Последняя гавань

Никакого вопроса Джон так и не задает. У Флинта и Томаса его так же не возникает. Они просто начинают жить вместе, все больше ощущая, что теперь все встало на свои места. Первое в чем демонстрирует свои умения плотника Джеймс – это сколачивает им новую кровать, больше и прочнее. Томас приносит их жилому пространству нотку уюта и ощущение постоянности, а не одной из мимолетных и многочисленных ночлежек, к которым Сильвер и Флинт привыкли.  Попугай, к негодованию Сильвера, кормившего его последний год и терпевшего все его выходки и укусы, в первый же день облюбовал тезку и теперь спокойно сидит на его плече, когда его выпускали. Даваться в руки он стал также только Флинту, повторяя на забаву Джеймса свою любимую фразу «Флинт хороший, Сильвер кретин». – Его ведь определенно кто-то научил этому, – виновато давит улыбку Томас. Как бы он не пытался не задевать чувств Джона, но каждый раз эта сцена была презабавной. – Рекхем? – спрашивает Джеймс, давая попугаю угощение за хорошее поведение. – Он клялся, что это не он, – Сильвер неодобрительно посмотрел на Джеймса, но тому было все равно, – Мало ли тех, кто был рад так подшутить надо мной, – вздыхает мужчина и чувствует, как ласковая рука Томаса обнимает его сзади в утешении. Если Флинт был их общим запалом, поднимающийся в жестокой стихии шторм, то Томас был тихой гаванью, в которой можно было укрыться и переждать бурю или зализать нанесенные ею пробоины. Да, для Джона Томас стал именно островком спокойствия, с которым можно помолчать или неспешно поговорить, о чем угодно, зная, что тебя выслушают и точно не будут критиковать, осуждать и высмеивать. Томас всегда замечал у Джона потребность в заботе. Сам Сильвер же разучился понимать себя с этой мягкой, недопустимо мягкой, для той жизни в которой он оказался, стороны. Но ласковые, нежные, несмотря на годы работы на плантации, руки Томаса всегда притягивали его к себе в самый нужный момент, и Джон чувствовал себя самым защищенным и самым любимым в эти моменты ласки. Флинт всегда щурится, когда видел это. И поначалу Сильвер опасался возникновения ревности, но довольно быстро понял, что, когда Джеймс смотрит так на их проявления нежности, значит скоро он сам прижмется к нему с другой стороны, укрывая ото всех своего израненного и побитого жизнью квартирмейстера. Точно так же они поступали и с ним самим, когда тени прошлого бушевали изумрудным штормом в глазах, или когда день выдавался не из лучших. Рассказы о наглых заказчиках, которые не отличают березу от клена, всегда веселили их за ужином. Томас всегда спал посередине, оплетенный ими со всех сторон и оплетая их обоих. Они всегда старались позаботится о нем, должно быть все еще представляя его неким цветков из оранжереи, который упадет замертво без должного ухода. Это немного обижало мужчину, считавшегося прекрасным фехтовальщиком и метким стрелком, прошедшего пытки Бедлана и труд на плантации.   Но также считавшимся одним из умнейших в высших кругах, Томас быстро понял, что его мнимая слабость в глазах Джеймса помогает тому оставаться сильным и при этом без угрызений совести получать его тепло и ласку в обмен на эту «защиту». Когда Томас понял это, он не смог сдержать слез и рвущегося наружу чувства жалости к любимому человеку. Его милый Джеймс, раньше спокойно принимающий его тепло и так же отдающий свое в часы их общего блаженства и уединения, теперь неосознанно поступал так, словно любовь и заботу Томаса нужно было заработать, а собственную потребность оправдать.   За годы, прожитые на плантации, они смогли сгладить это неприятное последствие жестокой жизни. Хоть Джеймс так и не перестал видеть его «цветком», но с этим Томас мог смирится и даже получать удовольствие, оказываясь в слабой позиции под самых сильным и жестоким пиратов их века. Порой Томаса чувствовал себя почти пьяным от мысли, что его рукам доверяет, подчиняется и поклоняется человек, которого не смогла укротить целая Англия. Сильвер оказался точно таким же, как и Джеймс в первый год после возвращения к Томасу. Чем лишь подтвердил теорию о последствиях влияния такой жизни как у них. Разве что, в отличие от Джеймса, Джон был более ранимым и защищал себя не огненной вспышкой агрессией, а холодом и острыми, как кинжалы, словами. Томас считал, что оба его любимых были слишком недоласканными. Слишком много шрамов носили их тела. И если к шрамам Флинта за 3 года он привык и поцеловал каждый, то карта на теле Сильвера была в самом начале изучения. Единственно в чем Томас был уверен, что выйдет она не менее болезненной, если не более. Что уж говорить об утраченной ноге. Потеря опоры, надежности, силы и независимости. Томас мог привести много символов этой трагедии для Джона. Хоть Джеймс и рассказывал ему, что лишь после потерли ноги Сильвер приобрел всеобщее уважение, любовь команды, доверие их всех и его в частности, после которого они и сблизились, а также славу сухопутного дьявола Флинта, но Томас был уверен, что многое из этого Джон обменял бы. Обменял не глядя, лишь бы не просыпаться от дикой боли в затекшей конечности и не кусать свою руку до крови лишь бы не будить их своей главной слабостью и не отводить потом стыдливо взгляд и отшучиваться, когда Томас перевязывал бы ему уже не раз прокушенное запястье, пока Джеймс помогал руками разгонять кровь в ноге. – Ну при каких еще обстоятельствах меня бы латал целый Лорд и делал массаж сам капитан Флинт? – отшучивался Сильвер, часто моргая намокшими от слез ресницами и пытаясь занавесить бледное лицо волосами. – Если тебе хотелось поиграть в кисейную барышню мог бы просто сказать, – ворчал Джеймс, скрывая свою обеспокоенность за злостью. – Хотя какого благоразумия я от тебя жду, ты после месяца заживления уже носил протез, чуть не доведя свою ногу до еще одной ампутации. – Думаю ни у кого в этой комнате его нет, особенно у вас, Капитан, – огрызнулся и без того донельзя смущенный и расстроенный Сильвер. – Как еще объяснить то, что вы решили помериться причиндалами со всем Британским правительством, – с тех пор как они воссоединились эта тема никогда не поднималась. Томас считал, что они выговорились по этому поводу еще в тот судьбоносный день на острове. Но это было в манере Сильвера, бить не кулаками, а словами и при этом попадая в самую болезненную суть. Томас опасливо замер с перебинтованной рукой Джона в ладонях. – Как бы по-твоему я еще понял, что у меня больше? – Джеймс остановился и с непроницаемым лицом посмотрел на замершего Джона. Воцарилось минутное молчание. Смешок. Еще один. И вот уже Сильвер смеялся в голос, откинувшись на подушку. Томас вздохнул и улыбнулся, прижимая к губам искалеченную руку дорого человека. Нащупав руку Джеймса, Томас сжал и ее, развеивая тени печали в изумрудных глазах любимого. Его мужчины. Слишком сильные, чтобы проявлять слабости. Слишком слабые, чтобы принимать их. Но впереди у них еще много времени. Томас был уверен, что шаг за шагом они преодолеют эти проблемы. К тому же утреннюю проблему Сильвера было легко решить, отдав ему правую сторону кровати, где его израненная нога всегда сможет покоится на бедре Томаса и получать свою утреннюю принимающую ласку.