Между мирами

Мин Гю       Звук музыки, громкий и пульсирующий, заполнял репетиционный зал Пледис до отказа, вибрируя даже в костях. Движения участников SEVENTEEN сливались в единый, отточенный до автоматизма танец, но в этой внешней синхронности чувствовалось внутреннее напряжение, предельная концентрация каждого. Воздух был спертым, густым от пота и жара тел, словно в парнике. Апрельский свет, проникая сквозь панорамные окна, щедро заливал зал ярким, но обманчиво теплым светом, который лишь подчеркивал духоту и усталость, витавшую в воздухе. Пыль, поднятая движением ног, клубилась в лучах, словно золотая дымка.       Хоши, неутомимый двигатель и хореограф группы, вел репетицию с неукротимой энергией, его движения были резкими, графичными, словно выверенными до миллиметра. Каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждый прыжок – четкий, выразительный, заражающий всех вокруг своей интенсивностью. Эскупс, капитан и надежная опора, стоял чуть поодаль, наблюдая за общим построением, за слаженностью движений, его взгляд был острым и внимательным, словно сканер, выявляющий малейшие недочеты. Его спокойное присутствие вносило дисциплину и сосредоточенность, уравновешивая ураганную энергию Хоши. Уджи, наш гениальный композитор и вечный шутник, умудрялся даже в этом бешеном ритме репетиции находить моменты для остроумных замечаний, его колкие шутки, меткие как стрелы, то и дело разрезали густую атмосферу зала, вызывая короткие взрывы смеха и помогая снять накопившееся напряжение. Докём, неугомонный энерджайзер группы, стараясь не отставать от ритма и темпа, заданного Хоши, в пылу движения запнулся и потерял равновесие, его комичное падение вызвало дружный хохот и ободряющие крики мемберов, словно короткая передышка в марафоне усталости. Джошуа, голос и душа SEVENTEEN, даже в самом сердце интенсивной хореографии, продолжал петь, его вокал, сильный и мелодичный, словно стальной стержень, пронизывал шум и топот зала, напоминая о главной цели всех усилий – совершенстве выступления.       Я двигался вместе со всеми, стараясь не выпадать из общего ритма, автоматически выполняя заученные движения, отсчитывая такты в голове, словно механическая кукла. Тело помнило хореографию до мельчайших нюансов, мускулы напрягались и расслаблялись по заданной программе, пот крупными каплями катился по лбу, застилая глаза, дыхание сбивалось, словно пытаясь угнаться за бешеным темпом музыки. Но мысли… упрямые, непослушные мысли отказывались подчиняться ритму репетиции, ускользали от движений и музыки, словно невидимые птицы, упорно рвущиеся на волю из золотой клетки сцены. Они уносились далеко за пределы репетиционного зала, в мир воспоминаний, в мир мечтаний, в мир, где была только она, ее улыбка, ее голос, ее прикосновения. Ее образ возникал перед внутренним взором четко и отчетливо, словно голограмма, наложенная на реальность репетиционного зала, словно назойливое видение, одновременно притягивающее и раздражающее своей неуместностью. Она была здесь и не здесь одновременно, присутствуя незримо в каждом движении, в каждом звуке, в каждой мысли, словно навязчивая мелодия, застрявшая в голове.       Менеджер, незаметной тенью скользивший вдоль стен зала, остановился рядом, его взгляд скользнул по моему лицу острым, цепким взглядом профессионала, умеющего читать эмоции по малейшим нюансам мимики. Подошел ближе, его фигура заслонила яркий апрельский свет, бросая на меня узкую полосу тени.       — Мин Гю, что с тобой творится? — голос менеджера врывается в шум, резкий, как хлопок, и я вздрагиваю, оборачиваясь. Он стоит у двери, планшет в руках, брови сведены, а взгляд цепкий, будто он хочет вытрясти из меня правду. — Ты уже неделю какой-то потерянный. Соберись. Нам нужно отработать синхронность до идеала. Каждый жест, каждый вздох должен быть выверен до миллиметра. Ты понимаешь ответственность? Каждое выступление – это лицо группы, лицо компании, лицо всего K-pop движения. Мы не имеем права на ошибку.       