Картинная галерея

      Домовик несчастными глазами посмотрел на Гарри.       — Хозяин запретил рассказывать мистеру Поттеру.       — Раньше приказы хозяев тебя не останавливали, — хмыкнул Гарри, присаживаясь на корточки. — Ну же, Добби, ты же знаешь, как сообщить то, о чем говорить нельзя.       Добби поморщился. Он явно проклинал ту секунду, когда Гарри понял, что выпытывать секреты Тома лучше не у него самого, а у существа приближенного, но слабовольного. Если Том не хочет рассказывать, почему сбежал, то это ему поведает домовик.       — Добби хочет помочь хозяину. И мистеру Поттеру тоже хочет помочь. Но если он скажет что-то не так, то снова все испортит. Добби и так, несмотря на приказ, хранит все письма, которые мистер Поттер…       — Погоди, так письма для Тома хранятся у тебя? — Гарри усилием воли заставил себя не кричать. — Ты опять за старое? Это ты так помочь нам хотел?       — Нет, сэр, нет, это приказ хозяина! — воскликнул Добби, но тут же зажал себе рот. — Плохой Добби, Добби выдал секрет. Наказание…       Гарри схватил домовика за маленькие хрупкие плечи, не дав тому размозжить голову об стену. Он никак не объяснит Тому, почему довел его домовика до самоистязания.       — Том приказал тебе забирать письма? Зачем? Он не читал их?       Добби истерично замотал головой. Не читал, значит. Письма до него доходили, но он их не читал.       — Я его убью, — резюмировал все свои чувства Гарри, вскакивая.       Добби до смерти перепугался, восприняв слова Гарри всерьез:       — Мистер Поттер, не надо! Не надо, не надо, на то были причины, если бы он читал ваши письма, было бы еще хуже.       — Что хуже?       — Не могу говорить, — пискнул домовик. — Добби плохой, гадкий, только все портит.       Гарри тяжело вздохнул. Нужно поменять стратегию. В команде «хороший — плохой аврор» он предпочитал роль второго, но так как напарника рядом с ним не было, приходилось разыгрывать раздвоение личности.       — Добби, — ласково начал Гарри, снова наклоняясь к домовику. — Ты ничего не испортил. Мне важно понять правду, чтобы помочь Тому. Он же не просто так заперся в особняке? Я не смогу вытащить его отсюда, если ты не расскажешь о причине.       — Добби нельзя рассказывать секреты хозяина, — грустно и упрямо сообщил домовик.       — Тогда давай ты будешь кивать, а я спрашивать?       Добби посмотрел на него, как на слабоумного, затем уткнул взгляд в пол.       — Понял, это тоже запрещено. Но про письма же ты смог рассказать, запрета на это Том не озвучивал. Но точно наложил запрет на причину, по которой не читал писем.       Домовик перекатился с носка на пятку. Поникшие уши выглядели очень трогательно, но Гарри на корню выжег жалость из своего сердца во имя поиска правды. Он решил вернуться к угрозам:       — Если ты мне не поможешь, то я сам спрошу у него, и тогда он узнает, что ты рассказал мне про письма.       Домовик вскинул голову, смотря на него жалобными перепуганными глазами.       — Добби приказали не выдавать тайн хозяина словесно, вербально и невербально, писать, рисовать, кивать, показывать. Добби велели следить за тем, чтобы мистер Поттер не попал в левое крыло второго этажа.       Моргнул дважды с таким старанием, чтобы, даже будучи слепым, Гарри понял намек.       — Но у тебя же столько работы, как ты можешь за всем уследить? — задумчиво сказал       Гарри, размышляя о том, насколько Добби расстроится, если его вырубят заклятием.       — На коридор навешано много защитных заклинаний, так что я и хозяин сразу узнаем о проникновении.       Гарри хмыкнул. Взламывать защиту он умел, но делать это незаметно… Возможно, лучше остановиться прямо сейчас, чтобы у Тома не было повода спровадить его за порог.       Но тут Добби почти отчаянно добавил:       — Защищен только коридор. А окна нет.       Метла холод не любила, капризно скрипнула при взлете. Морозный воздух ударил в легкие. Гарри сделал пару виражей в воздухе, то снижаясь до уровня третьего этажа, то взмывая ввысь. В кабинете Тома горел свет, сам он склонился над столом, разглядывая свитки. Пока Гарри или Добби не вытащат его на ужин, сам никуда не пойдет.       Развернув метлу, Гарри подлетел к левому крылу, опустился на уровень второго этажа, отсчитал окна, находя нужное. Алохомора сняла задвижку, позволяя окну со скрипом приоткрыться. Из комнаты пахло красками. Тусклый свет солнца, слабо доходивший до северной стороны здания, позволял разглядеть десятки холстов. Они висели на стенах, стояли на мольбертах и на полу, прислоненные к стенам. Гарри видел даже картины, приставленные друг к другу, как домино, в углу комнаты. Настоящая выставка имени Реддла. Признался себе, что чувствовал легкое разочарование — он спрашивал у Добби о причинах исчезновения Тома, а тот вместо ответа отправил его в мастерскую. С другой стороны, увидеть работы Тома тоже хотелось — словно увидеть новую его грань.       