Тень, что не отпустит тебя

      Как бы меня ни напрягала Витина напускная загадочность и невнятные недошутки, в одном он прав: в таких условиях тянет к «своим». В моём состоянии особенно.       Я могу зарегистрироваться в любом из ближайших корпусов, но не хочу. Мало ли кто там будет. Возвращаться в свой — плохая идея. Неясно, во что ввязал меня Витя и что может предъявить Марат.       Остаётся только пойти к Митяю.       Бреду через местную столовую. Дожидаюсь обеда, укрывшись от ветра в тамбуре.       Занимаю место недалеко от окна раздачи, надеясь, что успею поесть до наплыва кандидатов из ближайших корпусов. Жую через боль, глотаю через силу, с перерывами на вдох. По вкусу всё похоже на какую-то вату с сопливыми ошмётками, размоченными в солоноватой жиже. Еда тут и так пресная, а теперь ещё и без намёка на хоть какой-то запах.       Осиливаю кое-как первое. Беру сухпай. На всякий. Вдруг случится чудо и к вечеру проголодаюсь. На ужин точно дойти не смогу. Генератор почти в ноль. И я тоже.       На выходе из столовой, хватанув холодного воздуха, закашливаюсь до слёз. Закладывает уши, но я всё равно слышу прокуренный женский голос, знакомый до тошноты:       — Что? Наконец-то стал получать, что заслуживаешь?       Аля. Она совсем сдурела?! Мало того приперлась, так ещё имеет наглость нарываться.       — Какого хрена ты здесь забыла?       — Чё? Не понимаю. Гундосишь, как с хуем во рту, — подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Утром я злилась, что меня перевели сюда, но сейчас уже рада. Вижу, что Марья так просто это не оставила. Жди. Это только начало.       Смеётся, а взгляд бешеный. Ненормальная. Даже связываться не хочу.       — Больная, — спускаюсь с крыльца, но она лезет под ноги, преграждая дорогу.       Уворачиваюсь, обхожу, даже не притронувшись.       — Чё? Боишься?       — Да. За твоё здоровье.       Она закатывается в приступе истеричного смеха. Хватает за костюм. Отмахиваюсь, отшвыривая её в снег.       — … сдохнешь, уёбок! — летит мне в спину.       Вскипаю. До щелчков в висках стискиваю зубы, борясь с желанием развернуться и втоптать её поглубже, заткнуть поганый рот.       Не связываться.       Уйти.       Не связываться.       Раз я уже оступился, запачкал руки. Пусть ей занимается НКТР. А она может и дальше распускать слухи о чём угодно. Плевать.

