Тень, что не отпустит тебя

      Ужинаем, и Семён провожает меня прямо до моей комнаты-капсулы. Мне всё ещё непривычно: на улице ещё светло, но нужно ложиться спать. И непривычна такая опека. Но я сам нарвался.       Про тот случай вспоминать при нём больше не стал. Это всё уже не имеет значения, и меня совсем не беспокоит. Благодарен, что Семён предложил совместную проработку, но это лишнее.       С жильём было почти как со столовой: в первый день Семён показывал мне корпус в каком-то слегка извиняющемся ключе. Вроде: «улучшение жилищных условий только за единицы, по умолчанию всем положены только капсулы, такие правила». И «извини» за скобками.       Не скажу, что мне очень нравятся однообразные серые стены, тусклое освещение и не самый свежий воздух, сильно пахнущий не только озоном и металлом, но и ношеной одеждой, грязной обувью, потом. Но все эти условия намекают, что нужно чем-то заниматься, а не сидеть в корпусе. И это работает. Сейчас, до отбоя, тут почти никого. Заселён корпус, по словам Семёна, процентов на семьдесят, но по пути нам встретилось максимум человек десять, и то это новенькие, судя по красным индикаторам на браслетах. Да и к тому же…

Аскетичность и умеренность — важные составляющие, необходимые для успешного старта ресоциализации. Вам будет предоставлен необходимый базовый минимум. В ваших силах изменить условия, в первую очередь, через изменения внутри себя.

      Так что, меня совсем не смущают такие условия. И не должны смущать.       На каждом этаже корпуса есть общий санузел с душевыми. На двери — график дежурств. Скоро туда впишут и номер моей капсулы.       Сами капсулы располагаются вдоль стен и чем-то напоминают полки в поезде. Нижняя, под спальным местом, полностью отведена под хранение личных вещей. У меня там лежат только сменные комплекты белья и гигиенические принадлежности. Потом будет запасной костюм. И на ночь туда буду убирать генератор комфорта. Скорее всего, ещё и место останется.       Семён уходит, и я остаюсь один. Мне дали рекомендацию ложиться раньше на час ещё неделю. Всё из-за сотрясения. Для восстановления и качественного приживления датчиков сон — хорошее средство. Мне не хочется, но нужно. Режим.       Вообще заметно, что в НКТР всё постороено с учётом истин.

Здоровье — главная ценность.

      И тут за этим следят строже, чем где-то ещё. Но строгость необходима. Всё-таки, есть люди с этиопаттернами, ассоциированными с саморазрушительным и аутоагрессивным поведением. Да и с тем же контрпродуктивизмом.       Раньше таких людей совсем не было в моём окружении. Среди близких — точно.       В нашей семье все следят за здоровьем, никто ни разу не курил, и ни разу в жизни не употреблял ни алкоголь, ни другие наркотические вещества. Хотя алкоголь и сигареты можно купить в магазине. Другие наркотики люди тоже как-то находят, покупают. Я об этом слышал, и не раз.       Папа говорил, что всё дело в позднем тестировании и отсутствии коррекции. Люди не виноваты в том, что у них заложены такие этиопаттерны. Но это не значит, что не нужно над этим работать. Наоборот: это наша ответственность перед обществом. И чем раньше начинаешь — тем лучше результат.       Я как раз отношусь к тому поколению, которое, так или иначе, тестируется в обязательном порядке. По словам отца, система тестирования затратна для государства, но так правительство делает вклад в будущее, строит фундамент для формирования нового типа общества. Когда-нибудь всех будут тестировать ежегодно, как и меня. Возможно, разработают такие тесты, которые смогут определять этиопаттерны и раньше. Тогда и коррекция будет укладываться в какой-нибудь год, а то и меньше.       Я бы хотел, чтобы так было. Возможно я смогу своей дальнейшей работой, после НКТР, этому посодействовать. Опыт пребывания здесь, общение с разными людьми мне точно пригодятся, будут полезны. Во время карантина я даже сомневался в этом. Но Семён реально изменил моё мнение. Он — прекрасный пример человека, который активно ресоциализируется, несмотря на имеющиеся этиопаттерны. Я не раз слышал, что при верной коррекции негативных этиопаттернов личность освобождается от преград и активно растёт, но не понимал этого. Теперь я увидел пример. У Семёна третья степень девиантного влечения, он запросто мог сорваться, как те отморозки. Им же было плевать на штрафы, а Семён смог поступить правильно, несмотря на провоцирующую ситуацию.       Всего перетряхивает от одной мысли, что бы было со мной, если бы он поддался своему девиантному влечению. В тот раз, или любой другой.       Нет. Это в корне неверная мысль. Его бы не назначили куратором, если бы он не перешёл на путь ресоциализации. Всё-таки кураторам доверяют очень уязвимых людей.       Готовлюсь ко сну: делаю лёгкую гимнастику, принимаю препараты. Дискомфорт от имплантов уже несильный: шея двигается, плечо только временами зудит. Но курс прерывать нельзя. Не хочу проблем с этим. Датчики потом могут работать некорректно, а это не в моих интересах.       Моюсь, в общей душевой. Кабинок нет, по углам камеры, но после карантина на это уже не обращаешь внимания. Там пять камер на небольшую комнату. В первые дни было сложно даже ходить в туалет. Так странно: в мозгах ещё туман, я еле ворочал ногами, а какая-то стыдливость всё равно присутствовала. Глупо. Видео с камер не смотрят люди — только искусственный интеллект. Он оперирует другими понятиями. Я знал это, но всё равно привык не сразу. Какое-то время меня мучила психосоматика в виде болей в паху и невозможности нормально помочиться. Я даже напугался: мне показалось что мне имплантировали датчики не только в затылок и руку, а ещё и в мошонку. Знаю, что это глупый бред, но тогда это была навязчивая идея. Я нагибался, смотрел как мог, потому что мне мерещился какой-то шов.       Доощупывался до такого, что до сих пор стыдно. Система, скорее всего, это отследила и потом ещё пару дней включала видео по правилам саморегуляции.       Это было неловко. Почти как в детстве.       В детстве это называлось «не ёрзай», и с родителями больше никак не обсуждалось. Андрей, как брат, посоветовал вообще эту тему лишний раз не поднимать. «У парней всё там одинаково: и процесс, и результат. Нечего об этом всем подряд рассказывать. Если надо — делаешь, когда никого нет» — так он сказал, когда я по своей детской наивности с ним как-то об этом заговорил. Но я и тогда не принял это на веру… Хорошо хоть Коля сдержал слово, не рассказал родителям о том, про что я с ним хотел поговорить. Но после этого, дружба с ним у нас сошла на нет. Я в этом виноват. Стыдно.       И вот в карантине опять эта тема. А я в принципе об этом не думаю! Думаю про мифический датчик где-то между тестикулами. А из динамиков звучит размеренный синтетический голос…

