Тень, что не отпустит тебя

      Проходим вглубь квартала, где живёт Лена, и я отчётливо ощущаю зуд под датчиком на затылке. На браслете мигает уведомление:

Просьба подтвердить пребывание на территории

      — Лен, а у тебя так же?       — Нет, — оборачивается. — Алис, а я могу его зарегистрировать?       — Да, должно сработать.       Лена подносит свой браслет к моему, проводит пальцем по экрану — он загорается зелёным, а на моём высвечивается «Подтверждено».       — И помогает?       — Что?       — Чужие к вам не ходят? Просто, — беру Лену за руку притягивая её браслет обратно к своему, — можно же самому.       — Самому можно вылететь отсюда с приличным штрафом, — Алиса, поравнявшись с нами, подмигивает, а потом нахально и довольно больно хлопает меня по ягодицам.       — Э-э! Ты чего?! — притормаживаю, смотрю на неё, на Лену.       Алиса звонко смеётся:       — Проверка на вшивость.       — Какой… Чего?! Ты нормальная? Я же и ответить могу.       — А-га, — она с ухмылкой кивает и идет дальше.       Не узнаю её совсем. У неё как включился другой режим. Из куратора, оператора экзо и «статуи», как её называл Семён, Алиса вдруг стала девушкой. Наглой, но при этом вполне себе девушкой. У неё даже походка изменилась. Она при ходьбе покачивает бёдрами так, что кажется вот-вот заденет меня.       — Могу. Но не буду, — тем более со всей дури, как она приложилась.       — Да поняла я тебя. Но так, на будущее: здесь и не пытайся. Нас защищает Марья.       — Так у вас есть голосовой помощник? Их не убрали?       — Она больше не отвечает нам, но всё слышит. И видит.       — Да хватит ему мозги пудрить, они и так у него не до конца на место встали, — Семён вклинивается между мной и Алисой и со знанием дела подсовывает ей свою руку.       — Не хочешь — не верь, — Алиса игриво медлит, водя пальцем над своим браслетом, еле касается его кончиком. Ведёт вправо — экран горит зелёным, чуть влево — цвет сменяется на красный. И снова, уже резко, вправо. «Подтверждено».

      На Семёна это представление не производит сильного впечатления. Зато у Лены холодеет ладошка.       — Ты чего? — легонько сжимаю её руку.       — Устала. Немного. Мы так далеко ни разу не ходили, — она оборачивается на бредущую за нами Алю. Подзывает её жестом руки. Та отрицательно качает головой.       — А ещё кто-то кроме нас будет? Ну так. А то мы тут… По двое. Как бы. Ну, понимаешь.       — Я девчонок у магазина видела. Позже, наверно, подойдут.

***

      — Падайте, где удобно, — Алиса гостеприимно пускает нас в одну из комнат. Судя по количеству дверей, есть и вторая. Из мебели тут две лавки с разложенными на них подушками, невысокий стол, в углу — тумбочка с дверцей, в другом — кухонная тумба с маленькой плиткой и стоящим на ней чайником. Ещё несколько подушек разбросано по полу, а у одной из стен, стоит стеллаж, закрытый со всех сторон кусками картона. Из узких щелей по углам и редких дырочек бьёт ярко-лиловый свет.       Семёна, как и меня, привлекает эта конструкция:       — Чё выращиваешь?       — Травы. Стевия, базилик. В чай добавлять.       — А кто делал? — стучит пальцем по стеллажу.       — Если скажу «подарили на новоселье», перестанешь задавать глупые вопросы?       — М-м… Понял. — Семён шарится по карманам, достаёт три батончика. — Я б и сам мог догадаться, но ты б предупредила, намекнула.       — Убери. Я же пригласила, да и сегодня праздник как-никак. Но вот от сижки не откажусь.       Семён протягивает открытую пачку, из которой Алиса аккуратно цепляет сигарету, прикуривает от поднесённой зажигалки, хищно глядя на Семёна. У меня складывается ощущение, что что-то происходит, но я один ничего не понимаю. Аля встаёт с лавки, открывает окно, просит Алису «оставить», Лена что-то ищет в тумбочке:       — Лис, возьму, пока? Послушаем?       Алиса кивает:       — Конечно.       Лена достаёт какое-то небольшое прямоугольное устройство с болтающимися из него проводами, протягивает один из них мне:       — Хочешь со мной?       — Фига у тебя! — Семён округлив глаза смотрит на ту вещь, что держит в руках Лена. — Откуда?!       — Бэ-ушный. Ну, других тут и нет. Новых больше и не водится. Там музыки мало. И если это реально не нейро, как мне сказали, то всё равно текст зачищен, да и знакомого ничего.       — Блять, да он охуеть сколько и такой стоит… Тоже подарок?       — Ты об этом сейчас хочешь поговорить? Или чем поинтереснее займёмся? — Алиса запускает Семёну пальцы в волосы.       Он отшатывается:       — Слушай, я без всяких там. Ты норм, но тратиться я в любом случае не готов. И…       От их разговора меня отвлекает щекотное ощущение в ухе, сопровождаемое незнакомой музыкой. К проводку подсоединён небольшой наушник, который Лена аккуратно вложила мне в ухо. Играет не гимн, и не то, что мы слушали дома. Звучит странно, непривычно. Но мне важно не то, что я сейчас слышу, а с кем я делю эту музыку. Второй проводок у Лены и она мерно качает ногой под плавный такт, глядя в сторону.       Семён, согласившись на что-то, уходит вместе с Алисой в соседнюю комнату.       — А они… Мы им не помешаем? — спрашиваю у Лены, но отвечает мне Аля.       — Помешаем. Если он будет позволять себе лишнего.       — Я… Они там… Это то, о чём я думаю?       — Алиса — не шлюха, — от Алиных пояснений мне понятнее не становится.       — Лен, ты хоть расскажи. Я ничего не думаю про вашу Алису, просто они там закрылись. И я не знаю.       — Там ничего такого они не делают. Массаж рук, головы, ну и она им приятные слова говорит, — они переглядываются с Алей. — Мы тут сидим ждём. Для безопасности. Раньше тут ещё Надя бывала, но… Не важно.              Повисает невыносимо-тягостное молчание. О чём думают они я не понимаю. И не могу придумать, как про это спросить. Мне явно что-то не договаривают. Только не могу понять почему.

