Тень, что не отпустит тебя

      Шелест воды затихает, пока я достаю запасное бельё.       Пересекаемся с Валерой в коридоре. Он со мной и так не особо общается, а сейчас ему конкретно не до разговоров. Шаткой походкой он минует меня, глядя прямо перед собой и держась ближе к стене. Непроизвольно увожу взгляд, пряча сменное за спину.       Не успеваю сделать и пары шагов, как слышу глухой звук. Будто что-то тяжёлое сложилось и ухнуло на пол. Разворачиваюсь — Валера сидит, прислонившись спиной к стене. Бледный, лицо покрыто крупными каплями пота. Трусы подмышку — и к нему, чтоб поднять на ноги, как-то довести до капсулы. Нет, нужно в медблок!       — Отвали! — отмахивается, поднимается сам, но с заметным усилием, фокусирует взгляд на мне. — Иди, куда шёл.       — Тебе надо…       — Я оттуда. Отвянь.       Стою, не зная: то ли рвануть к капсулам, поднять Семёна, то ли поверить Валере. «Оттуда» — это же от врачей, да? Так быстро отпустили?       Присматриваюсь внимательнее.       Может, с ним всё не так и плохо? Капли на лице — не пот, вода, а бледный он из-за того, что здесь лампы такие. Упал? Скорее присел. И встал же. Того парня тошнило, на ногах не держался, речь была совсем не связная. Да и смысл Валере врать? Если врёт, то сам себе делает хуже, а если нет, то хуже себе сделаю я. За помощь не наказывают, но раз он и правда из медблока, то я проявлю недоверие к качеству лечения в НКТР, так?       Иду мыться, решив, что если Валеру стошнит по пути или он снова упадёт, то тогда подниму Семёна.

***

      Не зря я не стал спешить. Пока я был в душе, Валера прекрасно справился с тем, чтобы лечь в капсулу. Сейчас он завтракает со всеми. От его одежды уже не так сильно пахнет, выветрилось за ночь. Выглядит Валера, может, чуть бледнее чем обычно, но аппетит у него нормальный. Он быстро расправляется со своей порцией и уходит. На производство его не должны допустить, если что-то будет не так со здоровьем. Да и, в конце концов, мне самому было дурно, но всё прошло после сна, обошёлся без врачей. И с ним, наверно, случилось что-то подобное.