Исследования подтверждают: умеренная саморегуляция улучшает концентрацию, снижает тревожность и в в целом благотворно влияет на стабильность гормонального фона. В НКТР мы поддерживаем научный подход к телесным практикам и нейтрально оцениваем акты саморегуляции. Поскольку саморегуляция — это сугубо личный процесс, вам следует помнить о простых правилах.

Первое: акты саморегуляции должны происходить исключительно в индивидуальных пространствах.

Второе: делиться любыми подробностями и деталями о саморегуляции с другими кандидатами запрещено.

       … И голос, и картинки намекали: «да, это то, о чём ты думаешь», «да, это не запрещено, если соблюдаешь правила».       На видео было изображено всё очень условно, схематично, при этом, довольно однозначно: крупные стержни, столбики и кольца, двигающиеся вдоль них. Вверх-вниз. Быстрее — медленнее. Вперёд — назад.       Это раздражало: мне на тот момент не хотелось вообще. Даже, когда я думал про Олю. И из-за этого было неспокойно. Будто что-то во мне сломалось, а я не знаю, что и где починить.       В карантине я вспоминал про дом, про друзей. Но мне совсем не думалось о том, как мы были наедине с Олей. Больше про то, как гуляли, куда-то ходили или занимались учёбой. А в эти моменты часто где-то рядом был её старший брат, Сева. Он вёл себя, обычно, почти как мой старший брат… Но про него вспоминать в карантине совсем не хотелось. Было страшно, что возникнет какая-то реакция… Хорошо, что ролик с саморегуляцией мне транслировали нечасто. Были и другие, отвлекала и выдача еды, препаратов… И как-то я совсем забыл и про датчик в паху, и про то, что я вообще должен чувствовать хоть какое-то влечение.       Но желание восстановилось к третьему дню выхода из карантина. Оно было совсем не к месту. Неверное, девиантное, грязное…       О чём я только думаю? Я же мыться пришёл!       Намыливаю голову.       Волосы мне выстригли только на затылке. И они уже успели отрасти до короткого ёжика, но мне их сбрили заново.       Трогаю датчик.       Тогда я закрыл его рукой. Нет. Кто-то силой убрал мне руки за голову. Чьи-то ботинки больно надавили на голени… Ещё руки. Держат, трогают, их слишком много. Просто задыхаюсь от количества касаний к телу. Хватаю воздух — в рот пропихиваются пальцы. Привкус металла, соли. Заполняют, давят до тошноты. Звон в ушах затихает — начинаю слышать голоса и гогот незнакомых мне парней, а перед лицом появляются оголённые мужские половые органы.       Закрываю глаза, стискиваю зубы, мотаю головой — я сделал это тогда и делаю сейчас, в душе.