Ухватившись за подоконник, ловко перебрался в помещение, втаскивая за собой метлу. Тихо прикрыл окно, обернулся, готовясь наслаждаться картинной галереей, и вздрогнул, увидев напротив собственное лицо.       На картинах был изображен он сам.       На всех без исключения — Гарри скакал глазами от одной к другой, все больше теряясь. Он почти перестал дышать, сжался под взглядом недвижимых картин. Приставил метлу к стене, шагнул вперед, разглядывая доказательства сумасшествия Тома.       Гарри мало что понимал в искусстве, он мог ограничиться лишь вердиктом красиво — некрасиво. Картины Тома были ослепительно красивы. Гарри никогда не видел себя таким, каким его видел Том. Собственные черты лица казались чужими, до приторности идеализированными.       Остановился перед мольбертом, вглядываясь в своего двойника. Уже юноша, с эмблемой старосты на плаще. В полумраке заднего плана угадывалось озеро. Гарри озарило: их последняя встреча, конец седьмого курса. Правда, в тот день он помнил себя не таким — уставшим от экзаменов, всклокоченным, запутавшимся. Тогда он смотрел на Тома с кучей вопросов в голове, желанием понять его. Ради этого он готов был остаться на второй год, а лучше вообще никогда не выпускаться из Хогвартса, расстаться с Джинни, провести выпускной не со своими друзьями, а с Томом. Который, в общем-то, тоже был его другом, но Гарри всегда отделял его от остальных.       Если после разговора у озера Том все-таки пришел бы на выпускной — могло ли это что-то изменить? Смог бы Гарри понять свои и его чувства раньше? То, что Том понимал все уже тогда, не было никаких сомнений — вещественных доказательств в комнате лет на пять.       Он нравился Тому. Возможно, тот его любил. Сходил с ума. Одержимо рисовал его годами.       Холодный, замкнутый Том, который мог просто рассказать ему, объясниться. Не мог говорить о чувствах вслух? Показал бы картины, все сразу же встало бы на свои места. Да, Гарри бы испугался, сперва бы отправил в Мунго, может быть, обходил бы его стороной пару дней. Но все равно бы понял и принял. Это же Том.       Смотреть на картины было невыносимо — в них сквозила щемящая печаль, почти физическая боль. Написать столько картин даже за один год невозможно. Неужели Том помимо своих исследований занимался рисованием? Гарри не понимал, зачем рисовать одного и того же человека раз за разом, если можно просто прийти и увидеть его.       Гарри с раздражением взглянул на своих двойников, уступающих ему в живости. Странно, что портреты не двигались, но так даже лучше: Гарри не пережил бы конкуренции с двигающимися красавцами.       Его развеселила эта мысль, он развернулся в сторону стола, и вздрогнул от собственного отражения в оконном стекле. Дожили.       На столе и в шкафу педантично расставлены краски и инструменты, просушенные кисти лежали отдельно. Гарри одновременно напугала и рассмешила отдельная полка под оттенки зеленого — вот он, настоящий слизеринец. Рисуя Гарри, Том мог использовать этот цвет разве что для глаз, но все равно коллекционировал краски.       Из стопок эскизов удалось выцепить старый дневник с потрепанной черной обложкой. Пролистав его, Гарри усмехнулся. Похоже на историю болезни. Вот сначала идут столбики предметов, расписание клубов — все для первокурсников, трогательная подпись «узнать, по какой логике лестницы меняют свое направление». Списки дополнительной литературы, аббревиатуры и значки, в которых храниться явно что-то важное. Чем дальше, тем шифров становилось больше. Непонятные кружочки, галочки, треугольники, стрелки. Отдать бы криптографу из интереса.       Гарри улыбнулся, потом поежился под укоризненными взглядами с картин, уставившихся ему в спину.       С курса, который был идентифицирован как четвертый, начали появляться рисунки. Гарри в профиль, ещё один, силуэт у окна, фигурка на метле, за книгой в библиотеке, просто забавные рожицы.       К шестому курсу пациент безумствовал: использовал только шифр, иногда в тексте скользила латынь — Гарри определил в ней записи заклинаний. Рисунки преобладали, Гарри стало неловко от некоторых из них, совершенно не имевших отношения к реальности, поэтому он быстро перевернул страницу, не всматриваясь в детали. Ответов на то, почему Том внезапно пропал пять лет назад, в дневнике не нашлось. Наоборот, в нем была нарисована сто и одна причина, почему не надо было исчезать. Гарри хотел немедленно найти Тома, вконец изведшего его молчанием и тайнами, притащить сюда, в мастерскую, а затем привязать к стулу и выпытывать ответы немедленно, потому что других методов Гарри уже не видел. Том наверняка будет упрямо молчать даже под империо, злобно отплевываться словами «тебе показалось».       Стоило признать, образ злобного Тома, привязанного к стулу, пришелся ему по душе. Но Гарри все еще не был готов к подобным откровениям собственного сознания. Зато мог подсмотреть чужие, вернувшись на нужные страницы дневника.