***

      Берусь за обучение серьёзнее. Раз уж хожу, то надо сдать, как минимум, теорию. Не хочу, чтоб курс слишком долго висел на мне как незаконченный. Проваливать экзамен тем более в мои планы не входит. Вроде это ни на что влиять не должно, главное иметь специальность и работать. А работать я всё-таки настроен на производстве. Но меня не устраивает сам факт того, когда я что-то не доделываю нормально, хотя могу.       Про обучение для Лены тоже не забываю. Им занимаюсь после обеда. Времени достаточно, поэтому добавляю подробностей к тому, что я успел набросать. Понемногу получается почти пособие. Только просто текста как будто мало. Поэтому дорисовываю пиктограммы, чтобы было нагляднее. Но мне всё равно не очень нравится. Непривычно, что нельзя стереть, отменить, перекомпоновать написанное, как я бы сделал это в планшетной тетради. Ещё и пишу всё согнувшись на лавке. Ручка неудобная, то смазывается, то не пишет. Всё криво, косо, кое-как.       — Ты зачем это делаешь? — Семён видит, как я вандалю блокнот, отрывая от колец лист за листом.       — Да тут помарка, там ошибка, эта часть вообще не тут должна быть.       — Дай, гляну.       — Ну… — потягиваюсь, распрямляя ноги, и одновременно с этим ненавязчиво прячу вырванные листы под обложку. — Давай нормально сделаю и покажу.       — Завязывай ломаться, просто посмотрю. Чё мне твои помарки?       Не слишком уверенно передаю прилично распотрошённый блокнот с вложенными в него листами. Сёма, усевшись за моей спиной, смотрит записи. Смотрит он их невыносимо внимательно и медленно. Поворачиваюсь, заглядывая то в блокнот, то в лицо Семёна. Ну что там читать?! И что смешного?! Да, ошибся! Написал «сАртировка». Я знаю, как это слово пишется! Блин, ещё и рисунки со стороны кажутся такими корявыми. А эта плоскодонная колба вообще не на то что надо похожа.       Еле сдерживаюсь, чтоб не забрать блокнот обратно. Слабая вибрация браслета вызывает у Семёна очередную ухмылку:       — Да чё ты нервничаешь? Всё нормально.       — Не очень. Хочу, чтоб аккуратно было и по порядку. Перепишу.       — Зачем?       — Я потом эти листы скреплю и Лене отдам, чтобы могла готовиться. Думаю ещё сбоку оставить поля для пометок, чтобы она смогла и от себя что-то дописывать. Поверх текста не напишешь же, значит нужно свободное место. Так иногда лучше запоминается.       — Тут, блин, и так полный курс, да ещё с пояснениями. Видео нафиг не сдалось с таким конспектом, — он преувеличивает. Там хоть и подробно, но некоторые блоки больше тезисно. Но слышать такое всё равно приятно.       — Ну… Спасибо. Старался.       — Ага. Заметно. Старался. А нафиг ей тогда с тобой после занятий в учебке сидеть, если и тут всё есть?       — Как «нафиг»? Я ей не просто отдам, а буду по этим конспектам объяснять.       — А она чё читать не умеет?       — Да ты издеваешься. Умеет, но… Блин, ты считаешь, что слишком подробно?       — В точку.       — Да я не против, пусть пользуется, учит. Я для этого и стараюсь, чтоб ей приятно читать было, понятно. Почерк у меня без автокоррекции так себе. Или ты считаешь, что она получит конспект, а потом, в следующий раз, не придёт?       — Нет, но я бы подстраховался.       Возвращаюсь к конспекту. Теперь представляю, что я рассказываю и параллельно пишу и рисую, как будто готового текста у меня нет. Так обманывать Лену не очень хочется, да и не собираюсь. Но чем-то всё равно нужно заниматься, пока Семён в магазине.       В блок приходят Марат и Дима. Собираю свои листочки, отсаживаюсь дальше, спиной к ним, чтоб не пояснять, чем я занят. Но получается так, что я больше слушаю, о чём они говорят между собой.       Оба работают в техническом обслуживании: выдают и чинят генераторы комфорта. По разговору понимаю, что начался «сезон». Кандидаты поступают в НКТР только в конце весны и летом. Сейчас у тех, кто приехал первым, уже зажили датчики, а значит им пора получить оборудование. А тут ещё добавились те, у кого сбоят генераторы. Из-за превышения ПДК продуктов обработки они чаще стали выходить из строя. Не очень хорошо. Ещё хуже то, что для починки не хватает каких-то деталей, контроллеров, трубок. Ждут поставку? Задерживается? Надеюсь, это никак не повлияет на выдачу генераторов нам с Леной.              Вернувшись, Семён зовёт меня «перекурить перед ужином». Идём мы не вниз, а наверх, на крышу.       — А ты не курил только что?       — Через респиратор? — он ухмыляется, шагая по ступеням. — Как ты себе это представляешь?       — Да никак. Не задумывался.              — Мне наверх ходить даже больше нравится.       — Чем?       — Ну, сейчас увидишь.       Поднимаемся под самую крышу и оказываемся в духоте технического этажа. Я, уже с каким-никаким знанием дела, рассказываю Семёну, что здесь и для чего. Изолированные баки с подключенными к ним блоками фильтрации — для многоступенчатой очистки и хранения воды. Работающий летом на одну восьмую от максимальной мощности терморециркулятор — летом просто делает воду тёплой, а зимой ещё и не даёт замерзать ей в трубах и задвижках.       Хочу показать, как смотреть уровень воды в системе, расход, жёсткость и PH, но Семён лупит мне по руке, прежде чем я касаюсь экрана управления.       — Э, блин!       — Сдурел трогать?       — Да я ничего там не сделаю без допуска, вот! — прикладываю браслет к считывателю. Экран «просыпается». Теперь на нём видны характеристики системы и циркулирующей в ней воды, но кнопки управления отображаются серым, как неактивные. — Ну? Чё? Сломал? Тебе, блин, лишь бы меня одёрнуть. Не знаю, что делать — плохо. Хочу показать свои знания — ещё и по рукам получаю.       — Пойдём, умник.              Шагаем вверх по крутой железной лестнице. Одна дверь, тамбур, вторая — и мы оказываемся на крыше, которая представляет собой просторную площадку с заграждением по контуру. От нагретого за день чёрного, пружинящего под ногами, покрытия исходит жар, но при этом лицо обдувает свежим, прохладным ветром.       Кажется, что тут периодически кто-то бывает. Стоят стулья, даже валяется матрас, но я быстро переключаюсь на вид.       Отсюда просматривается не только вся территория НКТР с ровными рядами строений, в которых угадываются очертания кварталов, выстроенных вокруг центральной площади, но и то, что находится за её пределами. Вдалеке, за высоким забором периметра, темнеет бескрайний лес, разрезанный узкой лентой дороги, а с другой — невероятно яркое розовое поле утыканное частоколом угольно-чёрных останков сгоревших деревьев. На цветущем, живом, фоне они выглядят так нереалистично, будто кто-то убрал сами деревья, оставив только тени от их стволов.       Меня обдаёт пряным запахом тлеющей травы.       — Когда я в первый раз сюда поднялся, — сквозь выдыхаемый дым голос Семёна звучит глухо, — там было пепелище. Часть уже успели застроить новыми корпусами, а остальное в этом году зацвело.       Я не могу насмотреться. Глаза невольно раскрываются шире, начинают слезиться от напряжения:       — Никогда не был на крышах. Даже не знаю, почему и мысли не возникало, что тут может быть так потрясно.       — У меня… Там, где я жил раньше, все чердаки давно закрыты на ключ. А если дверь взломана, то лучше туда не соваться.       — Почему?       — Сам как думаешь?       — Тот кто взломал может быть там?       — Ну да, вроде того.       Вздрагиваю от лязга двери за спиной, поворачиваемся с Семёном — никого. Он обходит кровельную будку, я смотрю вокруг. Тут негде спрятаться. Если кто-то и был, то он сейчас не здесь, а на техническом этаже. Или в тамбуре.       Сёма резким рывком открывает дверь — за ней пусто. Спокойнее от этого не становится.       Веду взглядом по крышам соседних корпусов. На одной из них стоит человек. Боком к нам, прижавшись спиной к одной из стенок кровельной будки. На его голову надет капюшон от комбинезона. Замечаю на другом корпусе ещё одного, стоящего ближе к ограде. И ещё. И ещё. Ещё… Их точно больше десятка.       Раздаётся хлопок, как от удара ладони об ладонь. Оборачиваюсь на звук к ближайшему к нам корпусу. Прямо у края крыши стоит человек в капюшоне, затеняющем лицо, в респираторе. Он заносит руки над головой и, глядя прямо в нашу сторону, хлопает вновь, только звук на этот раз громче. Нас заметили.       Реакцию остальных людей в капюшонах мешает увидеть Семён. Он крепко и резко обхватывает меня за плечи и тащит к двери:       — Вниз!       — Да что ж ты… Хватит!..       Усилиями Семёна оказываемся в тамбуре. Он закрывает спиной дверь:       — Сдурел брыкаться?       — А ты? — резко выдыхаю, глядя в его округлившиеся глаза. — Спокойнее не мог? Обязательно было так хватать?       — А чё ты встал как истукан, а? Не понятно, что надо уходить? И здесь нам быть не стоит. Идём на этаж.       — Ну а если там кто-то? — тру рёбра, живот, на которых будто остались следы от рук Семёна.       — Здесь предлагаешь отсиживаться? Или ещё какие идеи есть?              Дверь технического этажа открываю рывком, Семён проверяет, нет ли кого-то за ней.       — Идём, — зовёт меня уже с лестничной площадки.       Проходим мимо станции водоподготовки. Семён смотрит по сторонам, держится максимально близко за моей спиной, будто подгоняя меня. Да я и сам не хочу медлить. Просто растерялся там, вот и затормозил. Ему надо было сказать: «Уходим» или как-то окликнуть. А он сделал так, как тогда со мной они. Молча, резко. Унизительно. Как носом ткнул в то, что я всё ещё не могу его пересилить.       Когда мы оказываемся у двери, ведущей к выходу из технического этажа, мне кажется, что кто-то идёт по лестнице, оставшейся у нас за спинами. Смотрим назад оба. Никого. Просто что-то скрипнуло. Перила или ступени. Если тут кто-то и был, то ушёл, увидев, что мы тут вдвоём.       — Давай, — Семён подталкивает меня, положив ладонь на спину.       Киваю, встречаюсь с ним взглядом. Он всё ещё держит руку, плотно прижав её ко мне, только ладонь будто медленно сползает вниз. Меня бьёт мелкой дрожью. Ей вторит браслет на запястье Семёна. Мне уже не страшно. Я злюсь? Волнуюсь?       Сгребаю в кулак штанину комбинезона, удерживая себя от неуместного, внезапно-сильного порыва сделать совсем не нейтральное движение к нему. Сглатываю вязкую слюну, глядя на то как Семён осекается, убирая руку.              Выходим на лестницу. Тут тоже никого кроме нас. А у меня только одна мысль: зажать его здесь прямо сейчас. Моё девиантное влечение беснуется внутри. Эта встряска раздраконила, раздразнила, вернула меня к тем грязным воспоминаниям. Мне бы думать о том, что за собрание на крышах мы застали с Семёном или о том, что где-то в нашем корпусе ходит один из них.       Ругая себя, спускаюсь. Ускоряю шаг. Бегу. Перепрыгиваю через две, три ступени.       — Артём! Да стой ты, ёбаный рот! — Семён нагоняет меня между пролётами и преграждает путь. — Куда втопил? — хватает за плечо. — Чё творишь? Увидел кого-то?       — Нет! — скидываю с себя его руку. Дыхание сбилось. Во рту пересохло, а в голове бурлит невнятная муть из злости, желания, раздражения и стыда. — Какого… Хрена ты меня так потащил? Это… Это было настолько необходимо?! Ты… Ты мог сделать это как угодно! Я… Я и так об… об этом… Этом слишком часто думаю! Мне… Блять, это снится! Ты… Там… — захлёбываюсь в словах, слыша свой же дрожащий голос, отражённый гладкими стенами.       — А как же Лена?       — Лена?! Да… Да мы с ней столько рядом не находимся, сколько с… С тобой! Я и так использую любую возможность, чтобы сблизиться. Но ты… Сука, трогаешь меня чаще, чем она! А я с ума уже схожу от этого, — раздражённо лапаю Семёна за плечи, — этого, — провожу руками по груди, — и этого, — грубо обнимаю его и резко отпихиваю. — Тебе как? Нормально? Ещё хочешь?! Давай! Давай уже! Проработаем! Спроси, зачем я здесь?!       Толкаю его снова — Семён хладнокровно скручивает мне руки за спину, загибает головой вниз, прижимается пахом сзади:       — Давай я тебя прямо тут распечатаю, а? Ёбнут штраф, зато ты успокоишься. Хочешь? — толкается бёдрами. — На это нарываешься?! — пихает ещё, роняя меня на пол.       Проезжаюсь ладонями, щекой, носом по шершавому как наждак бетону, опираюсь на руку, чтоб обернуться к Семёну:       — Иди, на крыше тебя заждались!       — Я не из них.       — Ага. Как же.       — Головой, блять, думай. Если б я был одним из них, то нахуя я б тебя с собой на какую-то сраную сходку потащил?! Чтоб потом увести?!       — Да хрен тебя пойми.       — Моя задача только в том, чтоб меньше контактировать с ними.       — Плохо справляешься.       — Ну, прикинь, я тоже задолбался сидеть в четырёх стенах! Как и ты. Поэтому повёл. Не знал, что нарвёмся… Не хочешь — не верь, — протягивает руку.       Встаю сам, игнорируя предложенную помощь:       — Ты реально смог бы сделать это со мной?       — Нет. Меня твоя тощая жопа не интересует. Интересовала бы — давно перестал бы с тобой возиться.       Становится обидно. Нет, мне стыдно за своё поведение. Семён не раз говорил не держать в себе, прорабатывать.       — Прости. Это меня интересуешь ты… Не наоборот. Мне это реально снилось. Вот прям…       — Верю. Не объясняй. Бывает. Это только доказывает, что ты здесь не случайно. Понимаешь? Не во мне дело, а в твоём этиопаттерне. На моём месте мог быть кто угодно. А сны… Их ты контролировать не можешь. Но они не должны как-то влиять на поведение. Проснулся — забыл как кошмар. Во сне же был не я, а плод твоего девиантного влечения.       — Они пройдут?       — Должны стать реже. Насчёт того, пропадут ли насовсем — не знаю, — он смотрит в сторону, терзая зубами нижнюю губу. — Мне до сих пор снится, что я курю настоящие сигареты. Даже их вкус как будто чувствую.       — Они же воняют. И, вроде, горькие. Неужели хочется и не противно?       — Ещё как. Но снятся. И тут так же. Ты мне, кстати, минимум пачку должен. Завтра посмотрю, сколько снимут. За это.       Виновато опускаю взгляд в пол. Я и не подумал про штраф. Переклинило и забыл. Всё почти так же, как когда мы дрались с братом. Лез я, а получал за мои шишки и синяки он.       Осторожно трогаю щёку:       — Не болит почти. Если это важно.       — Да всё уже. Идём. Умоешься и ужинать. На батончики за мой счёт сегодня не рассчитывай.