Умеренная саморегуляция улучшает концентрацию, сглаживает стрессовые состояния и снижает тревожность.

      Смываю с себя мыло под потоком воды. Подставляю под него лицо. Набираю в рот, полощу, выплёвываю.       Привкус металла.       Ещё набираю. Это просто вкус воды. Пресной воды.       Выплёвываю. Тру глаза. Я себя почти не касался, но теперь там так тяжело тянет.

… нейтрально оцениваем акты саморегуляции…

      Тело будто совсем забыло это ощущение. Налитое напряжение — совсем инородное, не моё. И образы совсем не те. Они не должны вызывать такую реакцию. Но к себе хочется прикасаться. Руки как примагничивает…

Если вы используете мысленные образы во время акта — убедитесь, что они не отразятся на ваших этиопаттернах.

      … образы… Лена. Её мягкая, тёплая ладошка, нежные пальцы, которых было так приятно коснуться губами. И…

… акты саморегуляции должны происходить исключительно в индивидуальных пространствах.

      Я — дурак. Я уже не моюсь, а собираюсь… Голова так туго соображает. Хорошо, что сейчас тут никого. Мне нужно в капсулу.       Вытираюсь, одеваюсь, чтобы вернуться к спальным местам. Мешкаю, но забираю с собой рулон бумаги. На вид — не очень впитывающая, но лучше, чем ничего.       Коридор хорошо просматривается, кругом камеры, но я всё равно вздрагиваю, когда из-за угла кто-то выворачивает. Это оказывается Витя. У него в учебном центре оставались дела, которые он хотел доделать после ужина. Вот вернулся.       Киваю, делаю вид, что просто иду спать, а у самого мысли, как будто он меня застукал за чем-то неприличным. И ведь он мог. Тут нет щеколд, да и дверей в душевых. Чем я только думал?!       Укладываюсь в капсуле. В ней хоть и есть вентиляционные отверстия, но воздуха как будто меньше. И ещё: когда я заселялся, Семён сказал, что камер наблюдения внутри нет. Неужели это был намек на… Нет. Я точно надумываю на него, ведь:

Если саморегуляция присутствует в вашей жизни, то она не должна обсуждаться даже в самых доверительных беседах.

      Это правда. Мне хватило пары таких «бесед» за пределами НКТР. От них только проблемы и неловкость. Я зря выдумываю, что Семён намекал на это. Он просто дал общую информацию по капсуле, а мой девиантый мозг уцепился и начал воображать себе что-то совсем дикое. Семён не стал бы даже думать о том, что я тут буду заниматься саморегуляцией.       Закрываюсь изнутри. Подсветка автоматически гаснет. Отчётливо виден только красный огонёк на браслете. Закрываю глаза, чтобы и он не мешал.       Возвращаюсь к сегодняшнему дню, к учебному центру… К Лене, к тому, что я бы мог не просто взять её за руку, а приобнять, прижать к себе. Почувствовать тепло её упруго-мягкого тела. Убрать её вечно спадающую прядку, обведя пальцами аккуратное ушко, задержав взгляд на её глазах. Оля от такого смущённо улыбалась. Ей нравилось, когда я так делал.       И Лене понравится. Она точно поцелует меня в щёку, а может, мы встретимся губами, как пара в том ролике. Я почти так же в первый раз поцеловал Олю. Почти так же… Я знал, как нужно, но мне хотелось по-другому. Я не просто коротко прижался, а задержался подольше, чуть приоткрыл рот и тронул языком её верхнюю губу. У меня было сильное желание, сделать именно так, да ещё моя рука сползла по её спине пониже талии. Оля такого не ожидала, замерла. Но потом уже и она захотела ещё. Сама прильнула ко мне, поцеловала в ответ. Смущённо, торопливо, но это было приятно до дрожи. Оля и так мне всем нравилась, но в том момент она выглядела по-особенному прекрасной. Мы поцеловались снова. Я осмелел, она — тоже. Было сложно остановиться. Мы продолжали, пока могли, пока оставались наедине.       Даже если у Лены никогда не было парня, я покажу, как это хорошо.

НКТР признаёт ценность традиционных форм близости, как механизма коррекции нежелательных этиопаттернов. Подобная близость допустима, в особенности, если она направлена на устранение девиантных форм влечения, поскольку это формирует основу для успешной ресоциализации.