НКТР признаёт ценность традиционных форм близости.

      Близость тут разрешена. Правда не знаю, насколько далеко вообще можно заходить вот так сразу. А если Алиса реально Семёну голову чешет, то почему они обе такие напряжённые. Может, не в этом дело?       Лена смотрит в пол, Аля уводит взгляд и делает вид, что изучает пейзаж за окном, стоит мне посмотреть на неё. Может, она видела что-то слишком страшное на площади? И пересказала Лене. Они о чём-то шептались вдвоём часть пути…       Чёрт. Эти отморозки и здесь умудрились всё испортить. И ради чего? Чтобы сдохнуть у всех на глазах? На что они надеялись? Мне этого не понять.       Лена снова включает ту же песню, третий, а может и четвёртый раз. Слов в ней нет. Только какие-то размытые интонации, дополняющие играющие инструменты. Этот остаточный «голос» больше похож на женский, а музыка из тоскливо-плавной в начале меняется на более агрессивную. Она лупит по нутру, будто пытаясь выбить из тела то, чего там нет.       Накрываю руку Лены своей. Второй — тепло приобнимаю. Она осторожно укладывает голову мне на плечо. Касаюсь губами волос, трусь о них кончиком носа. Она снова смотрит в пол. Снова спряталась в своих мыслях. Что я делаю не так? Да что я могу сделать?! Я в чужом месте, в чужой квартире из которой меня выгонят, если что-то им не понравится. Аля будто только этого и ждёт. Сидит на подоконнике и внаглую прикуривает ещё одну сигарету, взятую из пачки, оставленной Семёном.       Вытаскиваю наушник:       — Лен, а вы так вот просто сидите? Обычно.       Аля снова лезет отвечать на вопрос, который был задан не ей:       — Нет. Обычно сидим не просто так.       — А что делаете? — отвечаю, даже не стараясь скрыть раздражение в голосе.       Але вдруг резко становится нечего сказать. Она тушит об тарелку недокуренную сигарету и демонстративно выходит из комнаты. Лена поднимается с моего плеча, напрягается, как будто сейчас собирается встать, но остаётся сидеть:       — У Алисы тут нарды есть, но я не умею.       — Могу научить. Только учти, что Сёма в прошлый раз грозился мне доску на голову надеть, если я ещё раз ему марс сделаю.       — Чего сделаешь?       — Доставай, это показывать надо.              Садимся друг напротив друга, раскрываю доску и ставлю между нами.       Возвращается Аля, но я предпочитаю не поворачиваться и игнорировать то как она бряцает чайником о маленькую плитку и то что она демонстративно-громко шарится в Алисином стеллаже. Для меня важнее, что удаётся отвлечь Лену от погружения в тяжёлые мысли. Важнее видеть её заинтересованный взгляд, лёгкую, робкую полуулыбку.       Рассказываю правила по ходу игры, объясняю ей, почему хожу так, а не как-то по-другому. А Лене начинает так везти на дубли, что мне приходится прям поднапрячься. Но только в хорошем смысле. Снова я чувствую себя почти как дома. Ещё и в комнате теперь пахнет не пряным дымом, а чем-то свежим.       Аля ставит на стол, рядом с Леной, кружку. Оказывается она заварила чай. Лена пододвигает кружку мне:       — Тут посуды мало.       — А что там? Это базилик? Или стевия? — на поверхности напитка плавают тёмные и зелёные полоски нарезанных листочков. — Или всё вместе?       — Не знаю, — она поднимает голову, повышает голос, говорит строже. — Аль, я вообще не знаю, можно ли нам брать.       — Скажешь, что я взяла, — Аля с довольным видом отпивает из кружки.       — Или можешь сказать, что я попросил, — осторожно пробую горячий напиток.       После слабого столовского чая этот кажется терпким и очень сладким, ещё и с каким-то горчащим лекарственным привкусом. Не пойму: нравится мне или нет. Непривычный вкус. Ставлю стакан на стол, двигая ближе к Лене.       Расставляем шашки снова — заходит Алиса. Раскрасневшаяся, с загадочной улыбкой, она распускает растрепавшийся хвост и собирает его заново:       — Уже хозяйничаете?       — Его идея, — Аля, видимо, передумала брать ответственность.       — Да? — берёт у Али кружку. — Крепко заварила.       Возвращается и Семён. Лицо мокрое от воды, с волос аж капает. А щёки всё равно порозовевшие. Неловко улыбается, взгляд отводит.       Да какой к чёрту «массаж головы»?!       Про нарды и про чай думать теперь не могу. И сидеть просто так — тоже сил никаких. И так вот, при них, при всех вдруг целовать Лену будет странно. В столовой, в коридоре проще, потому что там я не думал о чём-то большем. А сейчас…       Поднимаюсь с места, иду к окну. Разворачиваюсь. В коридор, в туалет. Смотрю по углам. Камер нет, но браслет Семёна сдаст меня с потрохами.       Обратно. Алиса с Семёном за доской, Лена на полу, на одной из подушек. Снова в наушниках. Усаживаюсь рядом, спиной к стене, хлопаю себе по бёдрам:       — Пойдём?       Притягиваю её ближе, обняв за талию. Она отдаёт мне один наушник. Сидеть так мучительно и приятно одновременно. Осторожно целую её в шею. Смелею, прижимаюсь губами снова. Руками — от талии вниз, вдоль бёдер. Она зажимается.       — Не нравится? Стесняешься?       Оглядываю комнату. Аля вышла, Алиса сидит к нам спиной, Семён не поднимает взгляда от доски.       — Ну, скажи, что не так?       — У меня не только контрпродуктивизм. Ещё и, — вздыхает с дрожью, тараторит вполголоса, — девиантное влечение. Надо было мне сразу сказать об этом.       — Конечно, надо было. Не знаю, чего ты боялась. У меня же так же. И у Семёна. Блин, да тут он много у кого. Мы же здесь именно для этого. Это всё равно, что в травматологии стесняться того, что у тебя перелом или сотрясение.       — Ну, да… Наверно.       Тепло стискиваю её, потирая за плечи:       — Милая, да всё хорошо. Мы вместе.              Кто-то стучит в дверь. Приходят ещё девушки, некоторые с парнями. Каждый что-то отдаёт Алисе. Батончики, сигареты, ещё какие-то свёртки. Странно, что только мы тут без всего. Не знаю, что Семён выдумывал про какие-то сложности, когда я предлагал погулять нам вместе. У них даже всё сложилось быстрее чем у нас. Да, Алиса сейчас не сидит с ним, они не обнимаются, но, блин, у них же что-то было.       Мы вдвоём с Леной перемещаемся в самый угол комнаты. Я наконец-то её целую. По-настоящему, в губы. Меня не смущает ни то, что тут полно народа, ни то, что она когда-то целовалась с какой-то девушкой.       Нам мешает подсевшая рядом Аля:       — Ты ему сказала?       — Аль, не лезь, а?       — Передумала всё-таки?       — Уйди. Пожалуйста.       — Ну ладно. Как скажешь.              — Что ей нужно? Зачем она вообще лезет?       — Да она… Не важно.       — Важно. Ты прямо вся напряглась, от меня отодвинулась. Ну, не дело так.       Лена молчит. Смотрит на прикуривающую очередную сигарету и сверлящую нас взглядом Алю, подгибает ноги, потирает колени.       — Идём. Сейчас только Алису предупрежу, чтоб не теряла.       В коридоре Лена подносит браслет к информационному экрану, выбирает из категории «недавно просмотрено» результаты поиска по словам «сокращение срока»:       — Вот.