***

      Корпус буквально в ста метрах. Ступени. Регистрация. Лифт… и я, наконец, смогу снять неприподъёмный генератор, тяжёлые ботинки и лечь. От этого мной овладевает самое поганое состояние из всех, что можно представить.       Ты не в лучшей форме, финишная стенка уже близко, но сил уже не осталось. Даже не на рывок, а просто на то, чтобы держать темп. Вместо того чтобы отыграть секунды, ты отстаёшь, ослабеваешь. Не тонешь, нет, как-то барахтаешься. Но вода становится густой, как кисель, а тело не слушается. Не плывёшь, а просто механически, кое-как, докидываешь себя до финиша.       Вот и сейчас я докидываю себя до корпуса.       Регистрируюсь — показывает, что на двух первых этажах все капсулы пустые. Третий почти не занят. А вот выше — забито.       Нехороший признак.       Это место сегодня даст мне покоя?!       Нижние этажи отметаю. Разбираться в причине я не готов, но всё явно не просто так. Выбираю из того, что есть на остальных. Предпоследний. Спасибо, что не техэтаж.       Хотел «к своим», а по итогу селюсь непонятно с кем. Хорошо, что в секции сейчас никого.       Забираюсь в капсулу. Как в нору. Из планов только поспать и поспать снова.       Тонкие стенки отсекают меня от этого мира. Узкая, тесная коробка. Но я в любой момент могу открыть дверцу.       Таблетку оставляю на вечер. К ночи все травмы болят больше. Пока терпимо.       Просыпаюсь от стука:       — Алё! Подселенец! В график себя впиши!       За дверцей вижу Рустема. Мы пересекались несколько раз, но он не узнаёт меня. Только по номеру, поминает, что это синее рыло всё ещё откликается на имя Артём.       Дальше — дежурный вопрос про медблок. Вру, что выписали долечиваться здесь. Рустем «верит», на сопровождении не настаивает. Разбудил же он меня совсем за другим.       В секции, как оказалось, довольно строго с уборкой. От того, соглашусь ли я соблюдать их правила, зависит останусь тут или нет. Варианты «подумать» или хотя бы «отоспаться и решить» не рассматриваются. Соглашаешься или «без обид» проваливаешь искать другое место. Всё честно, со слов Рустема. Он говорит, что так стало лучше и заодно отсеялись те, кто нарушал их правила. Никому такой контроль не нравится, но мера вынужденная. Всё из-за «уплотнения». Нижние этажи пустуют потому, что там холодно. Все перебрались выше или разошлись по другим корпусам.       Номера Рустема в графике не наблюдаю. Понятно. Ему же некогда. Он следит за порядком по-своему.       Условия так себе, но я записываюсь, надеясь, что завтра смогу заняться… Или поиском другой капсулы, или уборкой. Спасибо, триста двенадцатый, что сегодня ты, а не я.       — И ещё, — Рустем брезгливо морщится, оглядывая меня с головы до ног. — Чтоб вонючим чмищем я тебя здесь больше не наблюдал. Напоминаю в первый и последний раз.       Пристыжено киваю. Нет у меня оправдания. Получил по лицу — твои проблемы. Спал на вонючей тряпке — твои проблемы. Не можешь наклоняться, нормально дышать, еле выползаешь из капсулы? Твои проблемы! Решай их как хочешь и не забывай, что ты в общем пространстве. Забудешь — тебе напомнят:

Гигиена — неотъемлемая часть здоровья!

      Всё понятно и естественно! Всё в рамках принципов НКТР! Как будто им мало того, что у каждого из нас в головы вкручены датчики. Нужны ещё правила! Ещё уровни контроля! И бритоголовый надзиратель габаритами два на полтора. Чтоб я точно не игнорировал свои же нужды и соблюдал правила жизни в коллективе.        Напор воды посредственный. Явно что-то со всей системой. Сходил бы, посмотрел. Без всяких там графиков и намёков Рустема! Только сделать я всё равно ничего не смогу. Даже мастера не вызову, пока не возьму задание на обход. А за этим надо вниз. Не пойду. Нет. Даже на лифте. В движущейся кабине закладывает уши, в голове как будто лопаются мелкие пузырьки. Думал смогу хоть до Митяя, но сил никаких. А завтра на разгрузку. Не знаю, как буду работать. Нужен респиратор, а я выше подбородка его и не натяну.       Вновь, закрывшись в своей фанерной коробке и закрыв глаза, считаю секунды, жду, когда подействует таблетка, когда, чёрт побери, станет легче. Воздух, словно состоящий из духоты и пыли, иссушает горло. Выматывающая пульсирующая боль не даёт пошевелиться. От её бьющих всплесков всё тело покрывается липкой испариной.       Витя же мог дать мне что угодно. Пустышку. Яд. Вдруг я прямо сейчас умираю?       Края темноты под веками, слегка дрогнув, начинают размываться. Я не открываю глаз, но чувствую, что всё окружение смягчается. Что-то отсекает меня от боли, настойчиво вытягивает из неё. Занемевшее тело всё сильнее придавливает теплом. Окружение затихает, оставаясь где-то за пределами сужающегося восприятия. Оказываюсь наедине с собой, отречённым даже от собственных мыслей. Медленным потоком меня уносит в глубокий сон.