      Допустимо. Можно. Нужно!.. Очень нужно. Я уже представляю это. Жар от её тела, изгибы под моими руками.       В ушах громко стучит. Громче — только моё сопение. Несколько выдохов на самом пике похожи на сдавленные вздохи.       Это грязное, глупое занятие…       Вытираюсь.       Мне невыносимо мало. Хочу ещё. Рука липкая, но мысленно я уже не в капсуле, и член трётся совсем не о пальцы или ладонь. После долгих поцелуев у Оли под бельём было всегда очень горячо и влажно. Она этого смущалась, и я бы не узнал, если бы забрался рукой под её юбку и не ухватился за влажную внутреннюю поверхность бедра. То, что я почувствовал, меня не сильно смутило. Я не хотел останавливаться, направил пальцы туда, сдвинул трусики, стал изучать её. Но Оля сильно сжала ноги и попросила меня так не делать. Пришлось убрать руку. А мне очень хотелось продолжить, заполучить её всю, ощутить, как этот влажный жар обволакивает мой член, двигаться, проникая раз за разом…       Слышу, что из душа возвращается Витя. Задерживаю дыхание, потому что мне кажется, что он услышит то, что происходит в моей капсуле. Сбиваюсь, крепче сжимаю член. Уже не могу перестать. Не хочу.       Витя совсем рядом, у него соседнее спальное место. Щелчок. Он открыл нижний отсек. Двигаю рукой быстрее, пока он шуршит вещами. Чтобы потом не мучиться и не пытаться сделать всё ещё тише. Удовольствия почти никакого, только тянущее напряжение, стук в висках, пульсация в руке… Успел.       После звука открытия дверцы спальной капсулы слышу тяжёлые шаги, жужжание приводов. Будто кто-то пришёл сюда в экзо. Замираю, пытаясь успокоить дыхание.       Звуки экзо затихают совсем рядом. Витя тоже не ждал, что кто-то заявится сюда:       — Э, ты совсем…!       — Артёма не видел? — это голос Семёна. Нет-нет-нет, зачем он пришёл сейчас?!       Не успеваю сказать, что я тут — кто-то дважды хлопает ладонью по двери капсулы.       — Здесь я! — мой голос звучит как несмазанная петля: пискляво и хрипло одновременно. Прочищаю горло. — Ты же на разгрузку ушёл?       Пауза. Неловкий, сдавленный смешок:       — Понял. Давай, спи уже. У тебя режим, — удаляющиеся тяжёлые шаги под жужжащий звук приводов.       — Ебанутый… — Витя стоит у моей двери. — Чё у вас за проверка режима?       — А я знаю?!       — Да ты не бесись. И не ори, и так всё слышно, — хлопает по двери. — Тут звукоизоляции — ноль. Я к тому, что в жилой корпус в экзо нельзя, если ты не знал. Ему как права дали?!       — У него узнай! Я вообще не понимаю, что он без конца за мной бегает. Сейчас-то мне никто не… — осекаюсь. Не знаю, насколько пацаны вообще в курсе насчёт того, что случилось.       Витя вздыхает:       — Вот вы оба придурки. Тём, ты на особом контроле. Он — твой куратор.       — И?       — У него сейчас срабатывает на любых твоих повышенных показателях. Пульс, давление, потоотделение.       — Чего?!       — Ясно. Придурок всё-таки один, тот что в экзо. Он уже в учебку днём сунулся. На меня нарвался. Инцидент уже какой-то напридумывал. А вы просто в коридоре что-то не поделили. Но без него же разобрались.       — А ты откуда знаешь?       — Работа такая. Соображай хоть немного. Мы там и за вами, бестолковыми, следим. Был бы серьёзный инцидент — я бы первым оповещение получил. А он пусть чувствительность скрутит, а то так и будет на каждый твой чих подрываться.       — Скрутит?       — Подрегулирует. Если не знает как это правильно делать — пусть ко мне подойдёт. Вам обоим это на пользу будет. Он тебя слишком опекает.       Ещё днём я бы с Витей не согласился, но после такого уже возразить нечего.

