Тень, что не отпустит тебя

      Предложение «начать со своих» не просто дельное, а решающее. И Митяй должен быть не только подкован в том, как лучше всё преподнести, но и верить в нашу идею чуть ли не больше меня. Так что, я был готов вложить в этот разговор не только вечер, но и следующий день: давать ответы, спорить.       Митяй расспрашивает меня по какой-то своей собственной инерции, словно примеряя ситуацию и на придирчивого Кира, и на флегматичного Серёгу — на каждого из своих.       — Ну не может такого быть, что никто до этого ничё такого не мутил. Я не слышал, но бля… Ты, может, у Сёмы узнаешь?       — А может, лучше ты у Севы?       — Так он ща не здесь, в шахты подался.       — А Семён тоже считай не здесь. В кураторстве на всю голову. Нам вообще не стоит думать о том, что тут было раньше. Раз они себя так вольготно чувствуют, значит ничего из того, что кто-то делал до этого, не сработало.       — Не, это факт, но чем свои шишки набивать, у кого-то ж лучше узнать. И в смысле «в кураторстве»? До весны ж новеньких не будет.       — Он же проработками занимается. За это, оказывается, тоже платят… И смысла идти не вижу. Знаю, что его позиция — не лезть. От него точно не получишь других советов. Нет, если хочешь — пожалуйста. У Семёна, ещё у кого-то совета спроси, в другой квартал сгоняй. Но пока мы тянем время, наш корпус не прикрыт.       — Чё прям с сегодняшнего хочешь стартануть?       — С подготовкой лучше не тормозить. Так раньше сможем людей на полную вывести и большую часть суток перекрыть. Если с обходами по воде и свету мы с тобой можем начать приглядывать прямо сейчас, то улица у нас всё равно в серой зоне. Не хочется, чтобы около нашего корпуса с кого-то снимали генераторы.       — Не то что «не хочется» — ваще не дело, что такая херня происходит.       — Вот и надо начать с того, что можем.       — Ага… Такое ощущение, что это только нам и надо. Хотя есть те, кто тут по дефолту должен следить за порядком.       — Как видишь: так просто это здесь не работает.       

***

             Минус за диссидентскую нейросемантику для меня не становится сюрпризом. Повод мне понятен. Я не слишком однозначно говорил с Митяем насчёт роли администрации НКТР этом вопросе.

Выбирайте слова, как выбираете путь.

      Разговор был мной плохо спланирован, во многом я говорил на эмоциях. А Митяй, передавая мои слова, добавил ещё и от себя. От этого моя идея звучала чуть ли не как способ утереть нос всей системе. А я говорил не об этом. Я говорил, что нам нужно вмешиваться лишь там, где стоят в стороне они. Причём не повсеместно, а в рамках базового минимума: корпус и прилегающая территория. Ни больше, ни меньше. Плоско, банально, без подтекстов и двойного дна. О расширении на другие корпуса речь шла только в контексте «они подхватят, если у нас будет получаться». Мы об этом говорили с Митяем, вот слово в слово. Он не то что согласился, он признал это разумным. А на этаже радостно заявил, что охватить весь НКТР патрульными — наша основная цель.       Да, звучало воодушевляюще, но нереалистично и слишком спорно. Тех, кто сразу отмахнулся, это всё равно не привлекло, а у остальных сложилось неверное впечатление. И минус на балансе — закономерный итог. Хорошо, если не всем прилетело за вчера. Или минус по сумме оказался «привычным» и не вызвал беспокойства. Но раскручивать в таком формате дальше нельзя. Лучше от этого не будет никому из наших.       Хочу сказать о своих выводах Митяю, чтобы и он агитировал аккуратнее, но не знаю, как это сделать так, чтобы ненароком не помножить сомнения в его голове. Любые запреты на слова, формулировки в его случае извернутся и мигом вплетутся в его речь, прорастут на почве его этиопаттерна… Это не его недостаток, а то, что надо учитывать.       Предлагаю ему то, что могу:       — Мить, сегодня я пойду по этажам. Можешь со мной, но говорить буду сам. И завтра, на собрании, — тоже.       — Ты ж сказал, что с «агитацией» у тебя слабо?       — Не настолько, чтобы совсем быть в стороне. Мне же нужно это развивать.       — Да развивай, но может лучше сначала перед зеркалом? Чтоб как-то обвыкнуться. А то ты вчера только глазами хлопал.       — У меня есть опыт и публичных выступлений, и дебатов. Вчера я не лез, потому что тебя знают больше. Было бы странно, если начал бы встревать. А в остальном корпусе мы почти на равных. Но… Ты же подхватишь, если что-то пойдёт не по плану? — вопрос не обязательный, он всё равно это сделает, но так не будет выглядеть, что я вдруг ни с того ни с сего решил оттеснить его совсем.       — Да базара ноль, — тепло хлопает по спине, встряхивает за плечо, — подхвачу.       Улыбаюсь, отводя взгляд.       Надеюсь, что помощь не пригодится. Иначе это будет хуже чем провал. Надо готовиться. Продумать ответ к каждому вопросу, который могут задать. Переть наугад не получится.       