***

      Место за столом рядом со мной пустует. Обычно тут сидит Валера. Сегодня мы пришли позже, может, он уже ушёл. Или опять задерживается где-то.       Смотрю по залу — не знаю, есть ли тут ещё кто-то с производства. Не ходить же, не принюхиваться ко всем подряд. Кого бы спросить?       — Марат, а Валерка был?       Марат жмёт плечами, вставая из-за стола с подносом:       — Не видел.       Семён толкает ногой меня под столом и вопросительно поднимает брови.       — Потом, — не при всех же об этом рассказывать.       Выслушав меня, Семён тапает пальцем по браслету, что-то перелистывает. Хмурится, как будто не находит то, что ищет или находит то, что ему не нравится:       — Никакой инфы об увеличении объёмов нет. Про аварии — тоже ни слова. Может, он по каким-то личным причинам задерживается.       — Думаешь, он из них?       — Это ты думаешь — не я. Он может как подрабатывать, так и лежать в медблоке. Лучше, конечно, первое, но не страшно, если второе. Ты главное на своих без явных доказательств не гони. Обделаешься — потом не отмоешься.

***

      Мне снится тревожная жуть, где я бегу по лестнице, не понимая, двигаюсь ли я вверх или вниз. Со мной рядом кто-то, чьё лицо я не могу разглядеть. Он меня не преследует, а двигается плечом к плечу. Просыпаюсь с чувством, как будто этот «кто-то» сейчас за дверью моей капсулы. Стоит тёмным силуэтом и что-то выжидает. Я слышу его дыхание. Мне ничего не угрожает, но я в полнейшем ужасе.       Просыпаюсь снова, уже без уверенности, что кто-то меня караулит. На всякий случай приоткрываю дверь капсулы. Тишина. Никого. Долго ворочаюсь, перед тем как заснуть.

***

      Браслет будит меня чуть раньше, чем обычно. Красный индикатор на нём мигает. Пришло уведомление.

Смена рекомендаций по режиму двигательной активности.

