не меня. Ты полюбил идею меня, которую можно держать рядом. Даже если я уже… давно умер. Годжо замер. Он будто превратился в статую — белый халат, слипшиеся волосы, руки в крови. Он стоял в операционной, посреди мертвечины и бинтов, и в его глазах гас свет. — Я просто… не хотел тебя терять, — тихо прошептал он. Он больше не кричал. Он сдулся, как проколотый сосуд. — Я же… не умею без тебя. Тишина повисла между ними. И, возможно, это и была настоящая смерть. Но Годжо разорвал эту тишину резким смешком, нервным. Он залез на хирургический стол и сел между ног Гето. - о нет, Гето, ты это ты. И я докажу это...