Тень, что не отпустит тебя

[09.11.20ХХ, 22:23. Зафиксирован инцидент.]

[Запрос по кандидатам 428-Е, 441-А]

[Запрос по кандидату 467-А]

[Примечание: инциденту присвоен код 428-Е-И2] [Примечание: инциденту присвоен код 428-Е/441-А-И1]

________________________

[09.11.20ХХ, 23:18. Поступление кандидата 441-А в бокс 62-0154]

[Состояние: ажитация, пространственно-временная дезориентация, логорея. Показатели: ЧСС: 128 уд/мин. Сатурация: 99%. Нейроимпульсы: 15-18 Гц. Действия: проведена проверка целостности датчиков: корсет В-57, чипы мониторинга (зоны С1, М2). Активность имплантов стабильна]

[Визуальный осмотр и опрос специалистом (врач №X-7): предварительный диагноз — острое реактивное психотическое состояние на фоне травмы психологического характера. Иные травмы: не обнаружено]

[Рекомендация: применение быстродействующих анксиолитиков для экстренной седации с целью контроля психомоторного возбуждения, запуск протокола «Мониторинг-5»]

[10.11.20ХХ, 01:14. Кандидат 441-А. Данные фонового мониторинга. Состояние: Медикаментозная седация. Показатели: ЧСС: 68 уд/мин. Сатурация: 97%. Нейроимпульсы: тета-ритм 4-7 Гц с эпизодами бета-вспышек (13-15 Гц) — соответствует REM-фазе сна, фиксируются признаки реконсолидации памяти, характерные для рекуррентного переживания травмирующего события]

[Рекомендация: запуск модулирующего адаптивного аудиопотока, уровень громкости 10%]

***

             Лена… Прости. Подожди, пожалуйста. Мы сейчас быстро, бегом…       — … шум реки… толпы?.. —       … Мы с Леной стоим по колено в воде, а зрители плавают по площади центральной держась за свои генераторы. Впервые за всё время существования НКТР зимний Пересчёт проводят массово. Весь снег растаял из-за аномальной жары.       На экране за нами показывают то, как я спасал Лену. Как бежал до периметра, закутанный в одно одеяло, как укладывал её на носилки, защёлкивал крепления, держал за руку до дверей медблока.       На кадрах, где я навещаю Лену, стою у её постели, накатывают слёзы. Там она ещё в коме. Бледная, хрупкая, такая маленькая. Её еле видно под огромным одеялом.       Лена, плача, но с улыбкой рассказывает, что тогда ей казалось, будто я пропал, не вернулся со смены. Но придя в сознание, она увидела первым меня и её страх исчез.       Наши браслеты часто мигают зелёным и, прежде чем слететь с запястий, гаснут навсегда.       Под радостный гул мы с Леной, держась за руки, покидаем НКТР.

***

[10.11.20ХХ, 08:17. Кандидат 441-А. Опрос специалистом (врач №X-11): Когнитивный тест (сокращенный): 78/100. Выявлены незначительные нарушения исполнительных функций, снижение концентрации и кратковременной памяти (антероградная амнезия). Эмоциональный отклик снижен, аффективное уплощение. Состояние: стабильное, удовлетворительное]

[Рекомендация: перевод пациента на немедикаментозные протоколы контроля состояния, запуск аудио и видеопотока «Послестрессовое восстановление» (версия 2.8)] [Примечание: внесены изменения в 428-Е/441-А-И2. Статус инцидента: закрыт]

[10.11.20ХХ, 11:00. Кандидат 441-А. Проведено информирование о досрочном расторжении РС (12-03.3): направлен текст «Соболезнования-РС», сведения по состоянию счета и дате корректировки срока ресоциализации.]

***

      Умерла?..       Я такой идиот. Датчики молчали. Ни дыхания, ни сердцебиения. А я что? Даже не попробовал оказать первую помощь! А должен был. Я отрабатывал эти приёмы!       — Лена, милая… Прости. Мне так жаль.

***

[10.11.20ХХ, 12:00. Кандидат 441-А. Сидит на полу, в кататонической позе, игнорирует предоставленный паёк, избегает визуального контакта с сенсорами слежения. Физиологические параметры (ЧСС, кожно-гальваническая реакция) в пределах индивидуальной нормы. Нейроимпульсы: доминирующий альфа-ритм (9-11 Гц) с эпизодическими всплесками бета-активности в височных долях]

[Рекомендация: увеличение громкости аудиопотока «Послестрессовое восстановление» на 20%, повтор блока «Физиологические аспекты»]

***

      Да, надо размяться. Может, аппетит появится. В любом случае, мне надо есть. Не важно: хочу или нет. Это нужно для восстановления.       Мышцы ноют… Особенно спина. Потянул, когда поднимал её… Тело. Она уже была мертва, когда я кутал её в одеяло.       На коже выступают мурашки. Съеденная ложка каши рвётся наружу.       То сообщение на браслете про мой индивидуальный баланс и фантомное ощущение тяжести того груза, что я нёс на руках, слипаются воедино. Я понимал, что нёс Лену, но не понимал, что нёс её труп. После сообщения с соболезнованиями я узнал, что она умерла, но только сейчас до меня дошло, что её нет в живых.       Это так тупо. То, что происходит в моей голове. Бесконечная речь из динамиков, мелькающие картинки не дают сосредоточиться. Я один, но не один. Мне просто нужна тишина. Не рассказы про этапы принятия по третьему, пятому, десятому кругу, а ТИШИНА.       

***

[10.11.20ХХ, 12:15. Поступление устного запроса от кандидата 441-А об изменении условий содержания]

[Рекомендация: снижение громкости аудиопотока на 10%, смена тематики транслируемых сообщений на ролики блока «Расширенные рекомендации по успешной ресоциализации»]

[10.11.20ХХ, 12:29. Повторное, многократное поступление устного запроса от кандидата 441-А об изменении условий содержания. Результат анализа физиологических показателей: признаки повышения уровня стресса. Выявлен риск снижения лояльности]

[Рекомендация: коррекция аудиопотока — добавление альфа-ритмической модуляции для снижения тревожности]

____________________________

[Оптимизационное заключение (аналитический протокол Ресурс-67/11): направить кандидату список критериев к состоянию для перевода на амбулаторный мониторинг]

***

      Я кричал без каких-либо ожиданий, просто от раздражения, бессилия. Но мои слова не улетели в пустоту, меня услышали.