***

      Браслет настойчиво жужжит. Его гул отдаётся покалыванием в плече и на затылке. Тело всё ещё не моё. Еле шевелюсь, с трудом открываю глаза, вглядываясь в слепящий своей яркостью текст:

Зафиксировано несоответствие поведения установленному индивидуальному базису. Необходимо открыть данное сообщение на ближайшем информационном экране

      В отличие от списаний, это сообщение смахнуть не удаётся. Остановить вибрирующий сигнал — тоже. Расстояние от капсулы до пола внезапно становится непреодолимым препятствием. Еле стекаю с полки и шаткой походкой бреду в коридор.       Щурюсь от бьющей в глаза белизны экрана. Он тоже просыпается не сразу. Меня подняли раньше всех на этаже, чтобы напомнить о важности поддержания хорошего физического состояния. Следом за сухими строчками текста появляются две круговые диаграммы: из чего это состояние складывается и на что влияет. Потом вместо «нормальной» картины выводят мою. На ней подсвечивают недостаток питания и пишут о зафиксированных фактах отказа от медицинской помощи в первые часы и в течение суток. Дальше красной рамочкой обводят мои прогнозы: снижение продуктивности, риск обострения негативных этиопаттернов. Ниже, подчёркнуто-рябящим шрифтом предупреждают, что такими темпами датчики перейдут в режим «грубой оценки*».

*Для обеспечения вашего здоровья и корректной работы системы мониторинга требуется поддержание стабильного метаболизма. При снижении уровня глюкозы ниже минимального порога для сохранения ваших ресурсов активируется протокол «Энергосбережение». В этом режиме точность анализа будет принудительно снижена, что может повлиять на объективность начислений.

      Снижение продуктивности, риск обострения негативных этиопаттернов, «грубая оценка»… Вот ради этого я здесь?       От экрана отвлекает ещё одно уведомление на браслете. Снова минусы. Теперь уже три единицы за пренебрежение медицинской помощью, единица за отказ от питания и ноль целых пять десятых за диссидентскую нейросемантику.              Умываюсь, еле касаясь лица мокрыми ладонями. Почему я делаю всё во вред своему же состоянию? Я мог бы уже давно получить помощь, но настырно грёб против течения. И могу продолжить сегодня. Пойти на разгрузку без респиратора или надеть его через силу, ретравмировав себя. Потом отдраить весь этаж, потому что уже подписался на это. А после мучиться ночью, оставшись без препаратов. Я этого хочу, да?       

***

[15.11.20ХХ, 07:23. Обращение кандидата 441-А]

[Примечание: обновление статуса инцидента 441-А-И2]

[Запрос анализа логов кандидатов 209-В, 196-Р, 467-А]

[Признаков значимого влияния на дестабилизацию лояльности 441-А не обнаружено] [Гипотеза: низкая эффективность сопровождения]

[Запрос анализа логов кандидата 238-С]

[Оценка эффективности сопровождения: первичная — 8/10, взвешенная 0,6. Признаков значимого влияния на дестабилизацию лояльности 441-А не обнаружено]

[Запрос по

________________________________

[С учётом скорректированного прогноза по кандидату 441-А, классифицировать причины дестабилизации как «комплексные». Для восстановления индивидуального поведенческого базиса применить рутинные меры (уровень 2)]

________________________________

[К кандидату направлен специалист (врач №Н-9)]

