Тень, что не отпустит тебя

      Ещё одно доказательство того, что Аля невыносимая: с Митяем разговор у них так и не склеился. С Митяем!       — Её надо с малахольным свести. И обоих в трухлянки отселить, чтоб там они по зиме окочурились.       — Трухлянки?       — Старые корпуса.       — В них нет отопления?       — Да там и не живёт никто. Я сам не видал, но говорят, что первых кандидатов в них селили, а потом вокруг уже нормальные начали строить, а тот квартал совсем законопатили. Или не совсем, раз кто-то туда лазил.       — Я с крыши чего-то похожего не видел. Все дома как один.       — Пойдем, слазием. Покажу.       Это звучит как глоток воздуха в невыносимую духоту. Я же теперь могу ходить куда угодно!       Забираемся на крышу корпуса, где живёт Митяй. Здесь «зона отдыха» поскромнее, чем на первом: лавки и банка с окурками.       — Вы не боитесь, что в корпусе лавок не останется?       — Так ну… Хрен знает. Нам, вроде, хватает.       Не сразу, но Митяй находит и показывает мне небольшой прогал в ровном строе корпусов:       — Вот там, короче. Говорят, что домов двадцать, но все развалены так, что даже рядом ходить опасно.       — Веришь, что реально там они есть?       — Я и в ту банду всерьёз не верил. А они взяли и повылезали. У нас с корпуса пацанёнка вчера из-за них в медблок упекли.       — Откуда знаешь?       — Так мы с Севкой шугнули этих пидорасов.       — Сева? Это который у тебя куратором был?       — Ну да, а чё?       — Да так. Не думал, что вы ещё общаетесь.       — Заходит иногда. Вот как раз пересеклись, курили, ну и слышим, что пиздят кого-то. И, прикинь, мы сдуру влетели, а потом только чухнули, что нас самих почикать могли. Их там пятеро или шестеро было. Все по съёбам, Санька как есть кинули, только генератор упёрли. Короче, херово быть бандой, когда ссышься всех подряд, а кругом одна голь перекатная.       — Его сильно побили?       — Ваще в мясо. Ещё и обоссали. Ладно хоть на башку не нагадили.       — Жесть… За девчонок совсем страшно, если так вдруг где-то в наших кварталах зажмут.       — Ну, Аля в безопасности. Они ей второй генератор подарят, лишь бы она их не тронула, — последнее Митяй договаривает еле сдерживаясь от смеха, а после раскатисто и очень заразительно гогочет над своей же шуткой. — Эх, блин, смех смехом, а ты свою береги. Не цапайтесь сильно. А то у вас, я прям вижу, страсти кипят только так.       — Мда… Кипят… Не знаю даже с кем посоветоваться, — топчусь на месте, катаю камешек подошвой по бетону. — Когда до НКТР встречался с девушкой, таких проблем не было. Ругались, но редко и ни разу из-за того, что она была с кем-то кроме меня.       — Чё? Ленка с кем-то налево гуляет? Чел, это пиздец. Бля, ну не знаю, можем ему навтыкать, если надо.       — Навтыкать? Але?       — А она чё? Бля… Ты серьёзно? Хе, — прикрывает рот рукой, пряча ухмылку. — Не, ты прямо их спалил? А то я знаю девчонки могут просто, чисто по приколу.       — Какое «по приколу», если у них обеих девиантное влечение, а нам за это штрафы приходят?!       — А… Так они же ерундовые и ваще хрен пойми за что? Я так понял, глючит систему и прилетает, как на сдачу.       — Ты про себя?       — Нет, блин, про дядю Васю! — Митяй тушуется, хмуря брови. — Типа реально они за чё-то по делу? Да не, хуйня всё. У меня ничё такого ваще ни разу не мелькало, — отмахивается, встряхивает головой, будто на него налетел рой мошкары.       — Система объективно считывает проявления этиопаттернов.       — Хер проссышь чё она там считывает. Ни времени, ни причин, нихера ничё не пишут. Сиди, разбирайся, где и когда ты чё-то «не такое» сделал… Севке только не ляпни.       — Не буду. Да и ты не переживай: если штраф небольшой, то значит, всё под контролем. У Лены не так. Уже минус восемь. И она говорит, не знает за что.       — И я не знаю. У меня, конечно, не столько. Один с копейками за три дня, — Митяй почёсывает затылок, задумчиво глядя по сторонам. — Ты скажи ей как-то построже, чтоб не баловались там. Она ж тоже соображать должна, что у вас союз этот официальный. Штамп, печать, все дела. Пусть голову включает, а то ты-то пацан нормальный, с головой. Даже не пьёшь, не куришь. Про будущее пусть думает, а не фигнёй страдает.       — Ну да. Согласен, — подписываюсь под каждым словом Митяя. Но это я всё понимаю. А Лена? Неужели она не осознаёт, что просто не выйдет отсюда, если продолжит теми же темпами?       С крыши не хочется уходить. Не хочется в корпус, в капсулу. Солнце обманчиво висит над горизонтом, а я до последнего прыгаю взглядом по соседним крышам, будто в надежде увидеть где-то там фигуру в капюшоне. Невероятно глупо и наивно, но появление кого-то из этой банды словно было бы поводом не идти на ужин, в корпус, оттянуть ещё хоть немного времени до отбоя и до следующего утра.       Спускаться и брести в столовую всё равно приходится.       Забегаю почти под закрытие: за столами полно свободных мест. Новенький сидит, ковыряется в порции перловки с гуляшом, а его куратор, кажется, сейчас уснёт, глядя на это тоскливое зрелище. При виде меня он оживляется:       — О, привет.       — Ага. Привет.       Он привстаёт, кивает, игнорируя мою протянутую руку:       — Вроде, не знакомились. Саня. Ты же с нашего корпуса, с пятьдесят третьей секции, да? — ага, из той же секции, что и Валера, который, видимо, тебя и научил, что здороваться со мной за руку — «зашквар».       — Да.       — Проводи его, а? А да, это… Макс, — щёлкает пальцами у лица витающего где-то в своих мыслях кандидата, — знакомься… э-э… Как там тебя?       — Артём.       — Во! Макс, запоминай: Ар-тём. Тёмыч, ты всё равно только пришёл, а мне прям позарез бежать надо. Допинай его до капсулы?       — А тебе разве за него не платят?       — Блин, — Саня закатывает глаза, — ещё один счетовод хренов… Там у него всё застелено. Ничего делать не надо. И не жди его тут. Как сам поешь, так и идите. Лады?       — Нет.       — Бля… — смотрит в сторону двери, на Макса, на меня, лезет в карман. — Сиг у меня нет, но вот, короче, — кладёт на стол пачку вяленых бананов. — Они сытные, ну или обменяешь, на что тебе там надо. Не, одной мало. Вот две держи. Выручи. Ну, очень надо. Он смирный, его просто до капсулы дотолкать. Дальше он сам.       Думаю уже забрать бананы, но останавливаюсь, накрыв пачки рукой:       — Ещё кое-что: найдите себе другое место. Ты моё занял.       — Да я б рад у себя, но положено с соседями его…       — А ещё тебе положено его сопровождать с утра до вечера, но тут ты как-то сам с собой сторговался?       Санёк ещё раз смотрит в сторону двери и всё-таки соглашается. Думаю, что мы скрепим нашу договорённость рукопожатием, но Саня вместо этого с заметным услилием отцепляет от своей руки руку Макса и быстро перецепляет её на мою. Макс с ужасом смотрит на Санька.       — Макс, Артём — твой друг. Он тебя отведёт домой. Держи его крепче. Тёма, благодарствую. Это место — твоё навеки, — подскакивает и уносится из столовой.       Макс вцепляется в меня до побеления костяшек, таращась в сторону двери. Отпускать после того, что только что провернул с ним Санёк, не собирается: на просьбу мотает головой, а получив ложкой по пальцам, только пихает меня ногой под столом, но руку не разжимает. Смотримся мы максимально нелепо. Приходится пересесть так же, как сидели они, спрятав руки под стол.       Левой есть неудобно. А Макс правой еле шевелит, через раз подвисает. Хорошо хоть мимо рта не проносит.       — Ешь быстрее. Я ждать не буду.       