Ваш запрос на перевод в общую зону получен. Для одобрения запроса требуется стабильное соответствие ваших когнитивных и поведенческих показателей следующим требованиям:

Питание: Добровольное потребление не менее 85% предложенной порции пищи в отведенные временные промежутки. (Текущий показатель: 20%). Соблюдение распорядка: Подъем до 07:00, отбой до 23:30. Память: Успешное выполнение упражнений на запоминание (воспроизведение 15 из 20 символов). Эмоциональный фон: Прохождение Опроса субъективного благополучия (ОСБ-5). Оценка по шкале «Принятие текущей ситуации» — не ниже 4 из 5.

Рекомендация: Для ускорения процесса перевода настоятельно рекомендуется повысить вовлеченность в коррекционные аудиовизуальные потоки. Текущий уровень внимания к программе «Расширенные рекомендации по успешной ресоциализации» составляет 43%. Целевой показатель для перевода — 87%.

      По существу — ничего сложного. Стандартные, понятные критерии: приходи в норму, и никто не будет препятствовать твоему выходу. Я должен воспринять их нормально. Обо мне и моём состоянии заботятся. Но этот список вызывает только раздражение.

***

[10.11.20ХХ, 12:58. Кандидат 441-А. Демонстрирует поведение, соответствующее рекомендациям: паёк потреблён на 100%, визуальный контакт с трансляцией поддерживается с фокусом внимания 89%. Примечание: зафиксирована повторяющаяся механическая травматизация кожи дистальных фаланг пальцев кисти.]

[Рекомендация: продолжить воспроизведение видеопотока «Расширенные рекомендации по успешной ресоциализации». Для коррекции стереотипной двигательной активности и удовлетворения потребности в тактильной стимуляции выдать кандидату тактильный мяч с переменной упругостью.]

***

[11.11.20ХХ, 07:37. Кандидат 441-А. сохраняет визуальный контакт с трансляцией коррекционного видеопотока (фокус внимания — 92%), нутритивный паёк потреблен на 100%. Физиологические параметры: в пределах индивидуальной нормы. Эмоциональный статус: стабильный аффективный фон, признаки выраженной тревоги не выявлены. Примечание: несмотря на формальное соответствие критериям, присутствует остаточный риск снижения лояльности]

[Смена условий содержания кандидата 441-А предварительно согласована: требуется частичное сопровождение]

[Производится анализ базы кураторов. Критерии: метка «А», локация (работа/проживание) — радиус 3 км от зоны присутствия кандидата 441-А, коэффициент социальной связанности > 0.7, психологический профиль — совместимый (демонстрируемый уровень эмпатии — высокий, нейротизм — низкий/средний)]

[11.11.20ХХ, 07:58. Запрос подтверждения от куратора (кандидат 238-С). Ожидание подтверждения]

[11.11.20ХХ, 12:55. Подтверждение от куратора (кандидат 238-С) получено. Статус: принято]

[Для кандидата 441-А согласовано изменение условий содержания]

[Протокол «Мониторинг-5» деактивирован досрочно. Куратору (кандидат 238-С) направлен пакет рекомендаций]

***

      Снаружи холодно. Ветер врывается под комбинезон. Стучат зубы. Утягиваю плотнее капюшон. Прибавляю мощность на генераторе.       Дома теперь нет одеяла. Надо бы сходить за новым, но я ложусь на кровать в уличной одежде. Сил нет. Всё, что теплилось во мне, я выжал на тестировании в медблоке. Остатки сдуло ледяным ветром.       Сминаю её подушку. Слабый, такой умиротворяющий запах. Он прочно связан со спокойствием. Несмотря на все ссоры, тревоги, прижаться к ней, к её волосам — равно быть как дома вне дома.       Вжимаюсь лицом. Щиплет глаза. Больше не могу сдерживать слёзы. Подушка ведь ещё тёплая, будто Лена лежала тут буквально только что. Мне не может это казаться!       Тем вечером я пришёл слишком поздно. Меня задержала Аля. Я мог быть здесь раньше. Должен был.       Хочется сжаться, вырубиться, не просыпаться подольше.              Опустошённый, обессиленный лежу, наблюдая, как в комнате становится всё темнее. Из полудрёмы выдёргивает вибрация на браслете. Нужно на ужин. Второе уведомление напоминает о смене режима приёма витаминов. Две зелёные капсулы вместо одной. Организму после стресса необходимы дополнительные нутриенты для восстановления.       Каждый шаг, движение даются с трудом, как сквозь толщу воды, против течения. И вода ледяная. Генератор на полную, но меня трясёт. Пот холодный, липкий.       Снова в квартире. Устал. Хочу спать. С тем же успехом я мог оставаться в медблоке. Я хотел уйти оттуда, теперь жалею, что вернулся сюда.       Здесь всё напоминает о ней, о нас. Больно.       — Лена, я виноват. Я должен был быть рядом, — слова в никуда. То, что случилось, не исправить. Не попросить прощения. Ни у неё, ни у её родителей.