***

      Идём на завтрак. Смотрю себе под ноги:       — Сём, ты зачем вчера в экзо зашёл? Нельзя же.       — А вдруг ты бы опять встрял?       — Не держи меня, пожалуйста, за какого-то проблемного.       — Ты не проблемный. Просто сейчас они стали чаще нападать на прибывших. Ты — не первый.       — И в корпусах тоже? Там же везде камеры.       — Да им всё равно.       — Витя говорит, что у тебя из-за этого будут проблемы. И у меня.       — Витя пусть своё экспертное мнение сунет куда-нибудь в другое место, а не тебе в уши. Не будет никаких проблем, — или я чего-то не понимаю, или он врёт. Мне и так, и так не нравится то, что происходит.       — Ты хоть знаешь, почему сработали датчики?       — Догадался уже.       — И это нормально, что теперь ты в курсе, чем…       Семён останавливает меня за плечо:       — Слушай сюда. У меня не было цели тебя на чём-то ловить. Это понятно? — киваю, это он мог и не пояснять. — Мне поступил инструктаж, что идти нужно на любое срабатывание датчиков, проверять обстановку. Так и действую.       — А если я ночью захочу… Мы вообще это зря это обсуждаем.       Семён шумно выдыхает, трёт рукой лицо:       — Давай просто проработаем этот момент, — никакого «момента» нет, в корпусе мне ничего не угрожало!       — Я не хочу про это говорить! Это просто неправильно! Просто прекрати считать, что мне что-то угрожает! Ты довёл меня до капсулы. Утром встретил. Этого достаточно. Хватит.       Семён мрачнеет, расправляет плечи:       — Для чего ты здесь?       — Да как это вообще относится…?!       — Ещё раз спрашиваю — отвечаешь как положено. Для чего ты здесь? — говорит, впиваясь в меня взглядом, холодно, с явным нажимом.       — Для коррекции негативных этиопаттернов, с целью успешной ресоциализации, — нет сил смотреть в глаза. Позорно разглядываю щетину на его подбородке. Я же прав! Почему он возвращает меня к цели? Почему мне так стыдно?!       — Твой основной негативный этиопаттерн?       — Да зачем мне…       — Не «зачем?», а будем повторять, пока не получу верные ответы! Для чего ты здесь?! — вздрагиваю. Семён бы не стал повышать голос без повода. Значит, я неправ. Он — мой куратор. Он за меня отвечает и знает, как будет лучше. Буду упрямиться — ничего не добьюсь, застряну здесь. Штрафы увеличивают срок.       Эта мысль меня осаживает. Теперь смотрю на нашу обувь:       — Для коррекции негативных этиопаттернов, с целью успешной ресоциализации.       — Твой основной негативный этиопаттерн?       — Девиантное влечение первой степени, — произношу вполголоса.       — Каким методом производится коррекция?       — Био-нейро-прикладным.       — Давай конкретнее.       Вдох. Проговариваю на выдохе:       — Коррекция осуществляется на основе данных, полученных в результате глубинного тестирования, с учётом результатов мониторинга биометрических показателей и производится с опорой на традиции, истины и инновационные исследования.       — И…? Продолжай. Давай-давай.       — Коррекция возможна благодаря применению уникального, инновационного искусственного интеллекта, разработанного и обученного специально для Нейрокоррекционного Комплекса по Трудовой Ресоциализации.       — Может ли искусственный интеллект ошибаться при составлении генеральной и частных стратегий трудовой ресоциализации? — вопрос с подвохом, но этот ответ я помню.       — Использование искусственного интеллекта не исключает погрешностей на уровне частных статегий, однако самообучение системы позволяет корректировать и гибко изменять стратегию на любом из уровней, за исключением генеральной, которая составляется без использований средств искусственного интеллекта и базируется на истинах и традициях утверждённых в рамках формирования внутренней социальной политики.       — То, что ты заучил это хорошо. А если по-простому?       — Ресоциализация будет успешна, даже если на некоторых её этапах…       — Своими словами.       — Не знаю я, как это ещё объяснить…       — Вот поэтому и сомневаешься. А я тебе проще могу сказать. Всё, что мы делаем в рамках правил и инструкций, основанных на истинах, ведёт к успешной ресоциализации. Для этого система и сделана. Если что-то идёт не так — система это видит и производит самокоррекцию в одном из уровней стратегии. Но она всегда сверяется с генеральной, поэтому и тут опять возвращаемся к тому, что всё, что мы делаем в рамках правил и инструкций ведёт к успешной ресоциализации.       — Цикличность систем — как основа порядка, — НКТР построена на государственной модели, правила тут не во всём привычны, но база одна. Вот где-то параллели вижу, а где-то ну не могу понять логики.       — Вот я тебе поражаюсь. Ты, вырос в семье, где тебя учили этому с рождения, сам как ходячий цитатник, а простого: «Сомнения ведут к обесцениванию истин» никак не усвоишь.       — Да в том-то и дело, что я — ходячий цитатник. И я не один был таким. В школе много кто зазубривал, без этого никак. Но все прониклись, а я… — с болезненным вздохом поднимаю голову. Всё ещё не хочу смотреть Семёну в глаза. — Ещё и с девиантным влечением. Мне правда сложно. Я только начинаю думать, что всё понимаю — тут же натыкаюсь вот на такую ерунду из-за которой мы вот-вот останемся без завтрака. А ты ещё и со штрафом.       — Давай по-быстрому тогда, лови суть. То, что я догадался, что ты делал — не нарушение. А вот если ты будешь навязчиво крутить в голове теории о том, что я буду думать или представлять, как буду реагировать, то запросто дойдёшь до нехороших мыслей. И, в рамках профилактики, я тебе скажу, что я отношусь к этому так же ровно, как если бы поймал тебя на пробежке.       — Я бы лучше побегал или в корпусе убрался, или… Да что угодно! — у меня вообще режим, и я должен был уже спать.       — Ага. Уже набегался, хватит, — да я же образно! Не пошёл бы я никуда… — Давай договоримся: рассказывай, плети, ведай, чеши, короче, говори про всё, что происходит у тебя в голове. Будем корректировать на ходу. У меня так обычно подопечные и делали, ты только, блин, «отличник».       — И на нежелательные темы?       — Да.       — А штрафы?       — Перекроешь с первого начисления, — Сёма смягчатся, хлопает меня по плечу. — Сигарет мне возьмёшь или ещё чего-нибудь, если вообще хоть какие-то штрафы будут. И ты не будь как Валерка и остальные, завязывай мои единицы считать. Сказал же тебе: я в плюсе. Утром хорошо начислили.       — За вчера? Серьёзно?       Он ухмыляется:       — Серьёзно. Уложи уже в голове: система к нам справедлива, если мы действуем по правилам и инструкциям. Я вчера выполнил свои, Витя — свои, ты вообще перевыполнил. Вот мне и плюсануло.       — Понял. Надеюсь, усвою… А что с этой группой, которая нападает? Я думал, с ней разобрались. Нет?       — Ты и в вопросах решил сразу норму перевыполнить?       — Нет… Ну ты же сказал спрашивать! Меня это беспокоит в целом. Да и ты из-за неё ко мне бегаешь.       — Я «бегаю», потому что мне дали такую инструкцию. А алгоритм видит всех и справедливо начисляет и поощрения, и штрафы.       — Но это их не останавливает? Они же продолжают нападать.       — Пока — да. Но неужели ты считаешь, что алгоритм не работает над устранением этой заразы? Мы, кураторы, тоже работаем. Оберегаем уязвимых. А твоя работа — перестать быть уязвимым, укрепить позитивные этиопаттерны и скорее ресоциализироваться. Понял? — киваю. — И ещё кое-что: постарайся поменьше про них разговаривать с кем-то ещё. Чем больше слухов — тем больше их боятся. А это им на руку.       — Хорошо. Понял.       — Запомнил или всё-таки понял?       — Понял. Нет, подожди, а за это тоже штрафы? Если буду обсуждать?       — Это просто моя просьба. Не забивай голову тем, что не относится к ресоциализации. Они — далеки от неё, а значит не должны тебя волновать.