Я выпрямился автоматически, словно струна, натянутая до предела, стараясь скрыть за внешней собранностью раздражение, усталость и раздрай в душе. Улыбка, привычная маска айдола, скользнула по губам механически, безжизненно.       — Всё в порядке, хён, — отозвался спокойно, стараясь придать голосу уверенность и бодрость, но чувствуя фальшь в каждом слове, в интонации. — Просто немного устал. Сейчас соберусь. Войду в ритм. Всё будет в порядке. Поверьте мне.       Менеджер вскинул бровь в скептической усмешке, но спорить не стал, лишь коротко кивнул головой, словно принимая мое уверение, но не до конца доверяя ему. Отошел обратно в тень, растворяясь в суете репетиционного зала, но ощущение его пристального взгляда оставалось на спине, словно невидимый груз ответственности. Я снова вернулся на свое место в строю, занимая исходную позицию, стараясь согнать наваждение мыслей, сосредоточиться на музыке, на движениях, на требованиях менеджера, на ожиданиях публики, на всем том грузе ответственности, который давил на плечи с каждым вздохом. Но стоило музыке стихнуть, стоило закончиться очередному дублю репетиции, как мысли снова ворвались в сознание неудержимым потоком, заполняя собой все пространство души, тревожные, навязчивые, упрямо возвращающиеся к ней, к той, что стала тайной, что жжет. Хоши падает на коврик, тяжело дыша, его смех звенит в наступившей тишине, как колокольчик. Эскупс хлопает в ладоши, объявляя перерыв. Чтобы хоть как-то утопить наваждение тоски, отвлечься от раздирающих сердце воспоминаний, словно спасаясь от надвигающейся бури, я спешно достал из спортивной сумки наушники, вставляя их в уши как беруши от реальности, и включил аудиокурс русского языка, словно ища убежище в звучании чужой речи.       Парни расходятся: кто-то тянется за водой из холодильника, кто-то плюхается у зеркал, вытирая пот полотенцами. Уджи всё ещё подкалывает Докёма: "Ты танцуешь, как пингвин, братан!". Докём кидает в него пустую бутылку, но промахивается, и она катится по полу, вызывая новый взрыв смеха.       Голос в наушниках ровный, безэмоциональный: "Привет".       — Привет, — шепчу я в ответ, пробуя слово на вкус. Оно странно ложится на язык, как незнакомая мелодия. Я пробую снова, медленнее: 'П-р-и-в-е-т'. Перед глазами всплывает её улыбка — та, что светится, когда она говорит это мне. 'Привет, Мин Гю'.       Звуки незнакомые, язык спотыкается, но я знаю — однажды я скажу ей что-то важное на её языке. Без переводчиков. Без барьеров. И увижу, как её глаза вспыхнут от радости. Вернон проходит мимо, бросая на меня взгляд, но ничего не говорит — он никогда не говорит лишнего. "Спасибо", — следующее слово, и я шепчу: "Spasibo", чувствуя, как губы неуклюже складываются вокруг этих звуков. Я хочу выучить её язык, её слова, чтобы однажды сказать ей что-то, что она поймёт без перевода, чтобы она улыбнулась так, как улыбается, когда я зову её "малыш".       Менеджер уходит, бросив на меня последний хмурый взгляд, и я прислоняюсь к стене, холодной даже через футболку, выдыхая. Эмилия. Она здесь, потому что я не смог отпустить её в Токио, потому что не смог представить свою жизнь без неё, и теперь эта тайна — как груз, который я несу с их поддержкой, зная, что парни за меня, даже если не всё понимают. Я рассказал им в тот вечер у Эскупса, показал её, и они приняли — не как чужую, а как мою, и это делает всё чуть легче.       