***

      Лена будит меня, робко потряхивая за запястье.       Вздрагиваю.       Просыпаюсь от вибрации браслета. Один. Весь в поту, просто насквозь. Мне нужно на работу. Я и так два дня пролежал пластом. В медблоке и здесь. Нужно возвращаться к трудовой активности.       Сухпай, который я взял в столовой вместо завтрака, сегодня не лезет совсем. Не знаю из чего он, но похож на пропитанную жиром клетчатку со вкусом варёного лука и масла. До этого я понимал, что пропускаю нормальный приём горячей пищи только потому что мне нужно проводить Лену. Сейчас… Мне нужно восстанавливаться, но я ем потому что не хочу штраф. Лена работала не для того, чтобы я так глупо просаживал наши единицы.       На выходе из шаттла случайно сталкиваюсь с Максом. Он без экзо. Значит, на производство. Здороваюсь. На автомате говорю, что рад видеть его в наших рядах, жму руку, иду к рамкам.       Катание сопротивляющейся тележки хоть и придаёт какой-то смысл моему хождению туда-сюда, но всё ещё вгоняет в тоску. Сегодня всё особенно невыносимо.       Убывающие боксы сигнализируют о том, что скоро закончится смена. Домой? На обход?       Продувающий со всех сторон ветер склоняет к тому, чтобы пойти в квартиру. Но мне не хочется. Она была не для меня, для нас. И оплатили мы её нашими общими единицами. А теперь они все на моём счету. Всё, что заработала Лена, досталось мне. Если вычесть штрафы, то нам бы точно хватило, чтобы списать по неделе у каждого. Теперь я в плюсе на две. И что добавили ранее, спишут в Пересчёт.       Кажется, что в НКТР всё справедливо до мелочей, но…              Корсеты… Блядские полимерные корсеты… Зачем?! Зачем эти устройства сделали такими опасными?! Почему не могли просто поставить огромнейший штраф за снятие?! Год, два, три, рельный срок, в конце концов!.. Почему это должно стоить жизни?! Это несправедливо! Нет шанса исправиться. Да просто передумать в моменте нет шанса! Почему она так сделала? Что ей наговорила Аля? Почему Лена не дождалась меня?!..       Может, она оставила записку?       Теперь есть смысл идти домой. Я не убирался, не смотрел по углам. Вдруг что-то будет для меня. От Лены. Хоть напоследок. Хоть слово.       В обратном шаттле оказываюсь рядом с Семёном. Киваю. Он делает так же.       На кочке нас подбрасывает — он наступает мне на ногу:       — Бля… Извини.       — Да ничего, — не хочу грузить своими проблемами, но он же знал её. — У меня… Горе случилось. Лена умерла.       Теперь я сказал это вслух. Вакуум внутри приблизился к абсолютному. Звенит в ушах.       — Соболезную.       Киваю вместо «спасибо». Чувствую на себе чужие взгляды, сам смотрю на Семёна, а он — в сторону. Я не дурак. Понял без слов. Зря сказал.       Ломит в висках. Резь в глазах не унимается. Главное, не жалеть себя, думать о чём-то другом, считать окна, столбы, заклёпки на чьём-то генераторе. Иначе не сдержусь.       На воздухе прорывает: не успеваю сделать и десяти шагов от шаттла, как сбивается дыхание, а я смотрю на поднимающееся из-за периметра солнце сквозь размытую влажную пелену.       Прячу как могу лицо: надеваю респиратор, натягиваю капюшон поплотнее.       За спиной хруст снега под подошвами. Приближается ко мне. На плечо приземляется рука:       — Давай, рассказывай.       Вытираю глаза, не поворачиваюсь:       — О чём?       — Можешь о погоде, — медленно отмерив два скрипучих шага, Семён оказывается передо мной, — но лучше о том, что болит.       — Тебе это зачем?       — Выговориться не хочешь? Планируешь держать в себе и потом отхватить, например, за диссидентскую нейросемантику?       — В проработке не нуждаюсь.       — Знакомые слова… Тём, я тебе руку помощи протягиваю, а ты её отпихиваешь. Подумай хорошо. Вспомни рекомендации, которые тебе дали.       — Рекомендации?.. — вдыхаю до головокружения сильно. — Они тебя послали ко мне?! Да?! Хочешь заработать на моих проблемах?!       — А как это влияет на тот факт, что тебе действительно нужна помощь? Причём адекватная, а не та, которую ты найдёшь у какого-нибудь Митяя.       — Причём тут Митяй?!       — Конкретно он — не причём. Просто я знаю, как быстро люди, пережившие потерю, скатываются на дно, когда получают вместо поддержки ложные посылы.       — Знаешь?! Ещё скажи, что по себе!       — А по кому же ещё?       Семён расслаблен — ровная осанка, прямой взгляд на меня, а я сгорблен, как трусливый комок нервов. Я бы сам себе посоветовал не отказываться и принять помощь, но он даже не отрицает, что этот разговор только ради единиц.       — На этот «инцидент» у тебя тоже есть «история», но ты мне её не расскажешь?       — А как тебе помогут факты о моём прошлом? Тебе своих проблем мало?       — Нет. Я просто хочу знать, что ты реально меня понимаешь. Мне не нужен повтор того, что транслировали в медблоке.       — Это ты у нас спец по прямым цитатам. Я — совсем по другой части.       — Пересказ своими словами тоже не интересует. Если больше сказать тебе нечего, то отстань от меня.       В Семёне что-то меняется: я жду, что он продолжит в том же духе, будет настаивать на том, что мне нужна проработка, спросит «зачем ты здесь». Но он вдруг теряет в своей уверенности: прячет руки в карманы, его осанка словно оседает под тяжёлым, непосильным грузом, голос становится тише:       — Я не хотел брать задание. Принял его только потому что увидел твой номер, — коротким движением смахивает снежинки с нашивки на моём комбинезоне, делает полшага назад. — Тебе обязательно надо знать о моём прошлом? Уверен?       Сглатываю слюну, в груди ухает отбойным молотком:       — Общность переживаемого эмоционального опыта повышает вероятность формирования устойчивых социальных связей.       — Опять заклинило? — улыбается. — Своими словами можешь? Или ты тоже меня прорабатываешь?       — В медблоке давно не был? Сходи — так же заговоришь… Я о том… — топчусь на месте, выдавливаю через силу, — Что похожий опыт сближает. Мне нужно хоть какое-то подтверждение того, что ты меня понимаешь, а не просто действуешь в рамках рекомендаций. Даже странно тебе это объяснять.       — Ну… Раз так, то придётся рассказать. Только не здесь.