Приказной тон работает, но не сильно. Все мы тормозим выходя из карантина. Вокруг всего слишком много и мозг с большим трудом переваривает новую обстановку. Впитываешь как губка, но внешние реакции заторможены. Макс вышел только сегодня, а Санёк взял и спихнул его на меня!       Идём из столовой, так же, за руку. И по нашему виду не сразу понятно, кто кого ведёт. Макс — долговязый, на полголовы выше меня. Вроде, и отощавший с карантина — комбинезон на нём болтается как на палке — но его хрен пересилишь.       С каждым шагом он раздражает всё больше. Медлительный, ладонь потная, жаркая, идёт близко, в притирку, постоянно задевая то ногой, то плечом. И как же бесит, что Санёк раскрутил меня на это за дурацкие бананы. Хренов куратор. Вот так хочется его наказать: оставить Макса где-нибудь, сделав вид, что мы не поладили и он сбежал. Может же он так сделать? Да запросто! Поймают его, напиздят и будет Саньку развлечение в виде особого контроля с реагированием датчиков на каждый чих. Только Макс меня сдаст. Он же только выглядит, как отсталый.       Перед корпусом у Макса ступор. Не хочет заходить:       — Домой? — пугливо озирается по сторонам.       Кажется, я переоценил его интелектуальные способности.       — Ты теперь здесь живёшь. Вспоминай: ты в НКТР для ресоциализации.       Он продолжает крутить головой, шарахаясь от входа в корпус. Не знаю, что они делали весь день с Саньком, но мне надо побыстрее возвращать его в реальность.       Прикладываю его руку к нему на затылок. Он неуверенно ощупывает датчик, морщится, шипя сквозь зубы. Поджав губы, начинает всхлипывать, снова сильно сжимает мою руку:       — Думал, что сон.       — Не сон. Тебе дали шанс на исправление. Ты в лучшем из мест, где ты только мог оказаться. Вспоминай: ресоциализация — путь к успешному будущему.       Макс кивает: сначала больше по инерции, хлюпая носом, но в его расфокусированном взгляде вдруг вспыхивает искра осознания и он несмело улыбается:       — Да. Точно. Вспомнил.              Несмотря на то, что Макс частично пришёл в себя, в корпусе проблемы с ним только множатся. Он может себя обслуживать, помнит, какие препараты и в каком количестве нужно принять, но тормозит на каждом шагу, всего боится во всём неуверен. Ходит за мной хвостом, то и дело, хватая за руку.       Пацанам, в целом, безразлично происходящее, но на наших с Максом торгах о том, что я иду мыться отдельно, и он за мной не ходит, сдают нервы у Валерки. Мне эта возня тоже не нравится, но Валера считает, что я не просто получаю от этого удовольствие, но и готов «пососать писюн» Максу после посещения туалета.       — Рот свой закрой! — не выдерживаю, гаркаю на всю секцию.       — Чё-чё-чё я тут слышу? — криво ухмыляется, буравя меня взглядом. — Ты давно не опиздюливался?       — Своими делами займись — ко мне не лезь!       — Ебать, как страшно, — медленно сближается со мной, разя запахом кислого пота и металла, пропитавшим его насквозь.       Оказавшись достаточно близко, он с самодовольным оскалом харкает мне в лицо. Налетаю, выставив плечо, и отпихиваю его со всей дури, собираясь выбежать из секции, пока они меня не прижали втроём. Но путь мне преграждает Марат и вталкивает обратно. Запнувшись о чью-то ногу, падаю на пол и сразу получаю пинок по рёбрам. Загибаюсь, закрыв голову руками и подобрав ноги. От удара по колену летят искры из глаз.       Не сразу понимаю, что они на кого-то переключились. Пользуясь возможностью, ретируюсь, держась за стену, и ужасом понимаю, что на Валеру накинулся полувменяемый и в край озверевший Макс. Он уже повалил Валерку на пол и остервенело душит, захватив со спины и абсолютно игнорируя попытки Марата с Егором отбить ему почки и свернуть шею.       Подрываюсь, совсем не чувствуя боли, с ором «Макс, блять, отпусти» сбиваю с ног Марата. Егора оттаскивает вернувшийся из душевой Никита.