Для получения подробностей подойдите к ближайшему информационному экрану.

      — Сём, — поворачиваюсь к нему, изучив новый список возможных упражнений. — Прикинь, мне разрешили почти всё! Нельзя только висеть вниз головой и работать с весом больше тридцати килограмм.       — Хах. Значит и подтягиваться тебе можно.       — Да, можно. Написали… Блин, что смешного? Э! Я не тридцать вешу, алё!       — Ага, двадцать девять с половиной.       — Иди ты! Это не так работает! Это упражнения с собственным весом.       — А я о чём?       — Пошёл ты.       — Да, тебе точно пора чем-то посерьёзнее беготни по лестницам заняться, — да я же извинился, признал, что виноват. Замяли. Ну зачем подкалывать? Я же помню, что теперь должен ему.       Понижаю голос. Тут не принято громко разговаривать про штрафы, неприятная тема:       — Много за вчера сняли?       — Достаточно. С тебя блок. Это десять пачек, если что.       Чищу зубы — к соседней раковине подходит Валера. Он ловит мой взгляд через зеркало:       — Чё? — выглядит не лучше, чем вчера за завтраком. Бледный, кожа шелушится, даже какая-то рыхлая. Как местной овсянкой лицо измазал и под солнцем высушил.       Отрицательно качаю головой, осторожно промакиваю ссадину полотенцем. Я спал плохо, на пол-лица ссадина, на брови ещё и синяк, который скоро сползёт на глаз. Если судить просто по внешности, то я тоже в чём-то замешан.

***

      Через два дня жара спадает. А я с горем пополам сдаю теоретическую часть. Проходной балл получаю и с запасом, но как же унизительно читать, что результаты передадут руководителю практики для дополнительной проработки. Я и сам знаю, где ошибся. У меня не очень уложилось в голове общее устройство инфраструктуры. Дольше всех сидел над этими вопросами и исправил правильное на неправильное. Переволновался, перезаучивал.       Чуть не подскакиваю, видя на экране возможность записаться на практику по обработке. Забиваю свои свободные слоты ей. Водоподготовка подождёт. Как минимум, до того момента, пока я не приду в форму. Там нужно ходить по одному — по двое. И на чердаки, и в технические помещения на первом этаже, и под домами. Обработка в этом плане безопаснее. Все ездят от точки сбора на вахтовом.       Что на самом деле было с Валерой, я так и не выяснил. В столовой слышал, что он жаловался на сбоящий генератор комфорта. Может, дело в этом. Надышался плохо очищенным воздухом, отравился. Таких сейчас в НКТР достаточно.