Раздел 12. Регламент заключения ресоциализационных союзов

      Кандидаты разного пола могут заключить ресоциализационный союз (РС) в целях:       — Коррекции нежелательных форм влечения через традиционные модели поведения;       — Оптимизации процесса ресоциализации.       Преимущества РС для кандидатов:       — Гармонизация сроков ресоциализации: синхронизация проводится при заключении союза, далее — дважды в год (в период Зимнего и Летнего пересчётов). Новый срок ресоциализации рассчитывается, как среднее арифметическое от суммы сроков кандидатов, претендующих на заключение РС.       — Сниженный коэффициент при расчёте стоимости совместного проживания.

12-01. Процедура заключения РС

      12-01.1 Подача взаимного акцепта.       12-01.1.1 Обе стороны должны выразить согласие через систему электронного подтверждения.       12-01.1.2 Подтверждение фиксируется в Реестре ресоциализационных инициатив.       12-01.2 Алгоритмическая верификация.       12-01.2.1 Запрос направляется в Блок алгоритмической верификации (БАВ).       12-01.2.2 БАВ анализирует:       — Совместимость этиопаттернов;       — Динамику коррекции;       — Прогнозируемую эффективность союза.       12-01.2.3 БАВ формирует решение: «Одобрено» / «Отклонено».

12-02. Дополнительные коррекционные механизмы при заключении РС

      12-02.1 Обязательные совместные занятия по программе «Традиционные модели взаимодействия».