***

      Мой аппетит нормализовывается, да ещё и подгоняет желание скорее увидеться с Леной. Сметаю всё молча, чуть ли не на ходу.       По дороге к учебному центру разъясняю ещё один момент: свидания. Не хочу, чтобы Семён прискакивал, если мы вдруг будем целоваться или ещё до чего дойдёт.       — Отчёты по тебе будут приходить, пока твои датчики не активируются. По идее, ещё девятнадцать дней. Ты думаешь, что за это время вы уже к какой-то близости перейдёте?       — А вдруг?       — Хах, ну тогда я первым об этом узнаю.       — И всё испортишь.       — Давай не торопи события. Наклюнется — придумаем что-нибудь.       Коридор, скамья у кабинета. Вижу Лену. Она всё такая же скованная. А я совсем на подъёме, улыбаюсь ей. Она неуверенно протягиваяет руку — решаю так же поцеловать. Нежно притрагиваюсь губами, задерживаюсь, касаюсь ещё, немного выше. Выпрямляюсь, всё ещё придерживая её тонкие пальчики. Лена скромно уводит взгляд, закусывает губу.       Прислушиваюсь. Мне кажется, что сейчас примчится Семён. Я же сильно волнуюсь. Но на этаж никто не вламывается. Он всё-таки не совсем ненормальный. Или такого недостаточно для срабатывания датчиков. Или там кто-то его убеждает, что всё в порядке… Да какая разница?! Я здесь. И я с Леной. А там пусть хоть весь НКТР на ушах стоит!       Подсаживаюсь рядом:       — Лен, а после занятий что делаешь?       — Обедаю. Потом ещё занятия. И тест. У нас же одинаковое расписание.       — Ну, я это… Хочу погулять немного, перед сном, — придвигаюсь, прижимаясь бедром к её бедру. — Вместе с тобой.       — Меня забирает Алиса.       — Можем вчетвером. Если она не занята. Семён тоже, ну, так компанию составит. Он крутой куратор и обработкой…       — Алиса занята, — отвечает резко, глядя в пол, как вчера. Часто дышит, неуверенно поднимает взгляд на меня. — Она уже встречается. С парнем, — да ей просто надо погулять с Семёном. Она сразу освободится. Не знаю, кто у неё там, но Семён точно лучше.       — Блин. Обидно… Нет, это хорошо, что она не одна. И она же вообще девушка красивая, понятно, что… Э… Нет, ты красивее и… Ты же ни с кем? Нет?       Лена отрицательно качает головой. Я неловко улыбаюсь, тру вспотевшие ладони. Встаю, глупо закидываю руки за голову:       — Ну просто погулять же можно. Можем вместе, раз ты пока без неё не ходишь.       Она рассеянно жмёт плечами.       Молчим.       Я стою, не знаю, куда деть руки. Они по-идиотски болтаются вдоль тела.       До занятия ещё пять минут. Подсаживаюсь обратно. Сразу очень близко к ней. Лена не отодвигается. Просто сидит, смотрит в пол.       Разговаривать. Надо разговаривать. Ей это пока даётся тяжело.       — Знаешь, а у тебя такой приятный голос. Вот если бы ты озвучивала тексты видео, то я бы сутками слушал.       — Спасибо. У тебя, — она поднимает взгляд, внимательно смотрит на меня, поджав губы, — уши одинаковые… Ой. Ну да. Одинаковые. Симметричные, — хмурится, уводит взгляд вниз. — И подбородок волевой, — мотает головой, закрывает лицо руками.       Осторожно кладу ей руку на плечо — Лена вздрагивает, продолжая прятать лицо.       — Да всё нормально, всё хорошо.       — Нет, — голос дрожит. Я её напугал?       Убираю руку. Отодвигаюсь.       — Не уходи. Прости. Я… Я не должна так себя вести. Так получается.       — Понимаю. Ты же недавно вышла?       Кивает.        — Это же нормально. Ну, не страшно, — стараюсь сделать голос пониже, поувереннее. — Это пройдёт.       Лена слабо улыбается. А у меня теплеет внутри. Такая хрупкая, ранимая. Хочется её защищать. Немного стыдно за то, о чём думал вчера. Правда. С Олей мы долго просто дружили, встречаться начали не сразу. И к той близости, что у нас была, перешли постепенно. Тут другие правила насчёт этого, но девушки — всё ещё девушки.       — Я волнуюсь, — Лена смотрит вниз, навязчиво ковыряет заусенец на пальце.       