***

      Поздний вечер — не лучшее время для сборищ, где надо что-то решать. Но это единственное время, в которое возможно охватить максимальное количество кандидатов из тех, кто вообще готов слушать. Даже на нашем этаже были те, кто посчитал эту затею мягко говоря глупой. А собравшийся контингент с остальных вообще настроен не слишком позитивно.       Встаю на лавку, чтобы видеть большую часть холла. Сверяюсь с временем.       Пора.       — Вопрос ко всем! — на секунду закладывает уши от того, как громко я начинаю. — Поднимите руки те, кто за этот месяц оставался без генера. Из-за поломки. Или другой причины.       Несколько человек реагируют, но увидев себя в меньшинстве, стыдливо опускают руки. Парень из первой линии выходит ещё на шаг вперёд, сближаясь со мной:       — Ты что для соцопроса всех согнал? Звал же какой-то охуенно-важный разговор про корпус вести. Время не тяни, — его слова находят поддержку в виде разрозненных недовольных выкриков.       — Братан, ты дослушай, — Митяй вступается, слыша мою секундную заминку, — мы сами не…       — Слышь, «братан» я не с тобой, а с этим жмыхом на табуретке.       Придержав Митяя за плечо, отвечаю триста девяносто девятому:       — Я понял. Тебя это не коснулось и ты уверен, что завтра всё будет так же? Отлично, рад за тебя. Но давай узнаем у остальных? — оглядываю толпу. — Пацаны, посмотрите на соседа справа, слева. У всех так же? Никто из вас не гнал в темноте по сугробам на последних процентах, потому что на подмену дали то, «что было в наличии». Я не просто так начал с генеров! Это проблема каждого. А общая: корпус. Пока тут светло и тепло, есть вода — всем хорошо. Но если те же, кто пиздят генеры, раз-другой прижмут обходчиков, а может и ремонтников, то картина поменяется. Мы, — коротко оборачиваюсь на парней, — как раз пришли из такого корпуса. И мы благодарны, что вы нас приняли! Поэтому взамен хотим сделать всё, чтобы этот корпус не пострадал как наш. Учесть ошибки и не повторять их. Мы организовываем добровольный патруль с охраной техэтажа и территории около корпуса. Охрану вы сможете узнать по белым лоскутам на предплечье, — поднимаю вверх несколько обрвывков простыни. — Эти ребята будут освобождены от уборки. Так же собран общак, из которого они смогут получать нормальный паёк на дежурство. Дежурить будут по сменам, не в ущерб работе. Обращаюсь ко всем вам, так как точно знаю, что тут найдутся ещё желающие вложиться в снабжение или поддержать реальным делом и вступить в наши ряды. Сразу скажу: берём не всех. Наличие прав на экзо — обязательно. Кто с нами — останьтесь. Остальные — спасибо, что выслушали.             — Охренеть ты, конечно, придумал свою банду за наш счёт содержать.       — Интересно, — переключаюсь снова на триста девяносто девятого. — Ты, вроде, рядом стоишь… Плохо слышно? Я сказал, что мы за наш счёт будем содержать наших же парней, чтобы они охраняли наш общий дом. И предложил поддержать нас тем, кто умеет думать головой и понимает, что свет, тепло и безопасность — не прихоть, а базовый минимум. А если лично ты боишься затрат, то прикинь сколько потеряешь, если ненароком твой этаж промёрзнет и ты сляжешь в медблок.       — Да пощёлкают они вас и на сувениры растащат!       Вытягиваю шею, переключая взгляд на дальние ряды:       — Пощёлкают? Уверен? Много раз видел, чтобы они нападали на кого-то в экзо? Я — нет. Они — шакалы и гасят тех, кто не может ответить. А те, кто наденет эти повязки, будут готовы пояснить, что им дешевле обойдётся пройти мимо, чем лезть на рожон.       — Это вообще дело администрации. Нафига лезть? Пусть сами разруливают.       Тихая реплика из центра вызывает в толпе довольно шумный отклик, а во мне — напряжённую тишину. Я знал, что этот вопрос прозвучит. В ответ на него нужны не просто правильные слова, с которыми все согласятся, а максимально выверенные и точные фразы. Те, что не будут триггером для срабатывания датчиков. Ни сейчас, ни потом, когда кто-то из этих людей вступит в патруль:       — Ты давно на проработке не был? Ничего не подзабыл случайно? Нам предоставлен необходимый базовый минимум. И в наших силах изменить условия, в первую очередь, через изменения внутри себя, — на мгновение неосознанно напрягаюсь, словно прислушиваясь к своим же датчикам. — Вот мы и меняемся изнутри! Мы берём ответственность за свою жизнь и жизнь нашего корпуса. Мы не жалуемся, а действуем. Администрация обеспечила нас экзоскелетами и дала нам инструкции по совместному проживанию. А что такое совместное проживание, как не умение самоорганизоваться для общего блага? Мы не подменяем администрацию, не нарушаем правила системы. Мы — её логичное продолжение! Мы — её лучшие кандидаты! Те, кто не ждёт указаний, а проявляет инициативу, ежедневно борясь с собой и с обстоятельствами за лучшую жизнь!       Замолкаю в полной тишине.       На долю секунды кажется, что я всё запорол. Но кто-то из наших начинает аплодировать, гулко и неспешно ударяя ладонью о ладонь. Одинокие хлопки подхватывают кандидаты с разных углов холла. Одобрительный шум разгоняется, нарастая волнообразно, а я теряюсь из-за разрастающегося в груди радостного чувства. Для полноты ощущения себя на сцене в пересчёт не хватает только, чтоб моё лицо транслировали на огромный экран.       Я верил тому, что говорил. Пропустил сквозь себя каждое слово, проникся ими ещё до того как пойти сюда. Несмотря ни на что, я всё ещё считаю, что любые свершения не должны даваться легко. И у нас есть всё для того, чтобы сделать мир вокруг лучше. У него сложные правила, они кажутся несправедливыми, но это не значит, что нужно идти наперекор всему. Нужно подстраиваться, адаптироваться, быть гибким, чтобы не сломаться.