***

      Идём в медблок втроём, вместе с Саньком. Кажется, встряска на Макса повлияла примерно так же, как и на меня тогда. Мы с Некитом еле оттащили его и держали, пока не примчался запыхавшийся Санёк. Ну и Макс разговорился. В основном матом, но зато мне не пришлось объясняться за него.              С Саней впихиваем отпирающегося Макса в один из боксов, я захожу в соседний.       Меня отпускают сразу после проверки датчиков. Выдают обезболивающее и рекомендации по обработке гематом.       От всего этого есть и плюс: засыпаю быстро и сплю чертовски крепко.

***

      Меня будит серия уведомлений.

[441-А: -0,4— проявление девиантного влечения]

[441-А: -1,8 — эпизодическое проявление агрессии]

[428-Е: -3 — проявление девиантного влечения]

      Лен, вот даже я не такой проблемный, как ты…

***

      Лязгают защёлки на боксе, вынимаю внутренний контейнер, ссыпаю ОБР в поддон, выравниваю горку в одно плавное движение.

«Результат одобрен. Просьба кандидату 441-А перейти к следующему этапу».

      Наконец-то.       Мне казалось, что я буду прыгать и орать от счастья. Но я лишь коротко улыбаюсь, взглянув на табло, и молча иду к следующему ряду столов. Чуть кружится голова, по телу расползается приятное тепло, тягучее и вязкое, как сироп.       Неужели вот так ощущается момент, когда ты искренне проникаешься? Теперь я чувствую, что НКТР справедлив. Знал я это и раньше. Но сейчас меня, внутренне ослабленного, лишённого опоры, что-то подхватило. Надёжное, крепкое, устойчивое… Как та рука, что держит тебя, не давая уйти под воду, пока ты делаешь первые попытки плыть.       Я наконец-то понял, зачем я здесь.       За две недели после включения датчиков я успел отчаяться. Несмотря на то, что мы с Леной начали работать, наш общий баланс постоянно стремится к отрицательному. Мой вклад в этот минус совсем ничтожен: десять и шесть десятых единиц.       С «эпизодическими проявлениями агрессии» проблема решилась просто: у меня и Валеры так идеально сошлись графики, что мы почти перестали пересекаться. Без него Марату с Егором на меня наплевать, да и он сам, перешёл со слов на очень суровые взгляды. Штрафов он получил явно больше чем я. Так что вряд ли в ближайшее время меня ожидает что-то кроме игры в гляделки.       Остальные штрафы я нахватал из-за Макса. Его выпустили через три дня: повезло, отделался ушибами, без сотрясения. Ещё два он ходил как пришибленный, понемногу восстанавливая адекватную речь и реакции. А тут снова жара, у меня слетает расписание практических занятий, и я почти полдня сижу в корпусе из-за того, что не успеваю перезаписаться.       Мы общаемся в тот день как обычно до тех пор, пока Макс не зажимает меня в душевой. Я не ожидал этого, хотя бы потому, что девиантное влечение у него не на первом месте.       Отпихнуть его от себя было сложно даже не в двойне, а втройне. Его напористость сложилась с ощущением близости девиантно-привлекающего тела и до головокружения вожделенными, ненасытными прикосновениями. В тот момент мне стало отвратительно за себя: у меня есть красивая жена, моя милая, а я задумываюсь отпихнуть ли Макса или дать ему пооблапывать себя ещё чуть-чуть.       К счастью, Санёк застал нас уже порознь. И Макс, уже после, извинился, объяснив своё поведение побочным действием принимаемых препаратов. Дозировку, как я понял, скорректировали, больше Макс так не делал. Но образы произошедшего ещё какое-то время давали о себе знать и отражались на моём балансе.       У Лены, как бы я ни просил, не получается скорректироваться. У неё на любые мои предложения есть отговорки. Прошу не общаться — они не могут, работают вместе. Прошу переехать — в других корпусах творится жесть и похуже, чем у них с Алей, Лене страшно. После каждого разговора она плачет, говорит, что старается, делает всё для ресоциализации. А утром снова штраф. Сегодня вообще антирекорд: минус семнадцать.       Я и без прямых признаний понимаю, что Лену влечёт к Але. Мы продолжали ругаться только потому, что она сама не пресекала общение.       Но очевидно: Лена без меня справлялась бы с девиантным влечением гораздо хуже. Ей нужна моя помощь, для выравнивания баланса. НКТР это видит и начинает подстраиваться: я сдаю за раз не только первый этап, но и второй. Безмерно благодарен Семёну, что он до последнего настраивал меня не бросать. Теперь я уверен, что и остальные этапы дадутся мне в нужный момент.       На курсе Традиционные модели взаимодействия говорят о том же:

Мозаика отношений складывается по плиточке из трудолюбия, терпения и взаимной поддержки. Этот процесс трудоёмок, требует времени, упорства, полной отдачи, жертвенности.

      Мне нужно перестать распыляться на ссоры, перестать вести бессмысленные разговоры с Алей. С её ресоциализацией разберётся НКТР. Я здесь, чтобы помочь Лене.