***

      С улицы кажется, что в квартире неделями жили, не открывая окно и не проводя уборки. На скомканном постельном и на полу валяется грязное бельё и костюм, которые я так и не донёс до стирки. Вся комнатка так и сигналит «мне нужна помощь, я сам не справляюсь».       Семён, выдохнув, проходит сразу к окну, чтобы его открыть. Тут же срывает несвежее постельное:       — Новое принеси. Уж извини, но меня сейчас вывернет.       В чистоте действительно легчает. Так просто. Но сам, для себя, я это вряд ли бы сделал.       Откинув в сторону одеяло и чистую простынь, Семён садится на край матраса:       — Давай так: я расскажу, раз тебе нужна хоть какая-то «общность опыта», — уводит взгляд вниз. — Но без предыстории не получится. Я этим не горжусь, если что и… Потом не предъявляй мне за минуса.       Киваю, тру вспотевшие ладони о колени. Семён выжидает паузу, как бы давая мне время передумать и отказаться, но мне сейчас наоборот важно услышать что-то о нём самом. Пусть это будет стоить мне единиц.       — Я… Бля, сейчас схожу перекурю. Подожди.       — Можешь здесь. Окно потом открою.       Закурив, Семён выпускает струйку дыма в пол:       — Примерно через неделю после моего прибытия к нам поселился ещё один кандидат. Я — нулёвый, он — совсем невменяемый, оба не слишком довольны своей ситуацией. Ну и на этой почве законтачились… — стряхивает пепел в коробку из-под фильтров для респиратора. — Если совсем по-честному, то я почти сразу запал. Он был хоть и жухлый после карантина, но всё равно мне тогда он показался пиздец красивым. Как те боты с экранов, только лучше. Настоящий, живой. И у меня щёлкнула дурная мысль, что пока датчики молчат, мне ничё не будет. И он не долго ломался…       Стучит в висках, вверх от позвоночника будто ползёт что-то жаркое, тягучее. Я словно вижу совсем другого человека. Слова вроде «запал» от парня в отношении другого парня я так открыто никогда не слышал.       — Ебались мы каждый раз как в последний. А когда не ебались, то пиздели вообще обо всём. Тоже как будто потом нам рты заклеят и нужно друг другу всё рассказать прямо сейчас. Нас пытались щемить, но мы всегда были вдвоём и навешивали всем, кто не понимал на словах. День перед включением моих датчиков мы проебали во всех смыслах. Я утром охуел со штрафов, а он… Решил выжать всё из тех дней, что остались у него. Моё «нет» его не волновало. Да и «нет» я говорил только по началу, потом крышу, один хрен, сорвало. А на следующий день я увидел, что штраф у меня гораздо меньше, чем за прошлый раз. Система же справедлива. Ну и я не мог ему про это не сказать. Мы не сговаривались, но у нас в итоге получилось что-то типа контракта. Было не важно кто кого ебёт, в сумме на двоих выходило меньше. Мы уже не думали, что оба в минусе, типа самые умные и наёбываем систему. А потом система трахнула нас обоих. Начисления адаптировались. И уже никак наёбывать её не получалось.       Начинал говорить он ровно, спокойно, как про что-то, что его уже совсем не трогает. Про сложный, но пройденный и осмысленный этап. Только с каждым словом я чувствую всё больше злости и отчаяния в его голосе.       — Потом с нас начали списывать даже за то, что мы жрали за одним столом. Естественно, решили, что лучше не пересекаться. Вспомнили, зачем мы здесь. Только у обоих охуеть какой минус, и не только на счету. И каждый раз как виделись, этот минус только увеличивался. Даже на улице, в полном обвесе, парой слов перекинуться было нельзя — крышу сносило, а утром — минусом в рожу. Я на стену лез просто от того, как хотел вернуть то, как мы держались вдвоём, могли поддержать друг друга словами и без них. У меня до него не было кого-то настолько близкого. И я б его не потерял, если б мы не шли на поводу у этиопаттерна, формировали здоровые связи. Может, тогда он был бы жив.       Жар уже давно вытеснился липким холодком. И больше нет того чувства «незнакомца передо мной». Теперь мне ясно, почему он не хотел говорить про первый год здесь.       — Соболезную… Я его не знал, но думаю, что он всё-таки был хорошим человеком.       — Долбоёбом он был редким, — затягивается, шумно и тяжело выдыхает. — Им навсегда и остался.       — А как он умер?       — Это важно? — тушит сигарету, вминая её в банку. Лезет за второй, но откладывает пачку в сторону.       — Не знаю. Лена сняла корсет и… От того, что я не понимаю причины, мне совсем не по себе. У нас были проблемы, из-за Али но… Я виноват. Я работал в другом конце НКТР, а должен был быть рядом, с ней.       — Подожди. Проблемы? У вас?       — Ты чему удивляешься? Аля никуда не делась, от Лены не отставала. И последней она разговаривала именно с ней. Не со мной… Аля её довела и свалила. Держалась бы подальше, всё бы было сейчас нормально.       — Я слышу как ты ругаешь себя, свою работу, Алю. Но как будто не хочешь видеть главное: этиопаттерны Лены. Сам же понимаешь, что они могут рушить всё, если не прилагать усилий к их коррекции.       — Лена боролась с ними! Не обвиняй её!       — Я никого не обвиняю. Даю повод для размышлений. У тебя сейчас есть все условия, чтобы оттолкнуться от этой ситуации, как от опоры. А куда полетишь — выбор за тобой. Только не забывай о том, зачем лично ты здесь. Ты вернулся из медблока. Считай, что это твоё новое начало.       — Не ощущаю я себя на «новое начало». Зато хорошо чувствую, как ты меня опять прорабатываешь.       Семён с еле-слышным вздохом переводит взгляд с меня на простынь, скомканную гармошкой. Рассеянно проводит пальцами вдоль складок, проваливается между ними и резко сгребает сероватую ткань в кулак.       — А я этого не скрываю. Не забывай, я тут по делу.       Только сейчас в полной мере осознаю, что мы с ним вдвоём, в квартире, на кровати. Так сложилось не намерено, но этого вообще не должно было произойти.       — Тём, ты же понимаешь, почему я с тобой больше не общаюсь просто так, без веской причины?       Встречаюсь с ним взглядом. Он как будто сейчас снова примется меня отчитывать. Пробирает насквозь.       — Из-за тех штрафов?       — Из-за того, что они могли бы стать больше. И сейчас мне бы вряд ли предложили твою проработку. Пусть всё так и останется.       — Да. Ты прав. Так что ещё мне тебе рассказать?       — Про свои планы. Работа, квартира…       — Не знаю. Работать продолжу, а квартира, — перевожу взгляд на его нашивку, в номере — соседний дом. — А как так получилось, что мы ни разу не виделись? У Алисы ночевал?       — Нет. Ходил другой дорогой, чтоб не пересекаться.       Лёгкий дымок давно развеялся, но в комнате всё ещё пахнет жжёными травами. Поднимаюсь, открываю окно — врывается ледяной ветер. Считаю про себя до пятнадцати. Закрываю. Металл, озон и… Нет. Всё ещё не выветрилось. На ночь нужно будет ещё раз.       — Аренда кончится — вернусь в капсулу.       — Дело твоё. Главное, чтоб ты понимал, что чем меньше мы общаемся, тем лучше. Ну… И, наверно, мне надо сказать, что в НКТР достаточно других девушек.       — Лучше бы не говорил. Мне сейчас тяжело представить кого-то другого рядом с собой.       Он уходит, я выжидаю время, чтобы не идти с ним вместе, случайно не нагнать его по пути в столовую.       «Держимся раздельно». Только теперь Семён будто стал ближе. Предупредил же, что могут быть последствия, а я… Чем больше думаю о том, что он рассказал, тем сложнее адекватно воспринимать его слова.       Парень. «Пиздец красивый». Близость. Девиантная. Её много. Она неправильная, но настолько желанная для обоих, что они просто напрочь забывают где находятся. Не думают, зачем они здесь. Но кроме влечения между ними дружба. Настоящая, та, которую не хочется разрушать, но они делают ровно наоборот. Строят и ломают всё за… Месяц? Точно больше, может, даже полгода, до зимнего Пересчёта.       Полгода они… Где-то по углам. Наверно, забирались на крышу. Как мы тогда. А думал ли Семён о том, что было раньше, когда вёл меня туда? Да по-любому. А представлял ли он меня?..       Зря, действительно зря, я добился от него этого рассказа. И он рассказывал совсем не об этом… Но сейчас меня будоражит даже сильнее, чем после того случая в душе с Максом. Бросает в жар, стоит мне только закрыть глаза и подумать, что Семён несколько минут назад был здесь, на моей кровати. Он даже не касался меня, но словно влез под одежду…       Тогда всё решилось саморегуляцией. Надо попробовать. Я же один, в индивидуальном пространстве, да?       Нужно следить за образами, но другие просто не идут. Только лето, крыша, тот грязный, выжженный солнцем матрас. Губы обветренные, сухие, горчащие сигаретным дымом. Шершавые пальцы, что чиркают как наждак по коже, забираются под корсет. Я не смогу притворяться, что не хочу этого…       Мне стыдно перед Леной. Мои мысли должны быть заняты ей, но я думал о Семёне. Мой этиопаттерн требовал этого, тормошил меня, как осатаневший… Теперь немного улеглось.       Нужно на обед. Думаю, Семён должен был не только успеть дойти, но и поесть.

