Последняя гавань

Однажды утром Сильвер восседал за барной стойкой, мучительно разбирая свою бухгалтерскую книгу. Вчера он отпустил помощников и закрыл таверну на два дня, к всеобщему неудовольствию местных пьяниц, для подсчета провизии, составлении плана по закупке и оценки истрепавшейся в многочисленных подтасовках мебели. К счастью, с последним Джеймс обещал помочь, чем и занимался с раннего утра на заднем дворе. Звук снимаемой стружки, распиливающегося и отшлифовывающегося дерева заменял сегодня Сильверу музыку пьяных глоток и заставлял отвлекаться от самой нелюбимой книги, уплывая в мысли о Джеймсе без рубашки, с бисеринами пота на крепкой спине и груди, и румяными от работы щеками. Уплыв в свою фантазию снова, он чуть не упустил момент прихода нежданных, но всегда желанных посетителей. – Сегодня мы закрыты, – поспешно сказал он на затихающий звон колокольчика, не поднимая головы от цифр, которых не видел. – Даже для старых друзей, Джон? Какое неуважение да, милая? – стоило веселому голосу Джека Рэкхема разнестись по таверне как Джон вскинул голову и расплылся в ответной улыбке ему и все такой же неулыбчивой Энн Бонни. – Джек! – бухгалтерская книга была не просто забыта, но и скинута на полку под стойкой. Семь коротких стуков протеза по деревянному полу, и они уже стискивали друг друга в объятиях. – Бог мой, да ты кажется похорошел с нашей последней встречи, – Рэкхем внимательно оглядел улыбающегося Сильвера. И тут у Джона сперло дыхание. Флинт! Если Рэкхем увидит Джеймса тут, а не в далекой закрытой колонии, одному богу известно, что произойдет. И именно в этот момент головной боли всей Англии стоило выплыть неторопливой походной из задней двери таверны, как ни в чем не бывало потирая шлифовальной шкуркой трубку Сильвера. – Джон, как я и говорил я смог починить твою трубку. Но лучше больше не бить ею зарвавшихся посетителей, – Джеймс дунул на отшлифованную поверхность, сдувая мелкую крошку, и только после этого поднял глаза на вылупившегося на него Рэкхема и Бонни. – Какого дьявола?! – не решаясь пошевелиться спросил Джек, смотря на Флинта, как на вылезшего из-под половиц морского дьявола. – Э-э-э, – красноречие совсем не вовремя покинуло Сильвера, а сказать что-то очень было нужно, пока Рэкхем и Бонни не отошли от шока и не схватились за сабли с пистолетами. – В смысле? – удивленно посмотрел на них всех Флинт. – Ты же сам меня сюда привез год назад, – теперь обескураженно на него смотрели уже 3 пары глаз. – Пиастры! – крикнул внезапно Джеймс, дернул возмущенно головой и скрылся за дверью, ведущей на кухню, подергивая локтями, словно крыльями. Сильверу стоило просто невероятных трудов сохранить лицо, а затем и не рассмеяться в голос. – Знаешь, когда ты привез мне этого несносного попугая, он так бесил меня, – начал Джон, чувствуя, как он все ближе к краю неудержимого хохота, – но в одно ночь, освещенную полной луной, он был таким несчастным и растрепанным, что я не удержался, – Джон думал, что челюсть Рэкхема не может опустится еще ниже, а вот Бонни уже вздернула скептически бровь, понимая по красочности описания всю степень происходящего сейчас наебательства. – Я выпустил его из этой тесной клетки, взял в руки его подавленную и не сопротивляющуюся тушку и поцеловал в клюв. И представляешь, Джек? – Томас не раз говорил ему, что в нем умер великий актер драматического театра, – Он стал собой. В таверне воцарилась тишина. С улицы доносилась ругань извозчиков, торговок и моряков. На кухне что-то пару раз звякнуло. У Джона на глазах выступили слезы от сдерживаемого смеха и прокушенной в этих целях щеки. Рэкхем пару раз порывался что-то сказать, но как рыба, выброшенная на берег, каждый раз безмолвно захлопывал рот. – О черти драные, Джек, – прохрипела в своей манере Бонни, качая головой и потирая переносицу. К слову о чертях, из кухни вышел Флинт, неся поднос с бутылкой рома, стаканами и нехитрой закуской, которой он судя по всему и занимался. – Пиастры! – крикнул восседавший на его плече попугая. Сдерживаться дальше было выше человеческих и нечеловеческих сил Сильвера – он расхохотался.