________________________________

      В медблоке, всё начинается со стандартной проверки состояния датчиков и осмотра травмы. Ощупывают, просвечивают, обрабатывают. Тут же выдают стаканчик с парой разноцветных капсул, следят, чтобы я их принял.       После меня опрашивает ещё один безликий врач. Отвечаю осторожно, готовясь отключиться в любой момент. Но сознание остаётся яснее некуда, бодрость становится неприятно навязчивой. При этом растёт соблазн солгать о том, как я оцениваю качество своего сна, уровень аппетита, мотивации. Только это тупиковый путь. Во мне скопилось слишком много сомнений. И я не могу побороть их самостоятельно. Эта борьба больше похожа на безумное самовредительство. А мне нужны лишь ответы о происходящем. Простые и понятные. Уверен, что они есть. Должны быть.       —… Я не жалуюсь, мне очень повезло, что ни в первый, ни во второй раз я не получил серьёзных травм. Но присутствие этих подонков пугает… — слова льются из меня бессвязным потоком, я еле успеваю направлять их в нужное русло, чтобы чётче обосновать свои сомнения. — Знаю же, что не только я пострадал. И те, кто с ними не сталкивался, боятся. Лена… Она была в ужасе. От ликвидации на площади, от нападений. Из-за них она… Наверно. Мы не говорили об этом… У меня нет сомнений в генеральной стратегии, но… Меня не устраивает, что они своим присутствием влияют на частные… стратегии.       — Расскажите подробнее, что вы подразумеваете под этими словами.       — Подробнее?.. Во-первых, они… — осекаюсь. Я не уверен, что «они» это одни и те же люди, и суть не в них, а в том, что это вообще происходит на территории НКТР. — Мне всё сложнее верить в реальную эффективность системы. Я хочу, но не могу уложить в голове, что НКТР может разом остановить любые нападения, но не делает этого. Всё же отслеживается!       — Имеете в виду превентивные меры, которые будут основаны лишь на обнаруженном намерении какого-то из кандидатов?       — Вы же и это можете. Я видел. На площади.       — В той ситуации целью было предотвращение куда большего ущерба. В остальном задачей НКТР всё ещё остаётся ресоциализация каждого из принятых кандидатов. Или вы придерживаетесь мнения, что нужно устранять людей за намерения, не давая шанса на дальнейшее исправление?       — Да за кого вы меня принимаете?! Я не говорю о том, чтобы убивать всех, кто не так мыслит. Но у вас же есть возможность остановить кого угодно. Тогда целую толпу в землю вморозили… Неужели проще закрывать глаза на нападения и потом лечить пострадавших, пичкать таблетками, держать под надзором?!       — Решение по каждому инциденту принимается с учётом множества факторов. У вас есть сомнения насчёт стратегии невмешательства, определённой для вашего случая?       — Вы сейчас о том «случае», когда я принёс сюда труп своей жены?! Молодой девушки, у которой было всё впереди, если бы не ваши корсеты! Её вы не остановили из-за этой же стратегии? Видели, могли и… Неужели мне правда нужно говорить об этом? Вы вещаете о ценности жизни, о ресоциализации для каждого кандидата и тут же говорите про «невмешательство». Как после этого верить в справедливость алгоритмов, верить в то, что вы следуете истинам?       Врач склоняется ближе. Его искажённый механический голос понижается до шёпота, в котором вкрадчиво проскальзывают совсем человеческие нотки:       — Понимаю. Даже самые искренние соболезнования тут не помогут, — кажется, он смотрит мне прямо в глаза. — Особенно, если ваши сомнения куда глубже, чем вы озвучили, и они касаются не только ответственности со стороны НКТР.       Вздрагиваю и тут же цепенею, продолжая смотреть на бездушный сетчатый полимер, скрывающий лицо. Одно дело — быть частью злых сплетен и совсем другое, когда к твоим личным тревогам, неуверенности в действиях притрагивается тот, кто имеет доступ ко всем реакциям, импульсам, знает в какие моменты ты оступился.              Врач медленно выпрямляется, откидываясь на спинку стула:       — На данный момент инцидент, о котором идёт речь, отнесён в категорию урегулированных: ближайшие родственники удовлетворились предоставленным отчётом, а НКТР покрыл все их издержки в объёме, предусмотренном для подобных случаев. Однако, вы, как законный член ресоциализационного союза, в праве оставить заявку на углублённое изучение обстоятельств происшествия. В этом случае, согласно протоколу, мы будем обязаны исключить ошибки автоматизированного анализа, а это значит, что нам потребуется провести серию опросов среди кандидатов из ближайшего окружения пострадавшей. Результатом такого всестороннего расследования вполне могут стать корректирующие меры, которые затронут существующие уровни стратегий НКТР. Если, конечно, эти меры в действительности потребуются. Могу сказать, что НКТР не настаивает на данной процедуре, поскольку она является довольно стрессовой для всех участников. В связи с этим рекомендую не спешить с решением. Обдумайте всё, поправьте здоровье. У вас есть ещё четыре дня на подачу заявки.       Подумать? О том, что скажет обо мне Аля? Или подруги Лены из швейного? Может, даже Алису опросят. Или Семёна. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них скажет обо мне что-то хорошее. Но я подумаю.       Стоит врачу покинуть бокс, загорается лампочка над окном выдачи.       Да. Обед же…       Вопреки моим обречённым ожиданиям, на подносе ждёт лишь небольшой кейс. В нём препараты на неделю, сменные накладки под респиратор и баночка с плотной мазью. На браслет тут же поступают рекомендации по применению.       Над дверью бокса загорается жёлтый свет. Короткий дребезжащий звук оповещает о том, что я могу выходить.