***

      Иду, ища свободный реф-тоннель — рядом уже маячит Даня.       — Найди себе другого напарника, а?       — Здрасте. А чё сразу так грубо? Я вообще-то хотел предложить махнуться контурами, а то ты слишком херово выглядишь, чтоб бегать с боксом.       — Махнись лучше с кем-то ещё.       — Зачем? Меня всё устраивает.       Останавливаюсь у того же реф-тоннеля, что и в прошлый раз:       — Ты что от меня хочешь? Бесишь, чтоб я ушёл совсем? На производство или ещё куда?       — Хотел бы — в первый день тебя б выдавил, — даже за респиратором заметно, как он скалится. — Но с тобой весело.       — Мне не до веселья, если ты ещё не понял. У меня жена умерла.       — Воу, — отшатывается, выставив руки вперёд, бегло смотрит на производственное здание. — Не знал, что она у тебя ваще есть, а тут сразу такие новости. А чё случилось? Заболела?       — Не хочу об этом.       — Ну, земля ей пухом, чё ещё сказать.       Смотрю по сторонам, надеясь всё-таки избавиться от Дани. Я не собираюсь быть его развлечением. У реф-тоннеля, где обычно работает Семён, никого.       Иду туда, заглядываю внутрь — в меня на полной скорости врезается Алиса:       — Блять!.. Вспомнишь говно… Эу! — хлопает наотмашь по завесе. — Встречай напарника, — пихает меня к входу и уносится быстрым шагом дальше по зоне разгрузки.       В непонятках заглядываю к Семёну:       — Что с ней? Вы про меня разговаривали?       — Съеби по-хорошему.       — Ладно. Не хочешь — не говори. Давай разгрузим, я всё равно…       — Ебать, я те чё не ясно сказал?! Ищи другой реф-тоннель!       Искать уже негде: Алиса зарегалась в моём, с Даней.       — Сём, придётся вместе.       Он смотрит вокруг: позади себя, мне за спину — всё занято. Устало трёт переносицу и, не сказав ни слова, регистрируется на внешнем контуре.       Работаем. Семёна не дёргаю. Молчу, не задаю вопросов, хоть и не понимаю, что у них произошло и причём тут я. Из-за Али? Из-за того, что я её прижал? Да, сорвался. Но как это влияет на них?! Алисе было вообще до лампочки на наши дела. А теперь я еще и «говно».       К концу смены не чувствую ничего кроме усталости. В реф-тоннеле не намного лучше, чем на улице. Ещё и стоять приходится. Мёрзнут ноги. Пальцы немеют даже в перчатках. Без респиратора невозможно дышать. И дело не в запахе. В воздухе есть что-то такое, от чего при вдохе горят лёгкие, режет гортань. Но и в маске находиться надоело.       Принимаю последний бокс, оборачиваюсь, чтобы передать внешний Семёну, а его уже нет.       Нагоняю только в очереди на посадку в шаттл.       — Ты объяснишь, что произошло?       — Сделай вид, что ничего не было. Завтра не регайся на моём, найду замену и ты тоже ищи, — лезет вперёд, в толпу.       — Сём, ты скажи, что не так? — останавливаю за плечо. — Может, мне с Алисой поговорить?       Он резко оборачивается, щурится с явной неприязнью:       — Я всё думал: почему твои родители не удосужились купить или подделать результат теста? Мне кажется… Нет, бля, я уверен: ты их заебал настолько, что они выкинули тебя сюда, чтоб никогда в жизни не видеть. Отвали.              Семён рывком влезает в толпу, в шаттл. Меня толкает по спину желание догнать, разобраться, но пройти не дают. Стоящие впереди возмущаются, как все задолбали лезть без очереди.       Влезаю одним из последних. Снимаю респиратор, забив на то, как тут несёт продуктами обработки.       Да и пусть думает, что хочет! Пусть он считает, что родители меня бросили, сослали сюда, потому что я бью девушек, всех заёбываю. Как мне доказать ему обратное? И вообще надо ли мне что-то кому-то доказывать? Я его заебал? Отлично. Больше не будет лезть со своей сраной проработкой, не получит за меня единиц. Кому от этого будет плохо? Не мне точно!