***

      Ещё утром, видя тяжёлый экзо, везущий за собой бронированные короба на транспортных платформах, я понял, что в магазин доставили товары. Теперь глаза разбегаются от ассортимента. И цены снизились. Блок сигарет сейчас покупать даже выгоднее, чем девять пачек по отдельности. Я смогу отдать долг Семёну и купить Лене её любимые клубничные батончики.       Распихав покупки по свободным карманам, иду к Алисе домой. После ужина все трое обычно там.       Мне открывает Аля:       — Ле-ен!       — Впусти. Я комнату снять хочу.       — Алису жди. Пусть она решает.       — Зайти дай.       — Ле-ен, да вынь ты из ушей!!! Да-а, к тебе.       Внутрь меня так и не пускают. Лена выходит ко мне. Целую её без стеснения, со всем жаром и желанием, стараясь отвлечь от того, как Аля в истерике хлопает дверью.       — Блин, — Лена отстраняется поджав губы, — колючий.       — Извини, спешил, чтоб в магазин успеть. Тебе взял…       Хлопает дверь на этаж — влетает какой-то запыхавшийся парень. Лену он знает — здоровается с ней по имени. Она кивает и пропускает его к двери. Парень быстро стучит, нервно топчется на месте, пока ему не отрывает Аля.       — Ещё, блин, дольше не могла?!       — Да не ори, заходи.       Мы снова остаёмся вдвоём.       — Это к Але? — прямо какое-то облегчение.       — Нет.       — Как? А… Понял. К Алисе. Она с Семёном там?       Молчит.       — Ладно, не важно. Мне всё равно, кто там у неё, если это не Семён. Так бы долг ему сразу отдал. А вообще я к тебе с хорошими новостями: два этапа обработки сдал.       — Здорово, — неуверенно улыбается, продолжая излучать напряжение всем своим видом.       — Блин, да обними, что ль, меня? Ты что не рада?       — Рада… — смотрит в пол, сжимая кулаки. — Я… Я думала, что ты снова ругаться будешь.       «Снова». Как будто я только за этим к ней приходил.       — Милая, — обнимаю её сам, раз ей сложно, нежно, раз за разом прижимаюсь губами к волосам, — мне безразличны Алины попытки нас рассорить. Главное, что мы с тобой хотим ресоциализироваться вместе. Может, на это уйдёт больше времени, чем мы думали, но я готов и к этому. Тем более за коррекцию нам, пусть и не много, но начисляют, — спускаю руки ниже по её спинке, тискаю за попу.       — Сегодня я не могу, — сжимает бёдра, поднимает голову, пронзительно заглядывая мне в глаза.       — Понял. Бери генератор и пойдём провожу. Что тебе здесь с ними делать?       Медленно прогуливаемся, держась за руки и прощаемся у входа в корпус аж до прихода Али.       — Ц… Лен, идём.       — Лен, останься, — улыбаюсь ещё шире, видя, как от этого корёжит Алю.       — Убираться одна будешь.       — Я могу помочь. Хочешь?       — Не надо. Мало ли там девочки ещё переодеваются. Пойду.       — Как скажешь, — целую ещё раз, на прощание, её припухшие, раскрасневшиеся губы.       Так мучительно, что мы сегодня не можем продолжить. От желания горит всё тело, но приходится отпустить Лену, а пар спускать на турниках.