***

             К корпусам иду по инерции. Сам не замечаю, как вливаюсь в поток кандидатов, возвращающихся с разгрузки.       — Фелонишь? — хотел бы я проигнорировать этот вопрос, сделать вид, что не слышу, но Витина рука, усиленная экзо, уже вцепилась мне в плечо.       — Я из медблока, — мой голос сквозь двойной барьер накладки и респиратора звучит совсем глухо.       — Да? И тебя отпустили?       — Как видишь. Ничего критичного.       — Ну да, кривой нос совсем «не критично», здесь везде своим будешь. От работы не отстранили?       — Нет. Завтра в смену. Если ты уже не нашёл кого-то «попроще табуретки».       — Смешно, — омерзительно крякает. — Но своих должничков я люблю держать поближе.       — Ага. И ты уморил. Я тебе ничего должен. Вчера всё решили.       — А сегодня я перерешал, — сжимает пальцы сильнее, склоняясь к моему лицу. — Утром минус пришёл, размером в твою брачную скидку.       — Твои проблемы.       Не отвожу взгляд, не моргаю. Я ничего не скрывал, он сам мог проверить условия передачи.       — Нет, твои. Но мы можем решить их на месте. У тебя как раз есть то, что мне нужно, — по-хозяйски хлопает по кейсу в моём заднем кармане, сближаясь ещё наглее.       — Те ты сам мне впарил. Эти — мои.       — Жадничаешь? Уже подсел? Быстро.       — Руки убери.       — Хорошо, — отходит, намеренно демонстрируя, что кейс у него.       Хватаюсь за карман, который секунду назад был застёгнут. Как он умудрился?!       — Держи, — спокойно возвращает обратно. — Все сразу не ешь и завтра не прогуливай, напарник.