***

      Всю ночь ворочаюсь. Кровать как насквозь продымилась жжёными травами. Совсем не спится.       От волос Лены раньше иногда пахло так же, как сейчас от подушки: пряно, дымно, с примесью мыла, чистоты. Тогда я раздражался, думая, как они с Алей сидят у Алисы, что делают, о чём говорят… Теперь мне просто не хватает моей милой. Прижаться к ней, обнять крепче и всё как рукой… Кажется, что она отгоняла мои тревоги куда лучше, чем я её.       Лены нет, и мне тут невыносимо, тошно. И страшно одиноко. Даже когда вокруг много людей. Среди них даже хуже.       Не нужно было ему верить ни на секунду. Он сделал то что написали ему в задании и снова оттолкнул. Одно дело «держаться подальше», посылать матом, молчать. Другое — говорить то, что заведомо должно задеть глубже любой ругани. ОН не знает моих родителей, поэтому все его слова — пустой трёп, чтобы хоть как-то оправдать своё поведение. Плюнуть на кого-то, чтобы самому выглядеть чище.

***

      Утром минусуют шесть единиц. Встреча с Семёном стоила мне целой смены. Лена, прости, что до конца не верил твоим словам.       Я еле встаю. Мне нельзя в экзо. Нельзя перемещать даже пустые боксы в таком разбитом состоянии. Хочу отменить свою возню с тележкой, но система не даёт. Пробую сменить разгруз на обход, но получаю только:

Заявка принята. Вам будет направлено оповещение о подтверждении.

      Браслет зудит о том, что если я не выйду прямо сейчас, то опоздаю на шаттл. А мне ещё нужно успеть за экзо. Но мне нельзя в экзо! Я не спал ночь, у меня плохо с концентрацией и координация точно хуже, чем обычно. Но за пропуск работы я точно словлю минус.       На площади толпа, окутанная полупрозрачной дымкой пара. Сегодня холоднее, чем вчера, у всех молотят генераторы. Столько людей тут утром я не видел ни разу.       Уже в шатле, вспоминаю, что ни вчера, на ужине, ни сегодня, по пути, я не взял завтрак. А двери уже закрылись.       — О! Какие люди, и без охраны, — Витёк пробирается ближе ко мне. — Здорова.       — Привет. Не ожидал тебя тут увидеть.       — В учебке глухо, пересдачи только после обеда. Так что вот на возврат тары вышел.       — Погоди, так я там.       — Не ссы, без работы не останешься. В пик сезона бывает и по пять человек в смене.       — Это ж по сколько боксов?!       — По «дохуя».

***

      Быстро накидываю боксы, пока Витя церемониально устанавливает каждый на тележку. За две моих ходки у него получается одна. Через полчаса меня эта ситуация начинает бесить:       — Ты можешь живее? Я твою половину не собираюсь таскать.       — И не придётся. Не считал, но, кажется, я уже больше тебя сделал.       Кажется ему. Мне теперь тоже так кажется.       — Блин, ты что?.. Мне подкидываешь?!       — А ты не следишь? Зря, ой, зря… — да когда он успел?! Блин, я же… Он же… Опять начинает сводить меня с ума.       — Снова шутка?       Крякающий смешок из-под маски:       — А ты начинаешь что-то понимать. Не волнуйся, мне не нужны проблемы. Нам всё равно придётся работать вместе, так что, опрокидывать тебя не собираюсь. Надеюсь, это будет взаимно. До полярной ночи осталось совсем немного. А в это время нужно хоть кому-то доверять.       — Ты мне ещё про «полярный синдром» расскажи.       — Не буду, раз ты про него знаешь.       — Знаю. Только не из баек, которыми запугивают новеньких, а из официальных источников. И я, — в отличие от того же Митяя, — хорошо помню, что лет до тридцати я не в группе риска.       — Молодец. Я и не сомневался в твоей подкованности. Мне прямо-таки повезло, что НКТР поставил нас с тобой вместе, — знакомо до боли. «Повезло с подопечным».       — Да вы издеваетесь?! Ты тоже куратором заделался? Я ни в каких проработках не нуждаюсь! Хватит!       — Остынь, параноик. С чего ты решил, что я — куратор? Я когда-нибудь об этом говорил? Работа на улице — не сахар, рядом нужны надёжные люди. Не скажу, что ты идеальный напарник, я хотя бы могу тебе доверять.       — С чего такие почести?       — Не обижайся, но тебя легко читать: простой как табуретка. Что на уме видно даже через респиратор.       — Да иди ты на хрен.