***

      На нашем этаже сильнее чем обычно пахнет продуктами обработки ОБР. К этому запаху я привык, но сейчас он ещё отвратительнее, чем при превышении ПДК. Ржаво-рыбный, сильно отдающий ацетоном и какими-то гнильём.       Уведомлений не было, жара спала… Да даже в те дни тут так не разило!       Надеваю респиратор.       В отсеке весь пол в лужах рвоты, валяется чей-то комбинезон. Часть капсул открыта и никого нет.       В соседнем отсеке говорят, что кому-то стало плохо и его потащили в медблок.       — Слышь, ты там вымой всё. Невозможно же.       — А вы сами начать не могли? Сидите же всем этим дышите.       — Я только в коридоре закончил. Новенький всё обрыгал, пока Санёк его не увёл. Давай, шевелись, не умничай.       Вышедший из лифта Витя спешно надевает респиратор, давя рвотные позывы. Как и я, он не в курсе, что произошло, но предполагает, что отравился Валера.       — Если хапаешь и ртом, и жопой рабочие часы, то такое бывает. Говорил же, что его склонность к самодеструкции — это не только про стафф и бухло. Но меня он не слушает.       — Ты сам без выходных и без замен в учебке, — а уж про тягу к спиртному совсем не Вите рассуждать.       — Я же с имитацией. А он — с настоящим ОБР. Там тоже мера нужна.       — А почему система не ограничивает?       — Так вот, — кивает в сторону заблёванного отсека, — есть же ограничение. Вполне явное. Но упёртых долбоёбов нет смысла тормозить, — мерзко крякает от смеха, пихая меня плечом. — Они найдут об какую стену себя разъебать. Да, Артём?       — Это ты сейчас к чему?! И ты вообще где был?! Не говори, что в учебке.       — Хорошо. Не скажу. Но был я именно там. И… Ещё в магазине, — хлопает себя по карманам. — Я в целом не против разговоров о том, как у кого прошёл день, но давай вернёмся к этому после уборки. Бери перчатки, фильтрацию на максимум и вперёд.       Заглядывает Макс. Витя сразу шлёт его «нахуй отсюда без респиратора» и добавляет, что до завтрашнего вечера он тут может не появляться.       Убираем всё. Выкидываем тряпки. К ним в пакет Витя довольно бесцеремонно отправляет и валявшийся на полу комбинезон. Делаю вдох, стянув маску на подбородок, и сразу натягиваю её обратно. Запах как въелся. И не только в пол, стены, но, кажется, и в ту одежду, что сейчас на мне.       Возвращаются пацаны. Загруженные, молчаливые. Витя оказался прав. Плохо стало Валере. До медблока его дотащили, сдали, но в бессознательном состоянии. Марат, оседая на лавку, выдавливает через тяжёлый вздох, что вообще не уверен, передали ли они Валеру живым.       Витя кивает, даже не пытаясь изобразить участие:       — Ага. Ну… Там определят, разберутся. Давайте уже…       — Я тебе про то, что человека, может, не стало!       — Может, и не стало. Теперь сидеть и рыдать, дыша его рыганиной? Свечку, может, ещё за здравие ему поставим? Или сразу за упокой?       — Да ты!..       Подскочив, Марат без раздумий пробивает кулаком в корпус. Витя с хриплым стоном сгибается пополам, скривив лицо от боли. Держась за живот, он со свистом закашливается, пошатываясь, будто сейчас рухнет.       Марат заносит руку, чтобы добить ударом сверху, но Витя, не разгибаясь, таранит его плечом и сшибает с ног, роняя спиной на лавку.       Зашедший сзади Егор пытается схватить Витю, но тот с разворота бьёт локтем в грудь, отпихивая от себя прямиком на распахнутую дверцу капсулы. Егор, наткнувшись на препятствие, в конец теряет равновесие и оказывается на полу.       Витин осипший голос гремит на весь этаж:       — Разошлись! — он рвано и тяжело дышит, держится словно в стойке: расставив ноги и подняв согнутые в локтях руки на уровень груди.       Зыркнув Марата и убедившись, что тот сейчас больше обеспокоен состоянием датчика на затылке, Витя выпрямляется:       — Я — в другой отсек, вы — как хотите.       Ставлю заряжаться генератор, забив так для себя капсулу, беру полотенце, сменное — и в душ.       Моюсь, намыливаясь раз третий или четвёртый. Но мне кажется, что уже сама вода воняет той жижей, что я сливал из полового ведра в унитаз.       Сквозь шум пробивается звук чьего-то присутствия. Кто-то зашёл и включил кран через кабинку от меня.       А я оставил полотенце у входа, на крючке.       Находясь тут, я старался избегать таких ситуаций, чтобы не провоцировать чьё-то девиантное влечение и не демонстрировать, его проявления у себя, равно как и то, что может быть воспринято «не так». Но этого всегда было мало. Макса это не остановило. Да и я в тот момент тормознул его не так быстро, как должен был.       «Развели голубятню», — в голове звучит явно Валеркиным голосом.       Он по сути прав. Но как же бесит его мнимое превосходство над нами. У него нет этого этиопатерна, а значит, как будто есть моральное право осуждать людей, даже не за действия, а просто за наличие диагностированного девиантного влечения. Он ведёт себя в этом отношении словно надзиратель, которых, кстати говоря, в НКТР принципиально нет и быть не должно: здесь намерено минимизировали присутствие любого персонала.       Знаю, что Валера такой не один и сейчас он в медблоке. Но его поставят на ноги, и он продолжит теснить, если не меня, так кого-то ещё. Кого-то, у кого основным будет девиантное влечение.       Марат, который чуть ли не слёзы пускал по «своему Валере», а потом ещё и в драку полез, имеет тот же этиопаттерн. Только он у Марата не на первом месте. Судя по словам Митяя, тут это воспринимается, как ложная диагностика. Но тестирование не ошибается. Макс — тому пример. Рядом с Валерой таких как мы целая толпа, а он выбирает объекты для ненависти по каким-то своим искажённым принципам.       Есть ощущение, что я не буду расстроен, если Валера не вернётся.