Ночь приходит тихо, и я стою у студии, глядя на мотоцикл, его чёрный металл блестит под фонарями, пока я надеваю шлем, чувствуя, как апрельский ветер уже трогает кожу, прохладный, с запахом цветущей сакуры вдоль улиц. Утром я обещал Эмилии прокатить её — она смеялась, когда я сказал, что ветер в лицо лучшее лекарство от всего, и я вижу её улыбку в голове, её голос с легким акцентом, что цепляет меня, как мелодия. Я завожу двигатель, рёв мотора заглушает шум города, и еду к квартире, где она ждёт меня, её силуэт уже виден внизу, у подъезда, когда я подъезжаю.       Она стоит у подъезда, кутаясь в мою куртку — она чуть великовата, и рукава закрывают её пальцы. Её волосы растрёпаны ветром, несколько прядей прилипли к губам, и она сдувает их, чуть нахмурившись. Я улыбаюсь, снимаю шлем и подхожу ближе, а её глаза тут же находят мои. В свете фонаря в них отражаются тёплые огоньки ночного города. У неё в руках — второй шлем, что я оставил ей утром.       — Ты долго, — говорит она, и её голос мягкий, с лёгкой насмешкой, но я слышу тепло, что прячется за этими словами.       — Прости, репетиция затянулась, — отвечаю я, мои пальцы касаются её, холодных, но таких знакомых. — Готова?       — Да, но ты обещал не гнать, — она улыбается, и её акцент делает фразу чуть смешной, чуть милой, и я смеюсь, качая головой.       — Я всегда осторожен, когда ты со мной, — говорю я, и это правда — с ней я другой, не тот, что несётся по жизни, не глядя назад. — Садись, держись крепче.       Она кивает, надевает шлем, её движения чуть неловкие, и я помогаю ей застегнуть ремешок, мои пальцы задерживаются у её подбородка, пока она смотрит на меня, её взгляд пробивает меня насквозь, как всегда. Я сажусь первым, и она устраивается сзади, её руки обхватывают мою талию, тепло пробивается через куртку, и я чувствую, как сердце бьётся быстрее, чем этот мотор, что сейчас оживает подо мной.       Ветер с дикой скоростью ударил по лицу, свистя в ушах дерзкой песней свободы, обжигая кожу апрельской свежестью, словно ледяной поцелуй запретной любви. Скорость опьяняла своей безудержностью, заставляя кровь пульсировать в висках бешеным ритмом, сердце билось учащенно, вторя реву мотора, словно вырываясь из груди на волю. Мотоцикл под нами словно оживший зверь, ворчал и рычал, пожирая километры асфальта жадно и ненасытно, унося нас прочь от ограничений и правил, прочь от душного Сеула, прочь от привычной реальности, в мир безумства и свободы, где существовали только скорость, ветер и мы двое. Ее руки, теплые и сильные, крепко обвили мою талию, словно стальные объятия, надежно удерживая от падения в бездонную пропасть риска, ее дыхание ощущалось на спине ровным и спокойным, несмотря на бешеную скорость и порывы ветра, словно тихая гавань в бушующем океане страсти.       — Мин Гю! Ты обещал не гнать! — её голос перекрывает шум ветра, но в нём нет настоящего упрёка. Только азарт.       Я смеюсь, сбавляя скорость. Она держится за меня крепче, и я понимаю, что даже если мир рухнет, этот момент — только наш.       В ее дыхании жила она сама – неуловимая сущность, загадочная и притягательная, манящая и отталкивающая одновременно. В каждом вздохе чувствовалась сила и независимость, гордость и упрямство, свобода и непокорность – все то, чего так не хватало мне в моей жизни, расписанной по минутам, отмеренной по граммам, подчиненной жестким правилам и чужим ожиданиям. Свобода, которую я жадно искал в ней, как путник, измученный жаждой в безводной пустыне, свобода, отражающаяся в глубине ее бездонных темных глаз, свобода, звучащая в каждом слове, срывающемся с ее губ, свобода, пульсирующая в каждом прикосновении ее теплых рук, свобода, которую она дарила мне одним своим присутствием, одним своим дыханием, одним своим «плевать» на все запреты и ограничения. Свобода, которую она дарила мне как бесценный дар, как запретный плод, как сокровенную тайну.       