***

             Стоя с подносом, высматриваю свободное место. Соседей по этажу толком не помню, по идее должен обедать с ними.       У одного из столов двое кандидатов никак не решат, кто куда сядет. Я бы и не обратил внимания, если бы Митяй не выступал в их споре громогласным миротворцем:       — Да чё вы как дети, ёбана! Ну, сядь ты, ебать, справа.       Этот вариант вызывает ещё больше возмущения: один орёт «схуя ли я, пусть он», второй — «да ты долбан тупорогий, я вчера…».       — Сук, мне чё вас на цу-е-фа учить расходиться или талончики выдавать? — лупит ладонью по столу и рявкает: — Сели, бля, оба слева! Заебали рядиться!       На секунду вокруг повисает зыбкая тишина. Оба спорщика, потоптавшись, занимают одну из лавок.       Замечаю освободившееся место чуть дальше них. Прохожу, останавливаюсь поздороваться.       — Тёмыч? — Митяй протягивает руку, напряжённо вглядываясь в моё лицо. — Бля… Ну, ты пиздец.       — У входа подождёшь?       — А? Да, подойду.       Не поправляю его. Тут шумно, не хочу орать. Кивнув, иду есть.       Митяй без конца крутит головой, что-то рассказывает соседу, показывая на меня. Становится, мягко говоря, не по себе от такого внимания. Митяй не из тех людей, кто скрывает своё отношение. Непривычно, что он ничего не сказал в глаза и теперь обсуждает с кем-то.       Сдав поднос, он направляется ко мне.       — Чёт подумал, ты зазнался или чё. Рус сказал: женатик заселился. Я сразу понял, что ты. Но не понял, чё не зашёл. Не, он обрисовал, что ты это… — мне кажется или суп стал вдруг немного съедобнее? Но мне определённо легче. Митяй — всё ещё Митяй.       Пока доедаю, он успевает вывалить на меня все подробности их спора с Рустемом. Я в его монолог не вклиниваюсь, хоть и предмет спора «почему меня побила и выгнала жена» максимально неуместный, с какой стороны на него не посмотри. А версии Рустема — одна хуже другой. Правда, от того, какими словами выгораживает меня Митяй, испытываю ещё больше неловкости. Он же не знает. И я не уверен, что заслужил.       — Не ты так не смотри, я сразу сказал, что он херню городит. Тебя ж ваще не знает. И Лену. Она ж не дура такого пацана гонять. Ты ж за неё всех порвёшь, — он будто продолжает спорить, уже доказывая мне, насколько я хороший, не только как муж, но и, в целом, как человек. — … не, ты можешь сказать резко, но в рамках, потому что мнение своё отстаиваешь. Понимаю, я ж такой же, по херне не завожусь. Не то что, блин, эти. Как озверели, черти. Люди поесть пришли, отдохнуть, а они базар-вокзал развели.       — Ты про своих соседей? По-моему, преувеличиваешь, — здесь это вообще не редкость, можно сказать ничего и не было.       — Во, а я о чём? Здравые вещи говоришь. Не, так-то пацанам не предъявляю. Заебался просто их в тонусе держать. Нашли, блин, старшого. Все ж первогодки на наш этаж набились. Я сам хер знает сколько буду в адеквате. Меня ж тоже припрягли.       — Припрягли?       — На обработку. Само в расписание встало. Попробуй не сходи — минус сутки, как с куста.       — Да, пропускать нельзя, — надеюсь, мой визит в медблок это всё-таки уважительная причина. — Мне надо в корпус, вещи закинуть. Ты куда?       — На обход бы так-то… — потягивается с ленивым вздохом. — Давай дойдём, ещё попиздим. С тамошнего оформлю.       Выходим, я машинально проверяю кейс с таблетками. Мне их выписали, и я буду принимать только по назначению. С чего Витя вообще взял, что нам могут выдавать что-то, на что можно «подсесть»?!       — Ну, так чё? Рус прав или я? Неужели твоя такой боевой оказалась?       — Если бы…       Выворачиваю перед Митяем всё, прямо с того момента, как я нашёл Лену дома и до того, как мне сообщили о её смерти.       — Бля, жалко девчонку. Не… Ты реально сразу не понял, что она… совсем?       — Не хотел понимать. Думал, смогут спасти. Надеялся на медицину, на чудо, на всё сразу. Но, видимо… где-то в индивидуальной стратегии Лены ошиблись.       — Чё?       — Забей. До сих пор немного залипаю после медблока.       — А это тебя там санитары приложили?       — Здесь.       Нехотя рассказываю и про нападение. Не всё. О Вите говорю, что он проводил до периметра, а из медблока меня отпустили.       — Погоди. Ты ещё и без генератора вчера сюда припорол?       — Нет. Получил.       — Не понял. Когда? Ночью?       — Утром.       — Всё равно не понял. Отпустили же сразу?       — Да. Утром. Там пункт рядом, в нём получал. И костюм, и генератор.       — Ты и без костюма к периметру шёл? Хорош уже заливать, а?       — Мить, всё как в тумане. Честно. Не пытай, а? И так тошно. Ты лучше скажи: обходчик давно у вас был? Мастеров вызывал? А то сидите, жмётесь, а там явно дело в системе. Не только же с теплом проблема, в душе еле течёт.       — Хрен знает. Не, в смысле, я не узнавал. Пацаны с верхних уж точно проверить должны были. Вызвали там или как, — «пацаны с верхних» в надзирателей играются, им не до отопления.       — Время есть? Поднимемся, посмотрим?