***

      Погода здесь меняется резко. И это касается не только жарких периодов. Ещё вчера было тепло и днём генератор даже хотелось настроить на прохладу, а сегодня посещают мысли о том, что пора позаботиться о смене комбинезона на зимний вариант. Пока идут лишь несильные, кратковременные дожди, но, как я слышу из разговоров, это явный сигнал: совсем скоро начнутся заморозки. Да и короткие сумерки, разделяющие один день от другого, не сегодня — завтра перерастут в полноценную ночь. А там недолго и до полярной.       Я начал проходить практику по управлению экзо. Теории было всего на четыре часа, а вот практики тут больше, чем на любой другой дисциплине. Например, там, где я работаю сейчас, всегда доступны справочники, а если я сталкиваюсь с тем, что выходит за рамки общего обслуживания, то моя задача сводится к отправке отчета. Глобальный ремонт выполняет персонал.       С экзо всё иначе. Я должен знать от и до всё устройство, уметь действовать в любых внештатных ситуациях. На тех, кто работает на экзо, так же возлагается обязанность участия в ликвидации аварий. Их в НКТР не случалось, но я всё равно должен быть готов к такому.       С практикой по обработке эти занятия нет смысла сравнивать. Всё объясняют, показывают. Учат! Мне интересно ходить на них, видеть как я прогрессирую в навыках. В первый старт я то и дело шлёпался на спину и потом барахтался беспомощным жуком. Сейчас могу и ходить, перемещать блоки, тренируюсь ставить их в аккуратные стопки.       С обработкой тоже явный прогресс. Осталось сдать сортировку и дробление крупных фракций. Все этапы отчасти дублируют первый: пересыпай — ровняй, пересыпай — просеивай, пересыпай — заливай. Работа не сложная, но монотонная, требующая концентрации. Мне кажется, что всех агитируют идти пробоваться, чтобы посмотреть как можно больше людей в деле. А потом НКТР отсеивает тех, кто не готов к таким условиям. И Витя почти идеален для сопровождения такого обучения. Был бы полностью идеален — не пускал бы Валеру сдавать вне очереди. Может быть, тогда Валера не попал бы в медблок. Или хотя бы вернулся оттуда. Для НКТР это, конечно, потеря. Об этом так и написали в уведомлении всем из нашего отсека. Марат, кажется, даже всплакнул.       В отношениях с Леной моё решение игнорировать минусы и бросить все силы на то, чтобы было больше плюсов, оказывается лучшей стратегией. Спокойствие даётся непросто, но это хорошо влияет и на наше общение, и на баланс.       А сегодня у меня для Лены сюрприз. После курса с очень подходящей темой про особенности ведения семейного быта в НКТР я веду её в нашу квартиру. «Наша» она пока только на месяц, но всё впереди.       Сюрприз не совсем сюрприз. Лена видела, что я оплатил аренду с нашего общего счёта. Я бы мог посоветоваться, но уже знаю, что услышал бы отговорки. Я и ответы на них успел обдумать, и морально подготовился ко всем её недовольствам.       Да я даже батончики припас, чтобы на ужин не бегать!       — Мог бы спросить! Я не ожидала, что мы так быстро… Ты же говорил, что не хочешь быть в минусе?!       — Передумал. Так мы быстрее в плюс выйдем.       — А зачем в мужском квартале?!       — Сама же много раз объясняла: в женском соседки плохие, — одну я даже знаю. Алей зовут.       — Как я буду ходить на работу?       — Я за время обходов хорошо изучил квартал, знаю короткий путь до границы. Буду провожать и встречать. А экзо освою — вообще проблем не останется.       Молчит. Идёт чуть в стороне. Всем нутром чувствую, как ей сложно.       — Лен, я понимаю тебя. Негативные этиопатерны очень навязчивы. Ты сама видишь, что и у меня не всё гладко выходит. Если был бы тот, кто без конца их подпитывал, то я бы сейчас… Не представляешь в какой яме я бы был! А благодаря тебе я справляюсь лучше, мне есть ради кого стараться. Это даёт сил даже больше, чем я мог себе представить! — говорю, а у самого, без преувеличения, словно крылья вырастают. Кажется, что подхвачу её и полетим.       Лена сжимает кулачок, не давая взять её за руку:       — Я всё время об этом думаю. Мне нравится с тобой общаться. Ты хороший, когда мы не ругаемся. Но того чувства… Не знаю… С тобой по другому. А вдруг меня нельзя исправить?       — Кто тебе это сказал? Аля? — молчит. Ясное дело, она. Кто же ещё? — Ты вот её слушаешь, а НКТР считает по-другому. Нам же одобрили союз, тебе списали год.       — И приписали тебе.       — Так всё правильно. Мне же нужно помогать тебе на всём пути ресоциализации. И дальше, по жизни, мы будем рядом.       Легонько толкаю Лену плечом, предлагая взять меня под руку. Она медлит, но не отказывается.       Открываю дверь, пропускаю Лену вперёд. Внутри меня всё сжимается. Очень хотелось бы привести её в место получше, но я смог снять только самую маленькую квартиру. Без кухни, только с крохотной прихожей, спальней и санузлом. И тут пока не сильно уютно. У Алисы и то как-то всё обжито, поприятнее находиться. Тот же чай перебивает уличный запах.       