12-03. Расторжение РС

      12-03.1 Подача взаимного акцепта.       12-03.1.1 Возможна после истечения минимального срока — 180 календарных дней.       12-03.1.2 Обе стороны должны выразить согласие через систему электронного подтверждения.       Дальше не листаю.       — Это что-то вроде свадьбы?       — Ну да. Вроде.       — А где тут про сокращение срока? Ты же не это искала.       — Вот тут, — ведёт пальцем по «среднее арифметическое». — Для меня это сокращение, если с тобой. Но я не уверена. И тебе это совсем не нужно.       — Подожди. Ты так сразу за меня решила. А я ещё и подумать не успел. Может, нужно?       У Лены дрожит нижняя губа:       — Это вообще не моя идея. Я… Я не знаю. Мне страшно. Хочу уйти отсюда.       Обнимаю, укладываю её голову к себе на плечо. От моих неумелых попыток успокоить Лена начинает плакать, выворачивается из моих рук, хочет обратно в квартиру. Там все подумают, что я её довёл, обидел. Аля начнёт шипеть, Алиса выгонит. Тогда и Семёну придётся уйти.       Хватаю Лену за руку:       — Стой, — смотрю ещё раз на уже погасший экран, на Лену. — Я совсем не хочу увеличивать свой срок, но хочу уменьшить твой. Если у этого такая цена, то я согласен. Будем работать, получать единицы за коррекцию этиопаттернов и год сожгём одним махом. Что скажешь?       Набираю ресоциализационный союз в поиске:       — Нам ещё согласовать должны. Так-то, — говорю с улыбкой, но голос предательски дрожит. — А если система решит, что мы несовместимы?        Лена молчит. Я тоже не знаю ответа на свой вопрос. Волнуюсь, вот и говорю глупости невпопад.       Подача взаимного акцепта оказывается не сложнее получения разрешения на пребывание в женском квартале. Мы по очереди подносим браслеты к считывателю, а потом одновременно проводим по дисплеям слева направо.       В коридор вываливается Семён и непонимающе смотрит на нас:       — У тебя тут что за кардио?       «Одобрено» — одновременно высвечивается на наших с Леной браслетах.       Нас поздравляют все, кто пришёл к Алисе. Странное ощущение. Я не знаю почти никого из них, они радуются. Ну, так положено. Наверно. А у меня всё как сквозь вату. Я не сомневаюсь в том, что сделал, просто как-то быстро получилось. Резко. Я о таком не думал. И месяца не пробыл, а тут сразу плюс год.       Сидим за столом, кто-то притащил кучу разных батончиков. Они оказывается не только сладкие бывают. Только после вяжущего язык чая я не очень чувствую вкус. Просто что-то плотное, солёное.       Запить. Трава, плавающая в чае, горчит, налипая на язык. Всё в пряном дыму.       Сквозь гогот, разговоры слышу разное: кто-то не знал про ресоциализационный союз, кто-то знал, но никогда бы не согласился, какая-то пара даже ругается из-за этого. У девушки срок меньше. Она посылает своего парня «в жопу со своим уравниловом».       Семён пихает меня в бок:       — Я вам комнату намутил, идите, пока Алиса не передумала.       Оказываемся вдвоём в небольшой спальне. Тут только встроенный шкаф, односпальная кровать, накрытая кое-как свисающим на пол покрывалом. Небольшое, узкое окно приоткрыто, то явно ощущается, что здесь много потели и точно выдышали половину воздуха.       Лена сразу садится на край кровати:       — У меня ни разу не было.       — Ну… У меня было. Но не всё.       — Это как?       Не хочу отвечать и пояснять сказанную неловкую глупость. Подхожу, склоняюсь к ней, целую, уже глубже, чем до этого. И так жарко, как, наверно, никогда в жизни. Она отклоняет голову назад — придерживаю рукой за затылок. Вталкиваюсь языком между чуть приоткрытых губ, одновременно укладывая Лену на спину.       Туман в голове развеивается. Она же теперь моя жена. Моя. Вся-вся, до последней веснушки на переносице. Такая сладкая, такая милая, скромная, нежная.       Часто-часто прохожусь губами по её шее, за ухом. В той комнате слишком навязчиво пахло дымом, чаем, всем подряд, а сейчас я, находясь так же близко, чувствую манящий запах её кожи. Он не похож ни на что другое и кружит мне голову до умопомрачения.       