Картинная галерея

      Том открыл дверь мастерской, отошел в сторону, пропуская Гарри вперед. Руки холодные и мокрые, хотя переживать не о чем: он несколько раз перепроверил, осталось ли в помещении хоть одно напоминание о картинах и эскизах. Будто мольберт мог сам рассказать, что именно писалось в этой комнате.       — А картины где? — хмыкнул Гарри. — Как сапожник без сапог.       Он рассматривал мастерскую, но чаще бросал взгляд на Тома, будто сказал что-то действительно остроумное и ждал реакции.       — Я не художник, — ответил Том, наблюдая, как Гарри исследует каждый уголок мастерской. — И все, что пишу, тут же утилизирую, чтобы зря не пылилось.       — Отправил бы картины мне. Я бы повесил их в парадной.       Том внутренне содрогнулся от нелепой сцены, как Гарри стоит среди собственных картин. Приладил мольберт, взмахом палочки добавил освещения в комнату.       — Как мне встать? Мне раздеваться?       Тому показалось, что он сошел на секунду с ума.       — Прости, что?       — Разве модели не позируют голыми? Ты же хотел потренироваться в работе с натуры, разве нет?       Кажется, до этого Гарри говорил о том, что хочет портрет себе в кабинет, но Том не был уверен в собственных воспоминаниях. Он невольно пробежался глазами по фигуре Гарри. Уже давно перешагнув последний рубеж подросткового возраста, он вытянулся, раздался в плечах.       Том так и не смог ответить — наблюдал, как пальцы расстегивали пуговицы. Выглянувшая из распахнутой рубашки кожа торса тоже была загорелой. Откровенно говоря, Том плохо понимал, что происходит. Уточнить боялся — вдруг выдаст себя неловким жестом или словом. Вообще боялся шевелиться лишний раз.       — Только по пояс, — на всякий случай сказал он. — Сегодня только карандашный набросок.       — Как тебе будет угодно.       Руки Гарри оказались за спиной, стягивая рукава рубашки.       — На диване или стоя? — спросил он, проходя непозволительно близко к Тому, чтобы бросить белоснежную рубашку на стол с инструментами. — Я выносливый, со мной можно не церемониться.       Том едва вырвался из плена хаотичных мыслей, уставившись на Гарри почти что с возмущением. Если бы он не знал Гарри так хорошо, то подумал бы, что тот с ним флиртует.       Уловив веселые искорки во взгляде Гарри, Том понял, что тот всего-навсего выбрал специфичный тип юмора. Разве раньше они так шутили? Вполне возможно, в дружбе Гарри и Рона такие шутки были нормой, а теперь, прожив с Томом под одной крышей пару недель, Гарри начал чувствовать себя раскованней.       В спальнях Слизерина такие шутки были приемлемы, но оборачивали их в более элегантные обертки. Не такие… прямолинейные.       — Давно хотел съездить в Рим, написать эскиз со статуи Давида. Ты подходишь.       Если сейчас смутиться, не дать отпор Гарри, то тот может продолжить разговаривать с ним подобным образом, превратив жизнь в изощрённую форму пыток.       Том наклонил голову, легально разглядывая Гарри. К удивлению, обнаружил, что тот покраснел — красные следы словно всполохи разошлись на смуглом лице, перешли на шею и плечи.       Похоже, Гарри все-таки не сошел с ума и шутил от смущения. Том не понимал, зачем смущаться, обладая настолько пропорциональным, хорошо анатомически сложенным телом.       Не удержался:       — Помочь с позой?       Как и гриффиндорские, слизеринские спальни учили многому, даже если Том сам был этому не рад.       — Помоги, — внезапно дерзко ответил ему Гарри.       Том совсем не понимал его реакций, они путали, пугали. Он встал со стула, вытаскивая палочку. Тому не хотелось мучить его и вносить в общение нотки неловкости, но он чувствовал необходимость раз и навсегда отбить у Гарри желание использовать с ним подобный стиль общения. Иначе Том этого не переживет.       Он коснулся палочкой правой ноги Гарри. Та дернулась.       — Эта опорная. Вторую отставь в сторону. Чуть шире, — палочка болезненно ткнулась в колено. — Ты символ свободы Флорентийской республики, а не неуверенный первокурсник до распределения факультетов.       Гарри никогда не был неуверенным первокурсником и, скорее всего, ничего про республику не понял, но смолчал.       Использование палочки как линейки, с помощью которой преподаватели в Хогвартсе пытались научить их танцам, обернулась Тому боком: он находился к Гарри так близко и имел легальный повод его коснуться, но сам же ограничил себя в этом.       Тут же ужаснулся собственных мыслей. Он не имел права думать о таком, пытаться тайно опорочить Гарри своими грязными, уродливыми мыслями. Кожу прожег стыд и ненависть к самому себе.       Трансфигурировал пращу, передал Гарри.       — Перекинь через плечо.       Гарри послушался.       — Когда ты шел ко мне, у тебя был такой вид, словно ты используешь на мне империо, чтобы я встал так, как нужно.       — Воспользуюсь идеей, если будешь крутиться во время работы.       На бесконечном обратном пути до мольберта в голове не осталось ничего, кроме мысли о подрагивающих мышцах под кожей, сопротивляющихся империо.       Первый штрих дался тяжело. Том мог рисовать Гарри с закрытыми глазами, натура была ему не нужна. Раньше. Когда в памяти жил только семнадцатилетний юноша, свободный и далёкий, как южный ветер.       Новая версия Гарри стояла перед ним на расстоянии десятка шагов, требовала исследования и выкорчёвывания терзающих душу мыслей. Том не справлялся.       Гарри сдержал обещание: не крутился, не разговаривал и казался статуей, застывшей в его мастерской навсегда. Внезапно это идея показалась Тому чрезвычайно привлекательной: стоило раньше создать статую. Навряд ли это так уж сложно.       Тут же возненавидел сам себя за эти мысли, зло уставился на пресс Гарри.       — Кстати, Сириус и Римус встречаются, ты знал?       Внезапно нарушил молчание Гарри под конец, когда Том едва нашел в своей душе хрупкое равновесие.       — Откуда?       — Вот и я о том же! Я все это время думал, что они просто близко дружат. Ну и живут вместе. Они же не…       — Мужчина и женщина? — лицо Тома помрачнело.       — Да нет, — отмахнулся Гарри. — Не целовались прилюдно, не называли друг друга «милый» и «дорогой»…       — Твои родители тоже так не делают.       — В общем, весь дом поднял меня на смех. Немного неловко не знать такое о крестном. Но после ситуации мы стараемся говорить на эту тему больше. Ну, про нетрадиционные пары.       — Понятно, — ответил Том.       Оставшееся время они провели в молчании.