***

      Предыдущую ночь я почти не спал. Днём, в перерыв, не находил себе места. И сегодня мы разошлись по капсулам позже, чем обычно. Я должен был бы вымотаться, но нездоровая, избыточная бодрость никак не отпускает.       Кручусь с бока на бок. Не могу улечься хоть сколько-нибудь удобно. В капсуле так темно, что не сразу понятно закрыты ли глаза. А в какую сторону ты повёрнут угадываешь лишь по ощущению тела. От этого странно плывёт в голове. Если упереться стопами в стенку, то будет казаться, что ты стоишь в коридоре, освещаемом лишь редкими экранами.       Шорох заставляет обернуться, но позади лишь бездонная пустота.       Останавливаюсь у двери квартиры. Не успеваю притронуться к ручке — раздаётся… Не крик. Плач. Он отдаётся во мне безнадёжным холодом полярной ночи. Не умолкает. За дверью, нуждаются во мне, мне небходимо быть там. Обнять, пригреть, защитить, сказать, что теперь всё, теперь будет хорошо… Но дверь заперта, замок не реагирует на браслет. Квартира уже не моя, но там Лена! Мне нужно к ней! Я могу всё исправить!       С разгона влетаю в гладкое полотно выставив плечо и вылетаю в реальность где я, отрубившись, упёрся локтем в дверцу капсулы.       Стоит закрыть глаза — всё белеет. Свинцовое небо придавливает к земле своей тяжестью. Поднимаюсь и бегу, взрывая ногами снег и изо всех сил пытаясь нагнать удаляющийся силуэт. С каждым шагом вязну всё глубже в плотном покрове.       — Лена! — мой крик застревает в горле, но фигура впереди будто слышит, останавливается.       Рывок, ещё один — сокращаю расстояние. Лена не поворачивается, стоит чуть покачиваясь, сжав кулаки. Её тонкие мягкие волосы варварски треплет ледяной ветер.       Очередной порыв сбивает её с ног. Ловлю, падая вместе с ней, взметая в воздух облако из тысячи колких снежинок.       В руках — негнущееся безжизненное тело. Лиловые с синевой губы, поблекшая полупрозрачная кожа и взгляд — мертвее синтетического. Смотрит не сквозь, а в никуда.       Открываю глаза — темнота.       Холод, обжигавший руки, впитывается в кожу, оставаясь со мной после пробуждения. Мертвенная бледность её лица, лёд пустых глаз будто отпечатались на сетчатке.       Перестаёт колотить от озноба лишь когда наконец-то вспоминаю её живой, представляю её улыбку. Это даётся непросто, сложнее с каждым днём.       Боюсь провалиться в этот кошмар снова. Иду умываться. До подъёма всего пара часов.