***

      Что-то зябкое хватает за душу у двери техэтажа. Но нас двое. Если что разберёмся.              Судя по данным на экране, предыдущий обход был почти две недели назад. Ресурс фильтров ещё не отработан, реагенты пока есть, но лично я при таком уровне уже бы пополнил. А вот с уровнем воды и давлением реально проблемы.       Не могу посмотреть, что за «гений» тут был до меня, но он явно либо слепой, либо криворукий. Заявка создана, но не отправлена.       — Блин, прав сейчас нет. Завтра задания возьму и, будем надеяться, что это корпус попадёт в список. Разбираться надо.       Разворачиваюсь — Митяй чуть поодаль крутит в руках разбитый респиратор:       — Вот суки.

***

      Митяй решает расспросить всех про обходчика. Но у меня есть большие сомнения насчёт того, что от этого будет толк. Знали бы — Митяй уже бы был в курсе. Хотя есть вероятность, что кто-то знает всё. Но в этом случае точно не расскажет.             Беру чистую накладку под респиратор и мазь, кейс убираю в нижнюю часть капсулы.       У них есть удобные одноразовые накладки, обезболивающая мазь, от которой обветренная кожа перестаёт так мучительно зудеть. И таблетки на любой симптом. Всё продумано до мелочей! Но при этом они поступают так по-скотски, оправдывают бездействие индивидуальной стратегией, невмешательством. Я выкарабкался. Тот обходчик… Не знаю. А сколько ещё тут людей пострадало? Сколько погибло из-за этого «невмешательства»?       А Лена? Какой был толк «не мешать» ей? Неужели всё дело в том, что она действительно «безнадёжна»? Я не хочу верить в этот бред, но других вариантов просто не остаётся. Поэтому ей не дали шанса? Что-то увидели в её логах и пустили всё на самотёк? Если так, то мне вряд ли стоит подавать заявление. Ничего, кроме повода отправить меня отсюда в другое исправительное учреждение, это не даст. Правда, если она такая, никогда не дойдёт до её родителей. Не слышал ни одного случая, что НКТР не справился с ресоциализацией.       Пока заряжается генератор, хочу посмотреть, можно ли взять задание только на свой корпус. Чем раньше починят, тем быстрее смогу перебраться к Митяю.       Рустем останавливает меня у лифта:       — Ведро, тряпка в душевой.       — Знаю. Не сейчас.       — График кто подписывал?       — Приду с разгрузки — всё сделаю, — могу успеть до шаттла, но не после таких замечаний.       — Предлагаешь мне до ночи тебя караулить? — да хоть до утра.       — Давай без наездов. Я только со смены, — это если по графику, а где был реально — моё дело. — И время нашёл техэтаж проверить, раз тут больше некому.       — Ну, охуеть ты благодетель. Это же твоя работа, ничего не путаю?       — Так сейчас я на общественных началах. Ты вот порядок чужими руками поддерживаешь, а я по-своему вклад вношу.       — Я вот не понял, чё за намёки? Тебе и так тут слишком охуенный кредит доверия выдан. Сегодня услышал, чё ещё про тебя говорят, — Аля и до этого корпуса дошла? Как же я устал.       — Ты о том, что я жену убил? Да как я вообще такое смог? Она же, по твоей версии, мне за измену сковородкой или чем-то там лицо поправила и выгнала? Логика где у тебя? Девочкам вместо батончиков оставил?       — Сейчас довыёбываешься.       Машинально сжимаю кулаки, одновременно прикидывая, как обойти его и сбежать по лестнице. Ни тот, ни другой вариант не подходит: нормально я ему не пробью и дыхалка ни к чёрту. А вот у Рустема хреново с балансом. Митяй мне и про его минусы за неосторожное «наведение порядка» успел растрепать.       — Ага. Главное найди, кто полы от кровищи помоет, пока ты на своём горбу меня в медблок потащишь, — говорю намерено громко, отчётливо. — И ты, кстати, не думал, какой я страшный человек? Изнасиловал и убил девушку, а отделался переломом носа. А на балансе — плюс, если интересно. Не боишься раньше меня спать ложиться? — из груди вырывается неловкий смешок. — Я шучу. Вечером уберусь. Правда.       С заявкой удаётся разобраться прямо с главного экрана на первом этаже. И я, довольный собой, иду отдыхать перед сменой.