Я останавливаюсь у реки Хан, где фонари отбрасывают мягкие блики на воду, и снимаю шлем, чувствуя, как ветер лезет в волосы, холодит кожу. Она слезает с мотоцикла, её волосы растрепались сильнее, и я вижу, как она смотрит на реку, её глаза ловят свет, как звёзды, что она мне напоминает. Мы идём к берегу, я беру её руку, её пальцы холодные, но её тепло всё равно греет меня, как всегда, как будто она — мой маяк в этом бесконечном хаосе.       — Знаешь, если про нас станет известно… — мои слова срываются, растворяясь в тишине. — Они не оставят тебя в покое. Пресса, фанаты… это будет хаос. — говорю я, и мой голос тише, чем шум воды, но в нём дрожь, что я не могу скрыть, страх, что живёт во мне с тех пор, как она осталась. Я смотрю на неё, на её лицо, спокойное и сильное, и чувствую, как этот страх растёт, но я не могу его отпустить — она слишком важна, слишком настоящая. Эмилия делает шаг ближе, её пальцы сильнее сжимают мою руку.       — Мне всё равно, — её голос твёрдый, но я замечаю, как на мгновение она прикусывает губу – едва заметный жест, но я его знаю. Она боится, но стоит здесь, передо мной, упрямая, настоящая. — Даже если нам придется скрываться. Я выбрала тебя, и это мой выбор. А ты?       Я выдыхаю, чувствуя, как её слова снимают часть груза с плеч, и наклоняюсь ближе, мои руки находят её лицо, холодное от ветра. Я ловлю её взгляд, чувствую, как сердце стучит в ушах, и понимаю, что уже сделал этот выбор давно.       — Я выбрал тебя ещё в Токио, — отвечаю я, касаясь её лица. Мой голос мягче, чем я хотел, но он правдивый, как никогда. — И выбрал бы снова, что бы это ни значило.       Я не выдержал напряжения, не смог больше сопротивляться наваждению страсти, притянул ее к себе рывком, впиваясь в ее губы жадным, отчаянным поцелуем, словно пытаясь утопить в нем весь свой страх, всю свою тревогу, всю свою неуверенность. Поцелуй был горьким, как вкус запретного плода, сладким, как обещание несбыточного счастья, запретным, как украденный миг среди вечности одиночества, словно последний вздох перед падением в бездну. Ее губы дрожали в ответ на мой порыв, отвечая неуверенно и робко, словно боясь нарушить хрупкое равновесие запретной близости, ее руки, обвившие мою шею, дрожали тоже, мелко и непроизвольно, выдавая ее сокровенную тревогу, ее тайный страх, ее неуверенность в завтрашнем дне. Тревога. Страх. Риск. Опасность. Они незримо присутствовали с нами, здесь, на холодном каменистом берегу реки, под отстраненным, холодным светом далеких звезд, словно безмолвные свидетели нашей запретной любви.       Но в этом поцелуе жила и она – любовь. Сильная, жгучая, всепоглощающая, не знающая границ и ограничений, способная преодолеть любые преграды, победить любой страх, пережить любой ад. Любовь, ради которой стоило рисковать всем, поставить на кон карьеру, репутацию, жизнь, даже саму вечность, если понадобится. ***       Утро в стерильных стенах студии Пледис встречало ледяной прохладой кондиционеров и терпким запахом свежесваренного кофе, словно пытаясь пробудить уставшие после бессонной ночи чувства. Утренний Сеул еще только лениво просыпался за панорамными окнами, окутанный дымкой легкого тумана, но внутри студии жизнь уже бурлила в полном разгаре, словно по невидимому расписанию. Хоши и Эскупс ждали меня в маленькой переговорной студии, их лица, в холодном свете люминесцентных ламп, казались серьезными и сосредоточенными, словно предстоял важный разговор, решающий судьбу не только мою, но и всей группы. Я попросил их совета пару часов назад. И так мы оказались здесь. На столе между ними дымились бумажные стаканчики с кофе, словно немые свидетели беспокойного ожидания.              — Если фанаты пронюхают, это будет не просто шум, Мин Гю, — говорит Хоши, отпивая кофе, и его голос живой, чуть насмешливый, но в глазах серьёзность. — Ты готов к этому? К хаосу, к статьям, к тому, что они будут лезть в её жизнь? Эскупс молча кивнул, подтверждая каждое слово Хоши, словно подписываясь под его тревогой, его опасениями, его предупреждением. Его взгляд, тяжелый и обеспокоенный, буравил меня насквозь, словно пытаясь достучаться до разума, пробудить совесть, вернуть чувство ответственности.       — Если это выплывет наружу… если СМИ узнают, если фанаты догадаются, если агентство заподозрит… последствия будут катастрофическими, Мин Гю, — произнес он медленно, словно отчеканивая каждое слово с особой весомостью. — Ты даже не представляешь себе масштаб скандала, реакцию публики, гнев общественности. Ты готов к этому? Ты готов пожертвовать всем, что мы создавали годами, ради неё? Осознаешь груз ответственности, лежащий на твоих плечах?       Я молчал, слушая их слова, принимая их тревогу, их опасения, их гнев. Знал, что они правы, безусловно правы, что риск действительно огромен, что ставки невероятно высоки, что последствия могут быть необратимыми. Но отступать было поздно. Да и не хотел я отступать, не желал отказываться от того сокровенного чувства, что давало мне дыхание и жизнь в этом духовно душном мире айдола.       — Я все прекрасно понимаю, хёны. Я осознаю риск, осознаю ответственность, осознаю все возможные последствия. Но я не могу по-другому. Я не могу отказаться от нее. Не могу предать свои чувства. Не могу жить без нее. Простите меня, если подвожу вас, если ставлю под удар группу. Я должен идти на этот риск. Иначе я перестану уважать самого себя. — в голосе звучала не покорность, а непоколебимая уверенность, решимость идти до конца, несмотря ни на какие препятствия. Хоши тяжело вздохнул, проводя рукой по волосам и пожал плечами в безмолвном согласии.       — Любовь зла, полюбишь и козла, как говорится, — пробормотал он с горькой иронией, пытаясь скрыть за шуткой лёгкое беспокойство. — Ну что ж, если ты уже решил для себя все до конца, кто мы такие, чтобы тебя останавливать? Эми действительно стоит того, судя по тому, как ты изменился. Делай, что должен. Следуй своему сердцу, если оно тебя туда ведет. Но будь готов ко всему, Мин Гю. Ко всему, что может случиться. И помни, что мы всегда рядом, что бы ни произошло. Мы всегда поддержим тебя, даже если не до конца понимаем твои мотивы. Мы – одна команда, одна семья. И мы всегда будем держаться вместе, что бы ни случилось.       Эскупс поднял глаза и посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом, словно рентгеном просвечивая душу насквозь.       — Тогда докажи, — произнес он твердо, его голос звучал словно сталь, словно ультиматум. — Докажи, что ты не просто безрассудный идиот, слепо следующий сиюминутному порыву страсти. Докажи, что твоя тайна не сожжет дотла все, что мы создавали годами тяжелым трудом и непосильными усилиями. Докажи, что ты сможешь совмещать любовь и ответственность, чувства и долг, личное и общественное. Докажи, что ты достоин ее, той женщины, что смогла завоевать твое сердце. И докажи, что ты достоин нас, своих друзей, своей группы, своих фанатов, всех Carat, кто верит в тебя и надеется на тебя. Докажи, Мин Гю. Докажи делом, а не словом.       Я кивнул в ответ, принимая их вызов с благодарностью, словно получая благословение на трудный путь, словно принимая тяжелый груз ответственности за свой выбор.       — Докажу, — отозвался уже гораздо увереннее, чем минутой ранее, чувствуя, как внутри зарождается новая волна решимости, непоколебимой веры в свои силы, в свою любовь, в свое будущее. В голосе звучала твердость и непоколебимая уверенность, словно клятва, данная перед лицом друзей и самого себя. — Я докажу всем. И в первую очередь – себе тоже. Я не подведу вас. Я справлюсь. Я обязательно справлюсь.       