***

      — Тём, ты слушаешь вообще или я сугробу рассказываю?       — Слушаю. Ты сказал, что парень, который орал с последних рядов, недавно вышел из меблока и пацаны это подтвердили… — бубню на автомате, не сразу понимая, что от меня не требуется повторение. — Блин. Давай пока его брать не будем? Пусть долечится, а мы посмотрим заодно.       — Так он и не хотел, алё? Просился Лёха с третьего. Который триста девяносто девятый.       — Блин. Да. Так по нему же решили? Берём, но ставим с Серёгой?       — С Вадиком.       — Точно. Извини. Не выспался.       — Не выспался он… Кто ж тебя среди ночи из капсулы выгнал?       — Разбудил, да?       — Да не… Тоже не спалось. Сначала хорошо рубануло, прям в кайф. И во сне так кайфово, лето. Из леска на велике выезжаю и вдоль дороги. Кузнечики стрекочут, солнце палит, от асфальта жарит. А я с горы, с ветерком, вперёд и домой. Там же ждут. Мамка оладьи печёт, на кухне окно открыто, и этот запах, бля, его за километр слышно. И я такой весь: ща как зайду, там уже и Надюха, Валёк… А потом просыпаюсь. В темноте. В сраной капсуле. И понимаю — ни велика, ни мамки, ни никого нет, никто не ждёт… И не будет. Совсем.       — Мы же с близкими сможем общаться. Главное: быстрее выйти.       — Ага. Выйти… Быстрее. Дадут они. Мне за вчера штраф прилетел. Тебе нет?       — Нет. Сегодня ничего. Много сняли?       — Да две единицы всего. Но, блять, тогда ваще странно.       — Ну… — я вымотан и совсем не готов его выправлять, самому бы не слететь. — Ты меня вчера слышал? Со всем согласен?       — В целом-то всё чётко. Ну, кроме этого… Про то, что они нам всё дали, чтоб мы сами дальше шевелились. Не, понятно, что ты так говорил, чтоб звучало солидно. Да и ваще мы ж не знаем, кто как отреагирует. Общую линию двигать — решение здравое. Но ты ж не всерьёз это? — а он всерьёз думает, что я вообще могу сказать «нет»?!       И я ещё и соглу, если отвечу так. Всё сложнее. Формулировать, подбирать слова сейчас я не готов. Устал. Могу напортачить. Отвечаю так, как проще:       — Всерьёз. Я правда так считаю.       — Ага. Почти поверил. Ещё скажи, что благодарен им за всю хуйню, что у тебя случилась. Мы тут пыряем сутками, выживаем в хуй пойми как, а они нихрена ничё не делают: не охраняют, не ремонтируют толком, только за правду наказывают.       — Вот ты так говоришь, а сам удивляешься штрафам? — я не прав. Я не должен его обвинять. Лучшее, что я могу сделать это предложить помощь. — Может, проработать попробуешь, чтобы это как-то сгладить?       — С тобой?       — Со мной? А почему бы и нет? — хотя бы потому, что я ни разу этого не делал… и не могу, не хочу, не в силах, но зачем-то предлагаю. — Как видишь, в истинах я ориентируюсь. Так что, давай попробуем.       Неуверенно замедляюсь, сделав шумный вдох сквозь тугой фильтр респиратора, смотрю по сторонам, фокусируюсь на Митяе:       — Зачем ты здесь?       — Затем, что был выбор: или сюда, или по статье.       — И выбрав этот путь, ты получил шанс… — делаю паузу, чтобы он продолжил.       — …ресоциализироваться и типа выйти «человеком». Только они с нами нихера не по-людски, — согласен, «людского» в частных стратегиях мало, но этого я ему не озвучу. Проще от этих слов не станет никому.       — Путь к истинной свободе лежит через испытания. Да, они не вмешиваются, но при этом не хотят, чтобы мы падали. Они учат, нас подниматься. Дают нам всё, чтобы мы стали крепче, лучшей версией себя, — без цитирования, своими словами не могу. Но так хочется донести до него, что можно измениться не изменяя себе, своим целям. Ему же будет лучше, если он подстроится.       — Ага. Крепче. Меня упекли за текст. А в тексте было про бездействие властей и то, как нам приходится решать всё самим. Ладно, забей. И насчёт моих минусов не парься. Дело здравое, нужное. Мы, кроме нас, никому не нужны. Так что сливаться не собираюсь, порешаю. Они ж хотят, чтоб мы отрабатывали свои косяки? Этим и займусь. Пока, вроде, здоровье позволяет.       От ощущения полнейшего провала невольно запрокидываю голову:       — Блин… Мить, рад, что ты поменял отношение к производству. Главное лимит не превышай. И… Извини, наверно, я не так хорош в проработке. Но тебе она точно нужна. Не всё надо закрывать работой. Что-то можно и так исправить. Я… У меня были штрафы, но… — осекаюсь, не в силах выдавить из себя ни одного примера. Сомневаюсь, что смогу донести это правильно. Да и не факт, что такая откровенность тут поможет. А всё испортить ей могу запросто. — Короче, я к тому, что не надо игнорировать возможность повлиять на свои проявления. Мы как раз за этим здесь.       — Я здесь полгода, как и ты. И моё мнение не особо поменялось. Может, на тебя чё-то там «сработало», потому что нихера ничё толком и не было. А меня только пополам переломить можно, и то сомневаюсь, что проканает.       — Не всё сразу. Нет неисправимых, безнадёжных, пойми уже, а? И над этим работать надо. Вот по любому же есть кураторы из тех, кого знаешь? Лучше, наверно, с твоим же этиопаттерном.       — Ага. Найдёшь такого. Одни контрпродуктивисты кругом.       — Ты не искал. В крайнем случае сделай заявку. Подберут.       — Ага. Решу.