***

      Респиратор очень удачно закрывает большую часть синяков, но Даня всё равно замечает мой разукрашенный вид.       — Чё? Швейный комбинат нанёс возмездие?       — У вас других идей нет, кроме тех, где меня бьют девчонки?       — Бля, ну, раз я не один, то это чё-то значит.       — Значит, что вокруг меня одни кретины.       — Базаришь. Их тут и правда больше чем надо.       — Регайся уже.       — Чё? Мне выбирать кто где? Даже не посрёмся из-за этого?       — Давай работать.

***

      Автобусов стало больше, но после смены в них не продохнёшь. Во мне снова всё противно сжимается от нахождения в толпе, простреливает от боли переносицу. Эта дорога утомляет сильнее самой работы. Тесно, жарко, встряхивает на каждой кочке.       Как назло, рядом оказывается Семён. И не сдвинуться, не уйти в другой конец салона. С другой стороны — не обязан. Ни здороваться, ни, наоборот, пытаться не попадаться ему на глаза. Тем более, мой вид явно не оставляет его равнодушным. Слишком часто я ловлю на себе его взгляд.       Семён стоит прямо за Даней, который прицепился ко мне как клещ и от самого турникета всё уговаривает на встречу с какой-то девушкой:       — Слышь, ну, задрал ты мазаться со своим «обходом». Говорю же: варик стопроцентный, малыха без заморочек. Любит и пожалеть, и приласкать. Увидит такого помятого — зацелует без всяких там свадеб, союзов. Не за так, конечно, но оно того стоит, я тебе говорю.       — Ты что, с ней в доле?       — Ёбу дал? Я же по дружбе помогаю. Тебе, ей. Творю добрые дела, объединяю сердца и… всё остальное.       — Ага.       — Ну, всё тогда, забились. Завтра после обеда у магазина ждём.       — Я в минусе. Отвали, а?       — Бля, так бы сразу и сказал, а то «не хочу», «не надо», «мне на обход». Но ваще, ништяки можно и в долг брать. Так, если чё.       — Сам бери. Я тут жить вечно не собираюсь.       — Брат, ну, отдыхать-то тоже надо. Или ты всё? Больше не по девочкам? Ха-а! Так вот чё у тебя там за минус!       С вспыхнувшим «заткнись уже» рывком тянусь, чтобы вдавить поглубже его трясущийся от смеха кадык, но Даня реагирует быстрее, перехватывая моё запястье прямо у горла:       — Лять, да пошутил я. Не надо, так не надо. Чё началось-то?       — Отстойная шутка, — выдёргиваю руку. — Извини. Перегнул.       — Да понял. Замяли.       В груди расползается приятное успокоение. Замолчал. Отвалил. Наконец-то.       Снова встряхивает на кочке. По спине пробегает холодок. Стягивает и покалывает в затылке. Даня бесил и шутка тупая. Но моя реакция была совсем не к месту. По тысяче причин. В автобусе, в экзо, в толпе. Это могло плохо закончиться.       Мои сомнения, гнев никуда не делись. Их немного приглушил препарат, что выдали в медблоке, общение с Митяем, рутина. И я до этого уже дважды мог сделать всё хуже, если бы так же поддался. А один раз сделал. Потратил время на Алю и потерял Лену. Мне надо куда-то девать всё это. Я уже не смогу спокойно закрывать глаза на то, как они не вмешиваются.