Со звонкими щелчками клёпок расстёгиваю верхнюю часть её комбинезона. Там светло-серая футболка, из-под которой просвечивает очертание корсета. Замираю, как будто получаю пощёчину. Я на какое-то мгновение забыл о его существовании. Подлезаю под тонкую хлопковую ткань. Под ладонью, пальцами гладкий полимер. Он хорошо передаёт все изгибы, упругую мягкость, даже тепло её кожи, но он всё равно напоминает о том, где мы.       Она смотрит на меня, сжав губы в нитку. Кажется, слегка дрожит. Прижимаюсь к ней всем телом, губами к щеке, к ушку:       — Всё хорошо, милая. Под него не полезу. Буду осторожен. У меня такой же.       Помогаю Лене раздеться до нижнего белья. Раздеваюсь сам, тоже остаюсь в трусах и своём корсете. Пока делаю это Лена сидит пристально смотрит мне ниже пояса. Первая мысль — прикрыться. Из-за эрекции. Но это просто от того, что это уже давно вошло в привычку.       — Ни разу не видела?       — В школе, на биологии. В разрезе… На картинке.       — Да, да. Понял…       Предложение «потрогать» застревает в горле, даже в голове оно звучит глупо. Просто беру её руку и направляю к себе. Делаю поглаживающие движения, накрыв её своей ладонью.       Лена уводит взгляд:       — Нам обязательно? Да?       — Ну… Это традиционная форма близости. И я хочу этого. С тобой. Я тоже волнуюсь… Честно: до этого я только целовался, ну и так… Трогал. Блин. Неужели тебе не хочется? Алиса, вот довольная вышла. Не знаю, что там Семён делал… Но я тоже могу постараться, — уже жалею, что сознался в неопытности. Нервничаю, несу полный бред. — Да в конце концов, как нам ещё со своими этиопаттернами работать? Нас так никогда не отпустят.       — А если я забеременею?       — Давай ну… Блин, я не знаю, — я такой дурак, не подумал об этом совсем. В этом совсем стыдно сознаваться. Хотя она и так уже всё поняла.       От неловкости, стыда встаю на колени, трусь щекой о её бедро, целую коротко касаясь губами:       — Прости. Прости. Давай, тогда не сейчас, я всё устрою… Может, и ты у Алисы узнаешь… Она же…       — Да не спит она ни с кем. По крайней мере, не рассказывает об этом.       — Я о том, что она тут долго. Ну, знает всё как и чё. Блин, ну, ты поняла, — заглядываю ей в глаза, снизу вверх. Чувствую себя таким жалким.       Поднимаюсь, смотрю в строну двери с чувством вселенского облома. Останавливаю Лену:       — Ну, целоваться же можно? — закусываю губы, глядя ей в глаза, мягко улыбаюсь, поправляя выбившуюся прядку за её ушко. — Раз мы тут, вдвоём.       — Да. Можно… Раз вдвоём.       Укладываемся обратно на кровать, рядом. Целую нежно, неторопливо настолько, насколько хватает выдержки. Поглаживаю её вдоль тела. Жадно стискиваю ягодицу, поднимаюсь вверх но плавному изгибу талии. Задерживаюсь на груди, даже через корсет чувствую, как затвердели её соски. Глажу их пальцами — Лена рвано выдыхает мне в губы. Повторяю ещё, ей это вроде нравится. Веду рукой вниз, по вздрагивающему от щекотки животику, забираюсь в трусики. Лена замирает, зажимается. Я останавливаюсь, но не убираю руку. Ей нужно привыкнуть. Просто не буду так спешить.       — Меня тоже можно трогать. Я вот не против если ты меня разденешь совсем.       К нам стучатся. Лена цепенеет, сильно стискивая мою руку бёдрами.       — Вы чё там, уснули? — по голосу не понимаю, кто это.       — Слышь, свали, заебал! — отвечаю резко, но нам эти стуки только мешают.       — Пойдём, может? — Лена отстраняется, вытирая губы, тыльной стороной руки.       — Напрягают, да?       — Да. Напрягают.       Одеваюсь с давящим чувством облома и мокрым пятном на трусах. Мне тоже не нравится, что там шум за стенкой и кто-то явно ждёт своей очереди.       Лена поднимает с пола маленький листочек бумаги, крутит его в руках:       — У тебя выпало? — смотрю из её рук.