***

      Когда начинаю составлять график, вписываю номер Митяя в ячейку последним, почти физически чувствуя отторжение от этого действия. Пока он в таком шатком состоянии, это ему противопоказано. Но он хочет участвовать, замотивирован больше остальных. И его исключение на самом старте вызовет кучу ненужных вопросов.       Паршиво ещё то, что он вряд ли подаст заявку. Искать кого-то через знакомых тем более не будет.

***

      Войдя сквозь завесу в реф-тоннель, передаю Дане бокс. Он принимает, останавливая на мне зантересованный взгляд:       — А чё у нас теперь фонари из корпусов выносить можно?       — Нельзя.       — Но ты вынес?       — Нет.       — Бля, да не загоняйся. Понятно, что он у тебя не сам на разгрузке вырос. Если не часто, для личного пользования и «на время» чё-то брать, то не прилетит. Главное в экзаче за наживой не прись. Ну, если вдруг по какой-то причине захочешь правила нарушть. А так не воруй. Эт плохо, — подмигнув, уходит к ключ-платформе.       — Спасибо, что просветил.       — Обращайся. И почаще, — потягивается, вернув мне внешний бокс. — Ваще люблю людям помогать. А сегодня душа так просит кому-нибудь добра причинить. Знакомо?       — Не в такой формулировке.       — Ну да, простите. Хочу реализовать мероприятие по укреплению социальных связей. Бывает у тебя такое, а?       Угукнув что-то неопределённое, собираюсь выйти, но останавливаюсь у завесы:       — У тебя нет знакомых с диссидентской нейросемантикой? Кураторов. Или просто тех, кто в плюсе, и хорошо ориетируется в истинах.       — Чё? Можно тебя с манифестом левых мыслей поздравить? Ты же, вроде, ваще не по этой части был, а?       — Не мне нужно. Другу. Для проработки.       — Другу? Ну, если он прям реально друг, то пора ему перестать им быть.       — Как это влияет? — он или как-то одним днём успел узнать про патруль, разведать про этиопаттерн Митяя или… У меня уже параноя, а он просто несёт очередной бред.       — Легко и непринуждённо. Раз ты уже запарился насчёт поиска того, кто бы его проработал, то темка совсем гнилая. Смотри, как бы тебя не опылил.       — Там не так всё плохо. Просто нужно и всё.       — Просто нужно? Так он всё-таки тебе друг или я зря сказал одной звёздочке, что ты подумаешь?       — Сказал зря. Но он друг. Друзья же должны друг другу помогать или нет?       — Помогать — возможно. Но слюни подтирать — это про другие отношения. Давай конкретнее: сколько это твоё «не так плохо» в единицах?       — Давай конкретнее к моему вопросу. Если никого, кроме «звёздочек», предложить не можешь — так и скажи.       — Я-то, может, и могу, но хочет ли он, чтоб его прорабатывали? Или ты так решил проявить инициативу с целью повышения общей эффективности? Или не общей, а вашей парной? М?       За секунду представляю, как красиво бы разлетелся Данин череп от удара боксом. Почему все, кто находится здесь больше года, заведомо невыносимые? И когда я уже привыкну, что надо начинать разговор с ними вопросом о цене?       — Дань, тебе чё-то купить за это надо?       — За это? Не-е. Но угостить можешь.       — Сколько?       — Ну… Так бы от сиг не отказался, да и батареечками не против закинуться.       — Пачку того и другого?       — Если ты признаешься, что жахаешься со своим дружком, то да. А так — по десять. И коробку батончиков сверху.       — Иди на хрен, Дань.       — Как хочешь. Врать не пришлось бы, а скидка заебатая.       — И скидку твою туда же. На хрен.