***

      На обеде пытаюсь впихнуть в себя не только порцию, которая явно стала больше, но и сухпай. Мне хоть как-то надо компенсировать пропуск завтрака. Эти рекомендации придуманы не зря. Даже с генератором на холоде я чувствовал себя к концу смены отвратительно. Ещё и Витя бесил своей назойливостью.       Хотя, может, дело в моём состоянии? Витя всегда такой, и при этом он ни разу не сделал мне ничего плохого, если не считать отстранения от занятий. И сегодня мы уложились вовремя, несмотря на то, что я его послал. Он даже подсказал как лучше укладывать контейнеры, чтобы умещалось больше за раз. В этом был весь фокус, меня он не обманывал.       До смены остаётся время как раз на то, чтобы подзарядить генератор. Он рассчитан на двадцать часов работы в условиях низких температур, но уровень в тридцать семь процентов в середине дня меня напрягает. Кажется, я сегодня с голодухи промёрз и выставил слишком мощный режим.       Сытым в тепле клонит в сон. Моргаю всё медленнее, сидя на краю кровати и глядя на красный огонёк на генераторе. Без него уже будто чего-то не хватает на спине… И ночью очень не хватало тёплой спинки рядом. Лене было не слишком удобно, когда я её обнимал, но иногда это делала она, прижималась, утыкаясь носом мне между лопаток, обвивая рукой. В эти моменты я замирал, чтобы не потревожить её. Эти разы можно было пересчитать по пальцам, но каждый раз мне от этого становилось хорошо. В эти моменты я не просто знал, а именно чувствовал, что её этиопаттерн можно исправить.       Лена трясёт за руку.       Меня резко дёгает. Я стал клевать носом и чуть не сполз на пол. А разбудил меня браслет. Пора?

Вам одобрена смена расписания ресоциализационных работ. Для подтверждения смахните вправо.

      Странно. Витя говорил, что сменить работу до конца сезона не получится. Вот, пожалуйста. Но я уже успел передумать. Главное, высыпаться и нормально есть.       Смахиваю влево. Экран мягко вспыхивает жёлтым.

Отклонено

      Проверяю уровень заряда аккумулятора — замечаю за ним на полу небольшой квадратик бумаги, сложенный в несколько раз.       Записка?!       Нет. Просто затёртая упаковка от батончика… Убирались, блин, убирались…       Подскакиваю, вытряхиваю на пол мешок с грязной одеждой, радуясь, что поленился стирать сразу.       Блокнот!!! У Лены был блокнот! Где он?!       Достаю её комбинезон, проверяю каждый карман. Ничего. Ни в одном. И ручки — тоже.       Переворачиваю постель, двигаю кровать. Смотрю за картонным коробом, куда мы так и не успели ничего посадить.       Нет. Его нет.       Я ничего не выбрасывал. Значит, его забрал кто-то, кто был здесь. Семён? Зачем он ему? Аля…

***

      Забиваемся в шаттлы. Их, кажется, столько же, сколько и утром, а людей больше. Особенно цеховиков. Обычно они едут в передней части салона, но сейчас места там им не хватает.       Жарко и без включенного генератора. Трясёт на кочках, подбрасывает. Кто-то постоянно наваливается: я вот-вот вылечу, продавив дверь плечом. Генераторы цепляются за экзо, долбятся друг об друга. Салон гудит от воя двигателя, скрипа поручений и внутренней обшивки, разговоров.       Вываливаюсь из шаттла в лёгком оглушении, но зато одним из первых.       Регистрируюсь на ближайшем из свободных реф-тоннелей — тут же объявляются те, кто работал тут до этого. Им принципиально разгружать здесь. А мне всё равно, лишь бы не в притирку с Семёном и без… Дани.       — О! Акакий, ты нам уже место забил? Красава. Чё, пацаны, застыли? Тут занято, на другой валите.       — Вы, блять, охуели? Какого хрена мы-то должны?       — С такого, что он шустрее вас оказался. Дуйте уже, а то в самом хвосте зоны будете.       — Меня Артём зовут, — говорю, когда те двое уходят.       — Да знаю я. Но на твоём месте я б стал с этого дня зваться Акакием. Хм. Хотя с этим, — щёлкает пальцем по нашивке на груди, — хер затеряешься. Тёлки уже и твой номер вызубрили.       — Ты о чём? — спрашиваю, уже понимая, что в ответ не услышу ничего хорошего.       — Ещё не в курсе? О-о, брат… — с усмешкой хлопает меня по плечу, тараторит с диким азартом: — Короче, я сегодня забежал в швейку, ну так, попросили меня на экзаче им помочь. Сами же в помещение в нём ни-ни, а мне чё? Единички-другой для красавиц не жалко. Ну и ушки навострил, когда твой номерок услышал. Оказалось, ты — страшный человек. Серийный насильник, убийца.       — Я?! Да ты совсем сдурел?!       — Не ори. Чё, думаешь, что я всему подряд верю? Это ж трёп. Но мне интересно, чё ты нахуевертил, что тебя так обласкали. Про себя всякое слышал, но чтоб так репутацию себе испохабить…       — Все уже работать начали.       — Пфт, — сканирует браслет. — Так и мы начинаем. Ну, так чё? Научишь плохому? Расскажешь, как перед девками провинился, а?       — Никак. За моей женой бегала одна психованная. Аля. Она слухи пускает. Больше некому.       — О-о… Ревность, месть. Жёстко она тебя. Но это всё временно, попиздят, да забудут. К лету уж точно. Они отходчивые, я-то знаю. Кисы-Алисы даже на полгода не хватило, подскочила вчера, как будто её обидок и не было.       — Даже не представляешь, насколько мне плевать, когда и кто «простит» меня за это.       — Ага. Верю, братиш.       Разговоров за смену со мной Дане явно не хватило, поэтому он докопался ещё до кого-то, стоило нам закончить разгрузку.       Шаттлов ещё меньше, чем было перед сменой. У входов очереди. Кто-то очень настойчиво пытается оттеснить меня, чтобы влезть вперёд. Отпихиваю наглеца плечом. Он толкает меня в спину. Вписываюсь в стоящего впереди. Мне влетает с локтя по лицу.       Резкая боль в переносице, отдающая в лоб. Непроизвольно зажмуриваюсь, из глаз брызгают слёзы. Удерживаюсь на ногах только благодаря экзо. Но меня обходит один, двое, трое… В итоге — еле втискиваюсь.