Мы выбрали вдох без корсета, а не

вечность в клетке.

      — Нет. Не моё. И почерк не мой. Что за бред вообще?! Откуда это взялось?!       Настойчивый стук заставляет выйти. За дверью какой-то парень. Так и хочется ему по тупой голове вот так же настучать. Но тут Лена. Прохожу мимо, уводя её за собой.       Подсаживаемся к Семёну.       — Лен, записка у тебя?       Она смотрит по карманам:       — Выронила, наверно. Там. В комнате.       — Тём, ты сейчас о чём?       — Блин, кому-то из нас по ходу подсунули сегодня в толпе. Листочек, маленький. Там от руки, — говорю Семёну на ухо. — «Мы выбрали вдох без корсета, а не вечность в клетке».       — И чё?       — Ну, это нормально, не? Они совсем сдурели такое писать?!       Семён понижает голос:       — Они выпилились на площади. Чё ты от ёбнутых хочешь? — заглядывает мне за плечо, кивает на Лену и вопросительно приподнимает брови.       Увожу взгляд, неопределённо пожимая плечами. Произношу одними губами «потом».

***

      Провожаем Лену и Алю вместе с Семёном до их корпуса и идём к своему.       — Вы с ней чё всё это время записки сидели читали?       — Нет, — запрокидываю голову, тру виски. — А магазин ещё работает? И презервативы сколько стоят?       — Тебе нафига? Мы ж стерильные.       — Да я знаю, что не болеем… Или… В смысле?!       — Нам после вживления датчиков перевязывают, алё. Вспоминай, блин, мы ж все одно подписывали. Отличник, ёпт.       — Подписывали?       Вспоминаю то, как это делал я. Читал по диагонали, уже после отца. Он, наверно, это тоже как-то пропустил. Не мог же о таком не сказать. Следом вспоминаю и те болезненные ощущения в карантине. Теперь понятно, что это было.       — А это же потом можно вернуть? Назад всё.       — Конечно. Медицина тут на уровне. Как завязали, так и развяжут.       — Блин… Да?       — В справочник залезь и почитай, если мне не веришь.       — Так всё просто? Да… Действительно. А то мало ли что произойдёт… — смотрю по сторонам, под ноги, из груди вырывается тяжёлый вздох. — Получается, стерильный. И Лена зря переживала. Вся зажалась… Я, конечно, сказал, что сам пока не хочу. Детей. Да и не до этого нам тут. Ну… Блин.       — Да ты и так сегодня больше чем надо успел.       — А ты? Вы же вообще не общались. И тут вдруг она тебя сама…       — Забей. Она так цепляет, чтоб потом её спонсировали. Кто единиц за квартиру накинет, кто ништяков припрёт. Вперёд ничего не берёт. Всё, вроде, добровольно, бескорыстно, но сам понимаешь. Хотя… — Семён потягивается, закидывает руки за голову с самодовольной улыбкой. — Мне вот сказала, что ждёт снова. А я ничего, кроме пачки сижек, не потратил.       — Типа ей понравилось, да? А что делал?       — Тебе методичку, что ль, написать? Или сразу видеокурс?       — Да ну не издевайся. Я правда не знаю, что не так. До этого со мной такого не было. А я ещё и на год плюсом встрял. Нет, если всё хорошо будет, то не так страшно. Нам и скидку на съём квартиры дадут.       — Ну, видишь. Плюсы тоже есть.       — М-да. Осталось начать работать. А я ещё никак экзамен не сдам.              Вспоминаю, что нас звал Митяй.       — Думаешь, ещё не спят? — странно такое спрашивать, когда на улице как будто день.       — Сегодня? Сомневаюсь.       — Дойдём?       — А ты у жены отпросился?       — Сём, не смешно! Там такого ничего не было, в правилах. Живём как жили. Ресоциализируемся… Да и мы просто глянем, что и как. Вот почему у нас никакой комнаты отдыха?       — Организуешь — будет.       — Вот и пошли, посмотрим.