Осторожно беру её за руку. Заглядываю в серые глаза, немного отвлекаюсь на бледные веснушки на её переносице. Опускаю взгляд на губы. Мои непроизвольно приоткрываются. С улыбкой встряхиваю головой:       — Видишь, тоже немного подвисаю. Ты из-за чего волнуешься?       — Экзамен. Тест. Я совсем не понимаю, о чём рассказывают. Не знаю, как буду сдавать.       — Так есть же другие специальности… И если уж совсем никак, то не обязательно сразу идти на производство.       — Я выйти хочу, — Лена выпрямляется, сжимает кулаки, её тихая мягкая речь преображается, становится настойчиво-звонкой. — Очень хочу! Поскорее. Мне страшно. Одиноко, — да, все хотим выйти. Страшно — бывает, согласен. Но почему одиноко?       — Ещё ни с кем не подружилась?       Кивает. Не пойму. Да? Нет?       — Со мной хочешь? Дружить, общаться? — вместо того, чтоб опять взять её за руку, касаюсь бедра, сразу убираю. — Чтоб было не одиноко, нужен же кто-то.       — Да, нужен.       — А гулять-то пойдём?       — Пока адаптируюсь — не знаю.       — Мне тебя у Алисы отпрашивать? Я могу, но хочу, чтоб сначала ты сказала, а то, может, тебе и одной хорошо.       Снова ловлю её взгляд. Снова веснушки. Снова губы. Чуть влажные, приоткрытые. У меня пульсирует в висках. Беру за руку — Лена несильно сжимает мою, потирает мягкой подушечкой пальца:       — Тест сдам — пойдём, ладно?       — Хех, вот теперь и я за твой тест волнуюсь.       — Почему?       — Очень хочу, чтоб ты сдала с первого раза.       Между занятиями успеваем ещё немного поговорить с Леной.       Я немного разочарован в Алисе. Она практически не общается с Леной. Лена не видела свой квартал, другие кварталы, и на обучение по технологии обработки она начала ходить только через неделю. Когда я это услышал, то уже испугался, что её тоже где-то зажали, но оказалось, что она оговорилась. Конкретно на обучение, связанному с ОБР она пошла не сразу. Я не знал, но, по её словам, «девушкам там лучше не работать», хотя запретов никаких нет. Мне Семён наоборот сказал, что научиться желательно всем: он слышал, что зимой бывает большой поток ОБР и коэффициент могут поднимать даже до трёх. А Лена могла лишиться шанса заработать побольше единиц из-за Алисы. И со мной бы не познакомилась. Раскрой и шитьё совсем в другой части учебного центра, я бы туда и не додумался пойти.       Сдаю тест, прощёлкав все ответы почти неглядя. У меня в школе хорошо преподавали и органику, и неорганическую химию, да и на занятиях здесь всё разжевали до последнего уравнения.       Жду Лену у её кабинки. Она сидит там весь час, отведённый на тест. Выходит заплаканная. И спрашивать не надо. Не сдала.       Мне обидно, но её надо как-то ободрить. Беру за руку, накрываю ещё второй, как бы делая домик. Ладошка влажная, похолодевшая. И Лена совсем расстроенная, вот-вот опять заплачет.       — Давай не грусти. У тебя минимум шестнадцать дней, когда толком и работать нельзя. Нам дают больше времени, чем занимает вся программа именно для того, чтобы учиться и доучиваться. Я вот сейчас практику быстро пройду и, может, на раскрой пойду.       Вижу, что она немного веселеет.       — А что? Смешно? Да я серьёзно! Пойду! Научусь шить костюмы, ну и что там ещё?       — Бельё. Постельное и нательное.       — Во-во! И подрабатывать тоже будем вместе! Не здесь, так там.       — А как же экзо? Ты же хотел на нём учиться?       — И на него тоже. Везде буду, всему научусь, лишь бы моя милая улыбалась, — выпаливаю на автомате. «Моей милой» я звал Олю. И теперь так и Лену буду звать. Ей, кажется, нравится. Она мне улыбается, не одёргивает руку, даже держится ровнее, уже и не пытается всем своим видом слиться со здешними стенами.       Сплетаюсь с ней пальцами. Не могу не улыбнуться тому, что она ещё крепче сжимает мою руку.       Как там тот ушлёпок сказал? Оттаивает? Да, оттаивает. Только она это делает со мной.       Прощаемся у входа. Я собирался поцеловать Лену. Поцеловал. Только опять в руку. Но уже как будто так нужно. Ей нравится. А мне нравится её солнечная улыбка. Завтра увидимся: я пообещал зайти к ней на второй этаж перед практикой.