Мы молчали еще несколько томительных минут, каждый погруженный в свои мысли, в свою личную тревогу, в сокровенную надежду, в невысказанную веру в лучшее. Запах кофе, горький и бодрящий, витал в воздухе, словно символ утра и новых начал, символ надежды и веры. Дружба, невидимыми нитями связывающая нас воедино, ощущалась особенно остро и пронзительно в это мгновение молчаливого понимания и братской поддержки, нерушимая и прочная, как гранит. Утренний Сеул лениво просыпался за окном, расцвечивая небо бледными розовыми оттенками рассвета, обещая новый день, полный неизвестности, испытаний и неожиданных возможностей. И мы были готовы встретить этот новый день вместе, плечом к плечу, как одна команда, как одна семья, несмотря ни на какие тайны, несмотря ни на какие препятствия, что готовит судьба. Ночь спустилась на утомленный дневной суетой Сеул тихой, умиротворяющей тенью, словно бальзам на израненную душу. В комнате царил приглушенный полумрак, словно завеса тайны, лишь слабый, лунный свет, проникая сквозь неплотно задернутые шторы, робко очерчивал в темноте силуэты мебели, отбрасывая на стены причудливые тени, словно призраки воспоминаний. На широкой кровати, укрытая мягким пуховым одеялом, безмятежно спала она, словно ангел, спустившийся с небес в грешный мир.       Ее лицо, в мягком полумраке ночи, казалось невероятно нежным и беззащитным, словно вылепленным из лунного света и шелковой дымки, безмятежным и спокойным, словно отражение небесной гармонии. Длинные волосы, темной волной рассыпавшись по белой подушке, словно вуаль ночи, скрывали часть лица, оставляя открытыми лишь пухлые губы, слегка приоткрытые в ритме ровного, спокойного дыхания сна, словно шепот тайны. Тишина окутывала комнату плотной пеленой, словно защищая покой ее сна, лишь ее ровное, ритмичное дыхание нарушало безмолвие ночи, словно тихая мелодия любви, звучащая только для меня.       Я сидел неподвижно рядом на краю кровати, словно завороженный, не сводя глаз с ее спящего лица, жадно впитывая каждую черту, каждый нюанс, каждое движение ее ресниц, словно пытаясь напитаться ее спокойствием, ее безмятежностью, ее силой, словно заряжаясь энергией ее любви на долгие дни предстоящей разлуки. Думаю, как сказать "ты — моя"? "Privet" шепчу тихо, но это не то, "Spasibo" чуть лучше, но всё равно не любовь, не то, что я чувствую, глядя на неё, на эту девушку, что стала моим миром. Я наклоняюсь, аккуратно убираю прядь волос с её лица, пальцы замирают у тёплой кожи, и вдруг она вздыхает, шевелится, а потом медленно открывает глаза. Её взгляд в полутьме комнаты – тёплый, чуть сонный, но такой настоящий.       — Ты опять смотришь, как я сплю, — шепчет она с лёгкой улыбкой, и я чувствую, как в груди растекается тёплое чувство.       — Не могу поверить, что ты рядом, — отвечаю я так же тихо, проводя большим пальцем по её щеке.       Она закрывает глаза на секунду, будто наслаждается моим прикосновением, а потом, не раздумывая, тянется ближе, прижимается ко мне, её руки обнимают меня, и я чувствую её дыхание у себя на шее.       — Я всегда буду рядом, — её голос почти не слышен, но каждое слово отзывается во мне эхом.       Я прижимаю её крепче, вдыхая знакомый аромат её кожи, её волос, и в этот момент тяжелый груз тайны на время отступил, уступив место тихой, сокровенной нежности, невыразимой благодарности за этот миг покоя и близости, вечности любви, заключенной в дыхании спящей женщины.       Я не отдам её. Никому. Никогда. Ничему в этом жестоком, несправедливом мире. Никаким скандалам, никаким запретам, никаким правилам, никаким чужим ожиданиям, никакому общественному мнению, никакому агентству, никакому беспощадному времени. Она – моя сокровенная тайна, моя долгожданная свобода, мой личный бунт против всего фальшивого, мой искренний протест против душной клетки золотой славы, моя настоящая, единственная и неповторимая любовь. И я буду бороться за нее до конца, до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего удара сердца. Я не отдам ее никому и никогда. Ни за что на свете.