Администрация НКТР приносит извинения за временные неудобства. В ближайшие дни количество курсирующих шаттлов будет увеличено.

      Мне не нужны извинения! Мне нужен тот ублюдок! Все они!       Переносицу распирает, по верхней губе прямо в рот стекает кровь. От солёного привкуса начинает тошнить. Я так зажат, что не могу дотянуться до кнопки генератора. Он всё ещё работает на обогрев. Лицо пульсирует, по лбу, по спине текут струйки пота. Лишь бы не отрубиться прямо здесь.       На кочке встряхивает. По плечу бьёт чужой генер. Кровь всё сочится. Густея, застывает липкой коркой под носом и на губах.       Как же хочется снять респиратор.       Перегруженный шаттл еле ползёт, всё его нутро ревёт от натуги.       Сейчас и он сломается! Они там чем думают?!       Из салона меня выносит. Снова спасибо экзо, что не падаю плашмя. Все ломанулись на выход, как озверели!       Маска давит на лицо, глаза, кажется, заливает отёком. Иду медленно, щурясь как крот. Нос не дышит, внутри всё ссохлось, болит. Но уже легче, чем в шаттле.       Вместо медблока поворачиваю домой. Умоюсь и пройдёт. В крайнем случае у меня два дня на то, чтобы восстановиться. На обходах как-нибудь похожу без респиратора.       Не выдерживаю, снимаю маску на станции экзо. Кромка оставила вмятину. Зеркала нет, но я её чувствую. Лицо пульсирует, болит адски. Снова начинает течь кровь.       Бреду к корпусу по опустевшей улице, жалея о своём решении снять респиратор. Распаренную, измазанную кровью кожу жжёт холодом. А дышу я без него не лучше. Нос настолько залило, что при попытке вдохнуть с закрытым ртом кажется, что сейчас разорвёт нёбо. Но хоть не течёт. Всё нахрен приморозило.       Быстрые приближающиеся шаги со спины. Не успеваю обернуться, как меня хватают за горло. Резко наклоняюсь вперёд, вцепившись в рукав комбинезона. Тяну со всей дури, чтобы эта тварюга меня не задушила. Вместо того, чтоб слететь он наваливается мне на спину. Генератор под его весом больно врезается в лопатки. Нога скользит по утоптанному снегу, съезжает с тропы в рыхлый сугроб.       Падаю, пихаюсь плечом, скидывая мразь с себя. Молочу ногами, руками. Бессвязно ору, надрывая глотку. Чёрное небо, летящий в разные стороны снег мелькают перед глазами, то и дело перекрываясь моим капюшоном.       Глухо взвыв, он отцепляется. Кажется, я куда-то ему вломил. Хочу подняться, но меня сшибают обратно в кучу снега, лицом вниз. Попытка выползти оборачивается для меня ударом под дых. Захожусь в приступе кашля, встав на четвереньки. Отхаркиваю кровью. Надо, встать, бежать, но меня как сковывает. Колени дрожат, горят лёгкие.       Перед глазами появляется чей-то ботинок, а надо мной нависают ещё несколько тёмных фигур, заслоняющих своими тенями тусклый свет фонарей.       — Сука, он мне чуть по яйцам не попал! — слышу жалобу сверху, следом за которой мне прилетает сильный пинок в бок.       Валюсь на снег, закрываю руками голову.       — Не ной, — другой голос звучит не просто глухо, а дребезжаще, искажённо, как через сломанный динамик. — Третий! Чё встал? Генер.       Вцепляюсь со всей дури в лямки. Хер вам! Брыкаюсь, чтобы не дать себя схватить, скольжу ногами в попытках встать:       — Отвалите, мрази, без вас хуёво!       Кто-то дёргает, ухватившись за генератор, слышу, как быстро срезаются лямки, отщёлкиваются коннекторы.       Пинок под зад и я безвольно падаю, врезаясь лицом в ботинки. Сняли… Нет сил встать. Сейчас меня добьют или оставят здесь подыхать от холода.       Переваливаюсь на спину. Хоть на звёзды посмотрю напоследок.       — Под сорок третий его, — дребезжит сверху.       Меня тащат за ноги. Куда? Под корпус? Нахера?!       Откуда-то берутся силы. Тело работает быстрее мозга. Вцепляюсь голень, идущего за мной, мешая волочь себя дальше, тут же рывком высвобождаю ногу, вторая выскальзывает сама.       — Э! Ты ж…       Воспользовавшись заминкой, подскакиваю и, сбив ещё кого-то с ног, убегаю.       Глотка саднит как обожжёная. Болит всё тело. Комбинезон деревенеет. Зайти в чужой корпус не могу. Не пойму, где я: один глаз еле открывается, в полутьме никак не различить номера корпусов.       Двухэтажное здание впереди. Учебка! На первом горит свет!!!       Несусь. Ноги заплетаются. Падаю в сугроб. Поднимаюсь. Жалею, что не пошёл в медблок. Слёзы текут сами, мёрзнут, в конец слепляя ресницы. Поднимаюсь.       Долблю в окно.       — Помоги.