***

      Семён сегодня не на разгрузке. А я не хочу в капсулу. Мне подвигаться надо, а то не усну.       — Давай хоть круг по кварталу сделаем. Или, вон, на брусьях.       — Тебе нельзя.       — Я рядом постою. Просто. Может, подтянусь пару раз. Без напряга. Серьёзно, надоело. Я никогда столько без физнагрузки не был. Сейчас себя и в зеркале видеть странно, — в комбинезоне ещё ничего, а в майке я совсем задохлик.       — Ну, тут бассейнов нет, чтоб тебе привычную нагрузку дать.       — Да я же не только плаванием занимался. Дома: стенка, турник, рядом — стадион. Без этого и на дорожках тоже успехов не было бы.       — А я вообще не умею. Плавать.       — Как? Ты серьёзно?! А госпрограмма? Всех же должны возить в бассейны.       — Забей. Считай, что я прогуливал.       — Зря, блин. Это же офигенно. Я ещё очень с вышки любил нырять. Не профессионально, без элементов, но нас учили, — глубоко вдыхаю, вспомнимая этот момент, когда ты стоишь, смотришь на голубую воду, задерживаешь дыхание, отталкиваешься, подлетаешь, зависаешь в воздухе и вниз. — Особенно если с пяти или лучше с семи метров. Адреналина просто вагон.       — Ага, вагон, — Семён поглядывает на браслет. Хочу посмотреть ближе — тяну Семёна за рукав. Интерфейс не как у меня: всё мельче и отображаются рядом два блока показателей. Давление, пульс, нейроимпульсы, потоотделение, уровень кислорода в крови, частота вдохов. В блоке слева показываются не все цифры. Смотрю пульс. В правом то 98, то 97. Во втором блоке — 80. Гаснет. Вспыхивает: 83, 90, 92. Семён одёргивает руку, убирает браслет, пряча его под комбинезон, идёт на турник.       — Стой, так тебе не только оповещения приходят? Ты всё время их видишь?       — Ты на контроле.       — Почему ты сразу об этом не сказал, а?       — Не хотел напрягать. У меня никогда не было кого-то с контролем. И чётких инструкций по тому, говорить или нет, я не нашёл. Можно было и сказать. Вот, типа, говорю. Теперь ты в курсе.       Я под кучей камер себя так не чувствовал, как сейчас. Да даже, когда он пришёл в корпус в экзо! Не знаю. Вроде ничего такого, а вроде и странновато, когда кто-то ещё постоянно знает, что ты чаще дышишь или потеешь.