Но я всё-таки подготовился. Застелил кровать, принёс сменную одежду из хозблока соседнего корпуса. Лене нашёл самый маленький размер сменного. Не женское, но оно всё равно новое.       С ещё одним, уже настоящим, сюрпризом мне очень помог Митяй. У них в корпусе один пацан всё пытался что-то выращивать, но как-то дело не пошло, фитолампа валялась без дела. Отдал, конечно, не бесплатно, в долг. Но с учётом цены на вяленые бананы, мне она выйдет дешевле, чем новая в магазине. Ну а хлипенькую конструкцию, заменяющую стеллаж, я выменял у него на пачку сигарет, что болталась у меня в кармане. Семён забрал только девять, сказав, что лишнего ему не надо.       — Ну как тебе? А да, сейчас, — включаю лампу в розетку, щёлкаю выключателем, гася основной свет.       Комната наполняется розовым свечением. На улице уже темнеет, начинает накрапывать дождь.       — Здорово… — жмурится, отводя взгляд от лампы. — Но глаза немного режет. Ярко.       — Картон принесу, короб сделаю, — отключаю лампу, зажигаю снова холодный белый свет. — За тобой — выбрать, с чем будем пить чай. Ну, и подумай, что ещё нам сюда нужно. Посуда, ещё какие мелочи.       — Я и так нас в минус загнала… И аренда… Не надо ничего.       — Милая, ты же сегодня со мной на занятии была. А я ещё до них понял, что нужно налаживать совместный быт. Нам многое недоступно из того, что мы могли бы делать вне НКТР, но такие вещи важны. Они сближают, создают уют, а это хорошо влияет и на продуктивность, и на прогресс в ресоциализации, и на наши отношения. Я сегодня вообще рабочие часы не почувствовал, думая о том, что мы будем ночевать вдвоём, а не поодиночке в душных капсулах. Чувствовал себя как на экзо без экзо!       — Уже сегодня ночевать? Так сразу? — она опускает взгляд на застеленную кровать, где лежат два комплекта белья. — А… Ну да. Я тогда сейчас. Вымоюсь.       — Может, вместе?       — Нет. Одна хочу.       Жду её довольно долго. Лена выходит, будто заплаканная, но говорит, что ей попал в глаза шампунь. Не очень верю, моюсь быстро, чтобы не оставлять её одну. Неспокойно, хоть Лена и заверяет, что всё в порядке.       Я как-то заметил шрамы на её руках, очень похожие на те, что показывали нам, как один из примеров самодеструкции. У Лены, по её словам, нет этого этиопатерна, но тема для неё явно неудобная. Тогда она спрятала от меня руки, говоря, что они некрасивые, но по своей дурной кошке всё равно скучает. Я в ответ ничего умнее не придумал, чем рассказать про Витины располосованные ноги. Было максимально неловко.       Возвращаюсь — сидит на кровати почти так же напряжённо, как в тот день, когда мы поженились. Заплаканная. А я с ней такой, ну, не умею… Стою, дурак-дураком, натираюсь полотенцем, ещё член как-то особенно по-дурацки болтается.       — Лен, тебе, может, помочь под корсетом вытереть? И ты мне… Если не сложно?       — Под корсетом?!       — Да, с краю. Давай, покажу.       Она испуганно таращится на меня, отрицательно качая головой.       — Там ничего страшного, если аккуратно. Давай ты мне, первая, вот так, — показываю спереди, — только со спины, где позвоночник, там не всегда подлезаю.       Ложусь с ней рядом. Лена подступается не сразу: чуть поддевает пальчиком кромку, пугливо отпускает. Слышу, как часто дышит. Приходится сознаться, что меня так вытирал Семён и всё прошло без последствий.       Наконец-то чувствую, как её рука с полотенцем подлезает под корсет. Высоко забираться она боится, но всё равно так приятно чувствовать её осторожные, робкие поглаживания.       — Моя очередь.       — Может, не надо?       — Давай-давай, не бойся, — потираю её по спинке. — Не отстану, пока не попробуем.       Лена укладывается на живот. Ненавязчиво провожу раскрытой ладонью по изящным и манящим изгибам тела, чувствуя, как набирается жаркая тяжесть в паху. Слегка оттягиваю корсет — Лена задерживает дыхание.       — Да ты расслабься, всё хорошо, — коротко целую её повыше лопаток, замираю ещё на мгновение, вдыхая нежный запах, исходящий от её кожи. Прохожусь полотенцем, потом подлезаю уже без него, нежно глажу вдоль, под самым краем. Справа налево и обратно.       — Не надо, — ёжится, дёргая плечами. — Пальцы шершавые. Неприятно.       Осторожно отпустив край корсета, смотрю на ладони. Тру пальцем о палец, потом о щёку. Ну, немного, может быть.       — Там кожа просто чувствительней, но мне вот нравится… Ладно. Не буду больше.       Ложусь на бок, прижимаюсь к Лене поближе.       — Выключишь свет?       — Я пока так хотел, — поглаживаю её по животику. — Даже не ожидал, что на тебе так классно мужские трусы будут смотреться, — сам смущаюсь того, что говорю, утыкаюсь ей в ключицу, целую вдоль, плотно прижимаясь губами.       — Артём, выключи, пожалуйста.       — Ладно…