***

      До обеда не отхожу от стола. Мне нужно сдать. Очень хочу пойти на завтрашний Летний пересчёт хоть с каким-то результатом. Вчера я снова провалился. Засыпался просто на том, что не смог быстро открыть контейнер, поторопился, уронил его. Ещё руки плохо слушались после занятий на площадке. Восстановление даётся тяжело. Но дополнительная физическая нагрузка очень помогает прорабатывать моё девиантное влечение. Мне легче, чем когда мы с Семёном «сидели в четырёх стенах». Меньше времени на то, чтобы думать об этом, да и сон крепче.       Совместные обеды в учебке становятся всё приятнее. Лена сегодня села со мной рядом, Аля — напротив. Ну, так и должно быть. Не знаю, почему раньше так не садились.       — Сегодня сдаём теорию, и со следующего занятия на практику, — Лена кивает в сторону раздачи. — Сюда. Я посмотрела расписание, — откладывает ложку. — Обедать вместе не сможем. Будем после всех. Накормим вас и уже потом сами.       — Блин, да это тоже хорошо, — притягиваю её ближе к себе за талию, обнимаю крепче, укладывая ладонь ей на живот, ласково прижимаюсь щекой к щеке, целую у виска. — У нас теперь будут самые вкусные обеды во всём НКТР.       — Да? Думаешь?       — Уверен, — может, я и сказал что-то слишком банальное, но я правда так считаю. Пусть они будут готовить группой и на всех, главное, что Лена примет участие во всём этом. Она же и для меня будет стараться. Мне от этой мысли даже немного щекотно внутри, приятно, тепло.       — Тут ещё… Мы, наверно, не сможем ждать тебя, сразу будем уходить в корпус и… — заглядывает мне в глаза, крепко сжимает руку, которой я поглаживаю её. — С теми занятиями. Ну, не получится. Не расстроишься?       Вижу, что Аля смотрит на нас, ожидая какого-то ответа.       — Ну. Не ожидал такого. Честно. Я готовился и… Блин, давай я соберу свои записи и тебе отдам. На всякий. Там и пояснения, и, ну, всякое, короче. Вдруг захочешь всё-таки со мной на производство. Это же выгоднее, чем что-то ещё. Я же для нас стараюсь. Тем более, у тебя… Сама знаешь, — срок ресоциализации у Лены больше моего на два года. Разница не такая большая, но всё же хочется её сократить. Не знаю, как я потом буду искать её и возможно ли это вообще. Пары, которые заканчивают ресоциализацию вместе, тут не разбивают, им дают совместное жильё. Но как будет в нашем случае — не знаю.       — Да… — опускает взгляд, срок для нее тема очень болезненная, еле мне про него созналась. — Давай. Попробую. Не помешает.       — Блин, да не грусти, — мне самому обидно, но надо и Лену подбодрить. — Такое расписание, что с этим сделаешь? Я сам до чёртиков устал от того, что привязан и к обучению, и к Семёну. Немного осталось.       Ещё раз стискиваю её крепко-крепко, опускаю, а то я и сам не доел и ей, кажется, мешаю.       — Аль, я записи дам, тоже посмотри. Ты курс не проходила, но Сёма сказал, что у меня даже понятнее получилось. Там вопросы будут или чё ещё — не стесняйся.       — Угум, — я вообще из вежливости предложил. Хоть бы лицо попроще сделала. Про «спасибо» и не заикаюсь.       Сдаю наши подносы. Лена не просит этого, но я вижу, что ей приятно такое внимание. Ну и даю ей повод себя поцеловать. Просто так она этого не делает, стесняется. А так, вроде, в благодарность.       Продолжаем практику. Со мной за соседним столом Митяй. У него закончился срок отстранения от занятий.       — Слышь, это, — он, кажется, так и не запомнил, как меня зовут, — я ничего не пропустил? Ну, там объяснения, блять, как эта хуйня сдаётся?       — Нет. Я и с новенькими пару раз вставал, слушал. Ничего больше не узнал. Он тут больше как уборщик, ну и за дисциплиной следит. Не учит, короче.       — Хуёво… — чешет затылок пыльной перчаткой. — С производства бы кого найти. Они, может, что подскажут.       — Знаю одного, но он мне точно ничего не расскажет.       — М-да? Есть всё-таки какие-то приёмы? Типа им конкурентов не надо?       — Не знаю. Он вообще не очень контактирует с теми у кого основной этиопаттерн — девиантное влечение.       — Это… Педерастия? У тебя? — понижает голос. — Еба, серьёзно? Ты ж нормальный. Не похож… — сканирует меня взглядом. — Не, прям на первом? Я типа знаю, что норм пацанов в пидоры записывают, чтоб им больше срок припаять, но…       — Ты зря критикуешь систему тестирования. Оно ошибочным не бывает, наоборот, показывает не только явные, но и скрытые этиопаттерны. Я про себя не знал, выявили.       — И ты после этого хер в жопу захотел?       — Нет!       — Артём, а что ты так сразу Митяю отказываешь? — Витя, сделав своё довольно громкое замечание, с невозмутимым видом проходит мимо нас со стопкой поддонов.       Я редко ругаюсь матом и неприличные жесты не использую. Но сейчас очень хочется показать своё отношение к Витиной наидебильнейшей шутке. Только он меня точно отстранит.       Митяй тоже сдерживается и с хмурым видом возвращается к практике:       — Если по чесноку, то у меня так же. Не совсем. Короче, основной у меня этот, — запрокидывает голову, шевелит губами, как бы повторяя про себя, — дебиантная нейросемантика.       — Диссидентская, может?       — Тьфу, блин. Перепутал. Диссидентская, да. Я тексты писал. Ну, рэп, если по жанру интересно. Так, для себя больше. Но завирусилось случайно, как я читал, ну и попал с этим… А то, что у тебя… Не верю я в то, что оно есть.       — Ты бы с куратором этот момент проработал.       — Нафига? Чё тут прорабатывать? Я ни разу не по пацанам. Севка мне сам по печени проработает, если я к нему с таким вопросами влезу.       — Какими? Про диссидентские суждения о системе тестирования?       — Блин, так ты об этом? А… Не. Такое тоже «прорабатывать» как-то не хочется. Меня недопидором назвали, а я ещё и согласиться должен?!       Митяй басит чересчур громко и перед нами снова появляется Витя:       — А если я вас как школьников по разным углам разведу, то вы начнёте перекидываться записками, — впивается взглядом сначала в меня, потом переводит его на Митяя, — или сразу трусами?       Митяй выкрякивает нервный смешок. Витя устало запрокидывает голову:       — Давайте пропустим тот момент, где вы со мной спорите о несправедливости этого мира и перейдём к тому, в котором вы сваливаете без всяких вопросов и нытья? Если сделаете так, то я не буду вас отстранять на неделю и вы отделаетесь только сегодняшним днём.       Выбор у нас получается без выбора. Идём втроём на турники. Я, Семён, Митяй. Не справедливо. Виноват Митяй. Но спорить и нарываться я не стал.       Митяй — тот ещё раздолбай на самом деле. А мне изначально он показался правильным, идейным, что ли.       Ему не приходило никаких оповещений о смене режима двигательной активности. Он просто «забил болт» и стал заниматься чуть ли не сразу после выхода из медблока. Говорит, что он «привычный» к этому. И вообще говорит он много… На ходу, на брусьях, турнике. Говорит, говорит, говорит.       Он из небольшого города, который чем-то похож на посёлок. Много частных домов с большими огородами, хозяйством. Люди там выращивают сою, кукурузу, разводят кур, индеек. Но большинство жителей работает на единственном в городе заводе. И Митяй не исключение. Семья у него большая. Сёстры, братья, племянники, племянницы… Он по ним скучает, жалеет, что вообще дал снимать то видео со своим диссидентским рэпом. Жалеет, что пил в тот день.       Митяй удивляется, что мы с Семёном ходим вдвоём. Его куратор, Сева, сопровождал его максимум неделю. Про особый контроль мы с Семёном молчим. Ни мне, ни ему объяснять причину не хочется. Про нападения Митяй что-то слышал, но пересказать, что именно ему не даёт Семён. Просит не множить слухи и переводит тему на завтрашний праздник.       Как-то получается, что нас теперь ждут и в корпусе Митяя. Семён потом говорит насчёт меня странное «без мыла в жопу влезешь». Не лез я ни в куда! Просто поинтересовался, с кем и где будет Митяй после торжественной части. Что такого, что мне понравилась их идея сделать из пустого холла что-то вроде комнаты отдыха? Сказал, что посмотрел бы, как у них там. Нам тоже такую надо.       