***

      У входа целая толкучка курящих в полукруге кандидатов. Семён смотрит на них и, кажется, кого-то узнаёт, но мы идём мимо, сразу в корпус.       «Комната отдыха» находится на первом этаже. Окон нет, половина ламп, кажется, намерено не включена. Тут лучше ощущается, что на улице почти ночь. «Мебель» собрана из того, что есть и в нашем корпусе: запасные матрасы из капсул и одеяла здесь вместо диванов, лавки, как дополнительные сидячие места, одна из дверей и тумба выполняют роль стола. На нём заброшенные нарды, шашки, бумажки от батончиков, а ещё кружки, видимо, позаимствованные из столовой. Душно, в нос бьёт неприятно-кислый запах, кроме пота и вездесущего металла пахнет чем-то ещё.       Вижу Митяя, сидящего вполуразвалочку на матрасе рядом ещё с парой кандидатов.       — О-о! Добрались, пацаны, — он встаёт, слегка покачиваясь. — Еба, Сев, а это точно компот?       Все вокруг смеются, даже Семёну весело. А мне странно. У Митяя, кажется, нарушилась координация движений, но это его не сильно беспокоит. Он с улыбкой жмёт мне руку, наваливается обдавая жаром тела и тем терпким запахом, по-дружески хлопает по плечу:       — Ой… Ёмаё. Сорян-сорян. Нормально всё? — смотрит на Семёна. — Ничё если так?       — Не увлекайся. Он так-то женат.       — ЧЁ? ОН?!       Снова меня окатывает волной поздравлений, отчасти похожих на подколы. Это вызывает ещё более смешанные чувства. Растёт внутренняя неуверенность в себе, в этом решении. Ни я, ни Семён не говорим о том, что мой срок увеличился. Благодарен, что он держит это в тайне, понимая меня без слов. И без этого мой новый статус тут считается не самым выгодным. Да, девушек мало, многие хотят интимной близости, но делить единицы да и штрафы поровну тут, кажется, не готов никто. Купить иногда что-то, как-то по-другому привлечь к себе внимание — запросто. Но официальных отношений все сторонятся.       Кто-то из парней всовывает мне в руки кружку сопроводив фразочкой «не грусти, а то хуй не будет расти». Перед тем как пить нюхаю. Если это всё-таки компот, то он сильно просрочен. Запах похож на квас, но гораздо резче, до мурашек по телу. И отдаёт он не сухофруктами, а вяленными бананами.       — Это алкоголь, да?       — Пфт, да какой там «алкоголь»? — тот парень садится рядом и звякает своей кружкой о ту, что держу я.       — Да тут явно что-то перебродило, а значит сахара под действием ферментов, выделяемых дрожжами преобразовались в этиловый спирт и углекислый газ. Содержание этанола может доходить до пятнадцати процентов. А вы это пьёте.       — Ага «пятнадцать». Три, ну, пять. От силы.       — Всё равно. Это спирт, алкоголь, — поднимаю взгляд на Семёна. — Его же тут нельзя, потому что это вредит здоровью. А здоровье — главная ценность.       — Сам решай, — Семён жмёт плечами. — Ты сегодня и так дал маху, меня не спрашивал.       Смотрю вокруг — все пьют, не особо беспокоясь за возможные штрафы. Расслабленные, громко смеются. Неужели им от этого настолько хорошо, что они пренебрегают вредом? Прокручиваю в голове эффекты от алкоголя, о которых знаю из школьной программы.

Приводит к заторможенности, создаёт ложное чувство удовольствия и эйфории, вызывает нарушение координации, спутанность сознания, потерю памяти.