***

      Ни на следующий день, ни через неделю, ни через две Митяй не находит проработку. Он и не ищет. И я перестаю этим заниматься, стараюсь думать о его балансе поменьше. Каких-то провокационных вещей с его стороны я больше не слышу. Более того: он поддерживает меня в том, что мы «работаем на результат», а не «ищем приключений на свои жопы». Это помогло не развалиться всему после первых дежурств.        Оказывается, некоторые, подписываясь на участие, ждали что каждую ночь придётся от кого-то отбиваться. Ходить по маршруту, светя фонариком, им показалось ещё более скучным занятием, чем уборка. Благо Ваньку не удалось никого потащить за собой — Митяй ненадолго погасил все недовольства. А резкий наплыв кандидатов из соседнего квартала, случившийся через неделю, поставил точку в вопросе «нужен ли нам патруль».       И, кажется, всё более-менее выходит в ровный ритм, пока Митяя не отстраняют за снижение нормы выработки. Как бы я ни старался, до конца тема с его балансом, тающим изо дня в день, меня не отпустила.       Вывод из графика Митяй воспринимает как личное оскорбление:       — Оттуда турнули и ты туда же.       — Сдашь экзамен — продолжишь.       — Да есть у меня пока запас, я не в минусе. Всё под контролем.       — Не волнует, — вычёркиваю его номер, чувствуя явное облегчение. — Знаешь, заодно и проработкой займись, пока сдаёшь. Не впишу, пока всё не уладишь. На дежурство можешь не приходить.       — Слышь, мы ваще-то тут не начальники друг другу. Вписывай обратно.       — Мить, не ори. А то сейчас все будут в курсе.       — И чё? Стыдно, да?       — Не стыдно. Просто не хочу объясняться, по какой причине я тебя исключил. Узнают про твои минусы — побегут, как от прокажённых, не разбираясь в причинах.       — А ты чё всё ещё считаешь нормальным, что мы делаем одно дело, а получаем по-разному?       — Да. Я не сомневаюсь в справедливости системы в части начислений и штрафов. И тебе не советую, — дать какого-то другого ответа не могу. Это аукнется нам обоим. Он должен это понять.

***

      Не пересекаемся с Митяем до ужина. В столовой он садится напротив и, брякнув поднос, раздражённо отчитывается:       — Не смог сдать.       — Не страшно. Записался на пересдачу?       — Тоже не смог, прикинь. А знаешь почему?       — Витя отстранил?       — Витя в медблоке. Отметелили его прямо в кабинете, падлы. И дверку прикрыли. Я б не сунулся — он бы там так и валялся. И остальные так бы и ждали приглашения. «Он не любит когда заходят без спроса». Чел там чуть кони не двинул а эти сыкуны… — швырнув ложку в тарелку, разбрызгивает на себя и на стол чуть ли ни треть порции. Суп расползается по комбинезону жирным пятном. — Тьфу, блин. Зла на них не хватает. Выбесили.       — Всё плохо? У Вити.       — Ну, в сознание пришёл. Меня узнал. Сказал, что в медблоке капельницей удавится, чтобы у меня экзамен не принимать. Хех. Чувство юмора не отбили — хороший знак.       — Да уж. Хороший.       — Ещё б не прикрывал уёбков, которые ему наваляли.       — Им всё равно прилетит. И, думаю, нехило.       — И ты туда же.       — А ты мстить собрался? За свой счёт? Блин, за Витю?       — Он так-то твой напарник. Был. Ща придёт хмырь какой-нибудь.       — И ничего не поменяется. Один хмырь на другого. Я уже натаскался, знаю что к чему. Ни помощь, ни задушевные беседы там мне не нужны.       — А так? Чисто по-человечески, не? Он же тебе тогда помог.       — Помог потому что так положено. И я от него не слышал вопросов о том, кто меня избил и кому он за меня в торец прописать должен. Всё. Закрыли тему. Ты вообще зря сидишь. Попробуй на возврат тары заявись, раз уж…       — Уже. Забито всё. Кто-то перехватил. Давай, раз уж такая ситуёвина, то вписывай меня обратно. Чё я штаны просиживать буду.       — Я уже нашёл, с кем сегодня идти в смену. Извини. Обходами займись.       — Ага. Понял-принял. Начальник.