***

      Огромная центральная площадь наполняется кандидатами со всех кварталов. Мы не в первых рядах, но всё хорошо видно через большие экраны. Один прямо за сценой и два ближе к нам, справа и слева.       Со мной Лена. Мы чудом нашлись по дороге сюда. Так бы всё равно встретились после торжественной части, но мне приятно, что во время праздника она будет рядом.              Праздник начинается с речей благодарности всем присутствующим и тем, кто сейчас находится на сменах и трудится на благо общества и НКТР.       Дальше рассказывают об изменениях, произошедших за год. Территория постепенно расширяется, поскольку увеличивается процент тестирования и растёт уровень доверия к прогрессивной методике ресоциализации. Оказывается, в этом году произойдёт присоединение четырёх новых кварталов. Корпуса уже возведены, сейчас к ним подводят коммуникации.       Кадр, демонстрируемый на экране, отдаляется от украшенных мозаикой стен и нам открывается вид на то самое поле с розовыми цветами. Красиво, но я знаю, что этот вид может быть ещё прекраснее. С этой бандой скоро точно разберутся и я обязательно свожу Лену на ту крышу.       Тепло обнимаю её, прижимаю к себе. Лена поднимается на цыпочках, вытягивает шею, крутит головой:       — А где наши?       Смотрю по сторонам. Как-то незаметно нас разделило толпой.       — Там, — машу рукой Семёну — он не замечает.       — Давай, дойдём? — берет меня за руку, крепко сплетаясь пальцами.       — Очень нужно? Они втроём, мы тут тоже не по одиночке.       — Ну… — она снова пытается рассмотреть наших в толпе.       — Ты же со мной, милая, не волнуйся.       — Да я… — вздыхает, смотрит вниз, на наши руки. — Ладно, тут постоим.       От достижений в строительстве речь переходит к динамике добычи ОБР. Сейчас благодарят всех причастных к производству. Самых выдающихся кандидатов показывают на экранах.       — Лен, смотри, Валера. С нами в блоке живёт. Блин, не думал, что его тут покажут. Прикинь, нас в следующий раз так же отметят?       Лена говорит что-то, но её перебивают оглушительные фанфары и громкий голос приглашающий ресоциализировавшихся кандидатов на сцену. На экранах идёт прямая трансляция, а в верхней части запускается таймер. Кандидаты заполняют почти всю сцену. Нам бодро озвучивают, что сегодня покинут НКТР сто восемьдесят пять человек. Кадр фокусируется то на одном кандидате, то на другом, то нам показывают всех общим планом.       Отдельными словами отмечают группу мужчин, которые большую часть времени работали в шахтах. В благодарственной речи говорят о самоотверженном труде в суровых условиях и о величайшем вкладе в технологический прогресс. Шахтёры сдержанно машут рукой толпе под громкие аплодисменты и радостные возгласы.       После объявляют об образовавшихся парах — они выходят вперёд, ближе к центру сцены. Я в это время приобнимаю Лену и прижимаюсь губами к её мягким волосам, потираю плечо, думая о том, как и мы совсем скоро будем на месте этих кандидатов. Мы постараемся быть там вместе.       Остаётся минута. Гул и праздничная музыка стихают. Все уже знают, сколько им спишут, но всё равно смотрят на свои браслеты. Нам, прибывшим в этом году, смотреть смысла нет. Наш первый пересчёт будет зимой. Поэтому мы просто смотрим на взволнованных кандидатов вокруг и на сцене.       Обратный отсчёт идёт уже вслух. Некоторые, как парень слева от меня, считают громко. Кто-то произносит, кажется, только губами.       Три, два, один.       Тишина длиной в один вдох разрывается волной пересчётов, стартующей от сцены. Она сопровождается радостным улюлюканьем, хаотичными прыжками, толчками под мелькание ярко-зелёных светлячков экранов браслетов.       Волна докатывается и до нас. Обнимаю Лену крепче, а то ей, кажется страшно. Стоит, замерла. Мою милую малышку нужно защитить. Ещё какой-то тип путает меня с кем-то и обнимает, обхватив вместе с Леной. Но быстро отстаёт. Злиться смысла нет. Все на самом деле радуются. Заразительно так. У меня ничего не списали, но меня переполняет гордостью за каждого из присутствующих. Мы - часть большого проекта. Своими действиями мы не только исправляемся, но и вносим вклад в общий технологический прогресс.       Всё больше людей вокруг подхватывает строки гимна, звучащего на всю площадь:

Не место слабым в грядущих днях —

Лишь разум твёрдый отмерит шаг.

      Под нестройный хор, выправляемый музыкой и голосами из динамиков, ресоциализировавшие кандидаты начинают покидать сцену, чтобы сесть в автобус и отправиться по медицинским блокам, где у них удалят деактивированные датчики. Провожаю глазами их силуэты, перевожу взгляд на один из экранов, чтобы рассмотреть их получше. Ракурс сейчас такой, как будто каждый ресоциализировавшийся идёт прямо на тебя, пожать руку, обнять, пожелать удачи на том пути, что прошли и они.       Внезапно гимн начинает звучать непривычно-низко, музыка замедляется. Лица на экране плывут, размазываются, рассыпаются на пиксели, становятся похожими на жуткие маски. Такое происходит с двумя ближайшими к нам экранами. Рябь всё больше смешивается, часть её как бы стекает вниз, образовывая полностью чёрный силуэт человека на светлом фоне. Силуэт поднимает руки над головой и хлопает в ладони. Звука нет, но я явно слышу его в своей голове.       Оба экрана чернеют. Искажённое звучание гимна прерывается зловещей тишиной.       На небольшом отдалении от нас раздаётся протяжный вопль. С другой стороны — ещё один. И ещё. Отчётливо звучит душеразирающее, истошное «Ма-ма… боль-но-о!».              Фанфары бьют по барабанным перепонкам, экраны загораются, возобновляя демонстрацию удаляющихся кандидатов. Но тем, кто находится на площади уже не до них. Гимн не заглушает, оры, визг и отчаянные выкрики имен. Начинается давка: кто-то ломится в сторону сцены, кто-то хочет покинут площадь. Лена громко, изо всех сил, зовёт Алю, но я знаю, что с ней там Алиса, выйдут. Искать кого сейчас — плохая идея. Нужно выбираться. Мне нужно вывести Лену отсюда.              Беру её в охапку, обняв пониже груди. Держу, чтобы она не упала, чтобы её не унесло от меня толпой. Руку от запястья до предплечья прошибает разрядом, непроизвольно и невероятно сильно сгибая её в локте. Лена всхлипывает. Я её пережал, сделал больно.       Разогнуть, ослабить хватку… Не могу. Рука как одеревенела. Перед глазами всё смазывается, вижу только плывущие оранжевые огни.       Спазм исчезает так же внезапно, как и появился, рука слабеет, дрожит. Зрение фокусируется. Огнями оказываются браслеты. На них горит слово «СТОП».       Сквозь звон в ушах слышу синтетический голос, пробирающий своей холодной интонацией до костей:

Внимание кандидатам!

      На посветлевших до режущей глаз белизны экранах медленно проявляются лица. На правом — русый парень с ясным взглядом, на левом — девушка, чертами лица похожая на парня. Оба выглядят приветливо и излучают спокойствие. Речь из динамиков смягчается. «Говорит» парень:       

Информируем, что инцидент, ставший причиной нарушения протокола мероприятия Летний пересчёт, урегулирован. Причастные к инциденту к кандидаты нейтрализованы. Кандидатам, назначенным ответственными за устранение последствий, уже направлены инструкции для исполнения. Кандидатов, не получивших дополнительных инструкций, мы просим покинуть центральную площадь.

             Девушка, мягко улыбнувшись, кивает «глянув» на соседний экран и продолжает:

Администрация НКТР приносит извинения за возможный дискомфорт. Всем присутствующим в ближайшее время будут начислены дополнительные стабилизационные единицы сроком действия пять месяцев.

***

      У магазина очередь. Все быстро пришли в себя и побежали тратить начисленное, как будто на площади ничего не произошло.       Лена в порядке. Я боялся, что наоставлял ей синяков или вообще сломал рёбра. Или, блин, задушил. Но больно ей было от такого же спазма в руке, как и у меня. Сейчас от этой боли осталась только ватная слабость, распространившаяся по всему телу и лёгкое онемение в кончиках пальцев.       Алиса предлагает не стоять, а идти к ним, как и планировали.       Свожу Лену в магазин другой раз. Мне немного неловко, что пришлось врать ей, но она бы расстроилась. Мне пришло целых пятьдесят единиц, а ей всего тридцать.