      Опускаю взгляд в кружку, легонько взбалтываю мутную коричневатую жижу.       Спирт естественным образом вырабатывается и в организме. В небольших дозах, но всё же. А у меня пока и штрафы не начисляются. Только у Семёна. Он не переживает, значит, они не такие большие, значит и вред не сильный. Тот парень же говорит, что процент алкоголя низкий…       Замечаю, что Семён тоже прикладывается к кружке.       Нам же сегодня начислили стабилизационные единицы. Поэтому? Для этого?       Снова смотрю в кружку.       Если бы это было категорически запрещено, то они бы не смогли бы это приготовить или где-то купить. Система бы не допустила. Я просто пробую, как это подействует.       Резко выдыхаю, пью залпом, как пил бы противное лекарство. Морщусь от кислотности плохо перебиваемой липкой сладостью с привкусом вяленых бананов, потом и от гнилостного крупинчатого осадка, попавшего на язык. Мурашки проносятся по спине, по рукам. Ужасно. Отвратительно.       Рядом садится Митяй. В его руках устройство. Плеер, как у Алисы, в одном ухе наушник.       — Что слушаешь? — давлю отрыжку, прикрывая рот кулаком, встряхиваю головой.       — Вон, пацаны притащили, сказали «редкое», «восстановленное», «не синтетика». Надо Рустику вернуть. Пусть сам этим травится. Слишком это, — отвечает, а сам кивает будто в такт и смотрит куда-то в пустоту.       — Да, слушал сегодня что-то. Не понравилось. Музыка нестройная. Голоса смазанные, слов нет.       — У меня со словами. Рэп же, вся суть в них, — внимательно смотрит фокусируя взгляд на мне. — Уй, тебе не надо, загонишься ещё сильнее, тут грузняк сплошной.       — А я и не загоняюсь, как ты говоришь. Наоборот: у меня всё хорошо. Будет только лучше. И это же просто музыка, — беру болтающийся на проводе наушник.       Музыки как таковой не слышу. Больше щелчки, хлопки, задающие ритм, и слова, которые то и дело прерываются бульканьем искажённых голосов:

[…] чья правда здесь права, и никому не узнать, какая ложь здесь врет. На уров[…]да здесь у кого-то голова […] наоборот. Тебе не понять смысл изгрызанных рук, когда зубы служат лишь, для того, чтобы есть. Поверь мне, […] но от нашей любви осталась только месть. И если в небе вдруг зажжется молчаливая звезда, светом оголяя твою смятую постель. Ты целуя пустоту с перебитым крылом, бросишься ко мне, но увидишь лишь тень!

Ты, целуя пустоту […] ко мне, но увидишь лишь тень-тень-тень.

      На последних строках дёргаю за провод, резко извлекая наушник:       — Это кто-то здесь записал?       — Пхах, ага. В студии, тут за углом. Да старое чё-то, даже по битам понятно.       — Да?..       — Ты чё? Перепил уже? — надо мной нависает Семён. — Встань-ка?       Поднимаюсь. Не без труда. Но меня не качает. Просто телу тепло и немного ватно. Как от препаратов. Даже слабее.       — Всё нормально, — плавно развожу руки в стороны.       — Ну ладно. Не уходи никуда, с пацанами перекурю и к нам в корпус.       Сажусь обратно, к Митяю, нечаяно немного завалившись на него, звякаю о чью-то кружку ногой. В ней остатки того «компота». Выпиваю, не до конца понимая зачем. То ли ещё раз убедиться в том, какая эта жижа отвратительная, то ли в попытке получить тот эффект веселья лёгкости, что и у других.       Напиток всё такой же неприятный и лёгкости я не чувствую.       — Митяй, нам Семён тогда не дал договорить. Про нападения.       — Он прав так-то. Про чернуху тут и правда не стоит. И так не весело. Да и, кажется, всех их сегодня ликвидировали. Ну, или они сами. Я видел, как один снял корсет. Это страшнее, чем в ролике. Он звал маму… — Митяй прикрывает рот кулаком, с дрожью зажмуривается, втягивая носом воздух. — Блять, вот чё напомнил, а?.. Сиги есть?       — Не курю. У Семёна давай спросим.       Семён просил не уходить, но мы идём на улицу. Он же там, да и тут два шага.       Выходим на крыльцо. Видим, что какой-то тип смазано бьёт Семёна, метясь в челюсть. Семён отшатывается, ловя равновесие, и тут же пинает этого типа в живот, заставляя того с хрипом согнутся. Митяй сбегает вниз по ступеням:       — Эу! Разошлись!       — Да всё уже, — Семён отшагивает назад, осторожно трогает челюсть. — Тём, пошли. А то тут люди бухать нормально не умеют. Сразу в скотов превращаются.              «Не хочу об этом», — всё, что я получаю вместо пояснений.