***

      Ночь мы разбили напополам с парнями с восьмого: они выходят вечером, а мы — под утро. Только сегодня я собираюсь один. Никого не нашёл. Митяю соврал, рассчитывая, что хоть ночь он поспит, а там, может ещё как-то отсрочу его выход в смену. Наш график — просто запись на листочке. Всё на честном слове и докладах в пересменку.       Но всё идёт совсем не по плану. Выползаю из капсулы так тихо как только могу, а Митяй уже на ногах. Принимаем смену, опуская пацанов на боковую, вдвоём.       — Ну? На каком твой напарник?       — Тебе какая разница? Иди спи.       — Не, давай дойдём. Чё ты?       — Мить, сказал же: вали в капсулу.       — Обязательно. Вечером. Пошли. Пиздобол, блять.       Ответить нечего. Спорить дальше никакого смысла.       Выходим на маршрут. Сначала вверх, до техэтажа, под стук шагов по бетонным ступеням, резкие выдохи сквозь респираторы, шорох комбинезонов и слабый гул, исходящий то ли от экранов, то ли от наших собственных датчиков. По пути дрожащие круги света фонариков освещают лишь напряжённую пустоту коридоров и лестничных пролётов. Поднимаемся на крышу. Сквозь свист ветра — к дребезжащему промёрзшим металлом ограждению и обратно — с ударом захлопывающейся за спиной двери. И вниз, на улицу, в полнейшем молчании.       По очереди делаем ходку до станции экзо, чтобы сменить те, что оставила нам предыдущая смена на заряженные до максимума. И дальше по накатанной: один — у двери, второй — обходит корпус. Меняемся.       Вымотавшись на очередном круге, выуживаю из кармана батончик, который по вкусу кто-то сравнивает с драниками, а кто-то с пирожками с картошкой. И, в попытке хоть немного сгладить напряжение, предлагаю Митяю:       — Ты свой на сегодня не брал.       — Перебьюсь. Я не по графику.       — Раз вышел, значит он твой.       — Сказал: не надо. Что не ясно?!       — Не ясно с чего ты вцепился в эти дежурства.       — А чё? У нас всё? Хуйня происходить закончила?       — Людей хватает. На следующее замену найду. Можешь спокойно дождаться выхода Вити, проработать заодно, и вернуться. Я тебя не исключал.       — Вот, блять, спасибо. Не исключал он. Проработал я. Сходил…       — Серьёзно? Проработал?       — Типа да… Только время зря потратил.       — Да подожди. Результат может быть не сразу. Ты же ещё начислений не видел.       — Видел. Я вчера, сразу как турнули, Семёна выловил. Думал он чё-то дельное скажет. А по факту: как тебя помноженного на десять послушал и время для обхода просрал. Ничё не поменялось и не поменяется. Только загрузился больше.       — Понимаю. От проработки чего-то серьёзного легко и не должно быть.       — Он тоже так сказал. И ещё, что мне надо завязывать. Ваще в другой корпус сваливать. Одному.       — Прямо так и сказал?       — Ага. Щас. Нет, конечно. Из меня это своими изъёбствами выдавил. Так всё вывернул, что я сам как болванчик кивал, говорил: да, я неосознанно формирую вокруг себя среду для рецидива, действуя на поводу у этиопаттерна. Ушёл от него, как мешком напуганный. Чё-то по пути даже думал, что сворачивать надо, пацанов не подставлять. Как будто у них своих мозгов нет. Считать умеют. Мы никого не держим.       — Ещё у кого-то так же, как у тебя? — я думал об этом, но не спрашивал. А мог бы.       — Да капает понемногу. Но сам понимаешь, что тут любое занятие в кайф, если делаешь потому что сам так решил, а не ради исследований хуй пройми чего. Цель понятная, результат видно, да и потратить его на херню в магазе не получится. На уменьшение срока — тоже, но ты его типа с собой заберёшь. Будешь потом детям, внукам рассказывать, как в полярную ночь с корешем с крыши за порядком следили. Не про вкрученные лампочки же и не про тонну перелопаченной пыли байки травить?       Не думал об этом в таком ключе. И даже как будто звучит здраво, воодушевляет в какой-то степени… если напрочь проигнорировать обесценивание нашей роли в научно-прикладном проекте НКТР и важности получения ОБР. А самое неприятное в его словах и выводах — он втягивает в это людей совершенно осознанно, игнорируя негативное влияние на их этиопаттерны. И я делаю так же… Это и правда формирование среды, способствующей рецидиву. Или манифестации негативных этиопаттернов. Я прикрывал себя только тем, что говорю правильные слова и сам не ухожу в минус. Но стал тригером. Семён был прав с самого начала: борьба с теми, кто творит беспорядки — не наше дело. Надо сворачивать. Как бы мне это занятие не нравилось.       — Ты не забывай, зачем мы здесь.       — Блять, не начинай!       — Я не прорабатываю. Напоминаю. Раз у остальных минусы, то варианта нет.       — Еба, ты сам затирал, как это важно! И я согласен. И пацаны. Сука, неужели ещё и тебя теперь надо убеждать, что мы без этой темы, если не загнёмся, то просто будем жить хуёвей, чем можем, — он ещё и Семёну пытался мою идею продать. Могу представить, как тот бесился.       — Ты, получается, всё ему рассказал?       — Ну да. Я начал-то с ним как раз про то, были ли раньше такие темы как у нас. Вроде, чётко спросил. А в ответ словил байку про то, как чел из вашего корпуса, Валерка, щемил пидоров. Ну типа тех, у кого первым стоит девиантное влечение.       — Так это не байка. Он правда это делал.       — Не-е. Говорит, что раньше у того что-то организованное было. Ходили рейдами и «исправляли» тех, кого системе не удавалось. И типа с подачи Валерки, как минимум, одного чела убили. Жесть, конечно. Но мы же не ходим по корпусам, никого не калечим. Только это я щас понимаю, а ему кивал. Соглашался: да, Тёмыч прёт как на бронепоезде, хуй остановишь, доведёт нас до беды, будем не лучше той банды, что сейчас кварталы кошмарит. Уже сопоставлять начал, подозревать тебя в том, что ты и наш корпус доломал, и тот, что в другом квартале. Лишь бы патруль сначала собрать, а потом не дать ему развалиться. Всё в голове обосновал. Ладно отрезвел по пути и не стал предъявы тебе кидать. Ты же не из каких-то там деструктивных мотивов всё придумал. Разница-то есть.       Нет никакой разницы. Я в работу корпусов, конечно, не вмешивался. Но такие мысли проскальзывали, когда всё начало расползаться. А беда тех кандидатов из другого квартала действительно была мне на руку. И в какой-то степени я был рад такому подтверждению своей правоты. И, если мне представится шанс, покарать тех ублюдков, то я готов это сделать. И тащить в медблок я никого не собираюсь. А вот оставить на морозе без генератора очень хочу. Деструктивные мотивы во всём своём пышном цвете. Но, пока они только в мыслях.       Ледяную тишину разрезает истошный вопль. Митяй резко оборачивается на звук, а я на автомате хватаюсь за фонарь. Крик, полный отчаянной ярости, повторяется. Кажется, кричит девушка. Митяй, кинув на меня напряжённый взгляд, стартует в сторону, откуда звучат эти крики. А я стою, как примороженный. Если сейчас мы кого-то реально спасём, то Митяя уже будет не остановить.       — Ты чё тормозишь?! Эу!       — Там не наша территория.       — И чё? Стоять слушать, что ль?       — Кто-нибудь сейчас выйдет. Она орёт на весь квартал.       — Блять, мы уже вышли. Уёбка из себя не строй, погнали, — останусь здесь — всё равно уйдёт. А я потеряю шанс слить свой гнев на кого-то, кто этого заслуживает. Девать-то его куда-то надо. Не людям же из других корпусов тепло отрубать.       Замедляемся у корпуса, из которого мы с Митяем совсем недавно выводили целый этаж. Отопление всё-таки восстановили, но два первых этажа пока не прогрелись и всё ещё пустуют.       Крики уже стихли, куда идти дальше непонятно, но Митяй упрямо крутит головой, шаря лучом фонаря по сугробам. А во мне борются две противоположности. Одна хочет, чтобы всё-таки мы нашли ублюдков, смогли им помешать, втоптать в снег прямо до промёрзшей земли. Вторая — разворачивает перед глазами картину того, как Митяй разнесёт этот героический эпос по корпусу и дальше. А после воодушевление сменится горьким разочарованием. В зимний пересчёт вероятно никто не увидит особых последствий. А вот в летний… Как я буду чувствовать себя, зная, что часть красных огней на браслетах загорится по моей вине?       В луче фонаря Митяя появляется яркий блик отражённого света. Издалека кажется, что это просто сорванная нашивка, но из снега Митяй выуживает блокнот.       — Точно девчонка выронила. Какие-то наряды, платья нарисованы.       Мне достаточно беглого взгляда на одну из страниц, чтобы понять, чьи это рисунки:       — Из вещей Лены пропал блокнот… Это он.       Не глядя Митяй отдаёт блонот мне, подсвечивая фонарём неровные, явно свежие, следы, которые ведут от примятого сугроба к корпусу, где жили мы… Жили. А сейчас браслеты не сработают. Дверь будет заперта до утра. Для нас. А для тех, кто сюда зашёл, она открылась.       Судя по тому, что Митяй чертыхнулся и назвал кого-то уёбками, он явно думает в том же направлении, что и я. Если девушку утащили в корпус, то это сделал кто-то из «своих», из бывших соседей. И не знаю, догадывается ли Митяй, но скорее всего блокнот потеряла Аля.       — Может, под корпусами глянем?       — Нахера? Они стопроц там, — снова подсвечивает разворошённую борозду снега, которая слишком красноречиво заканчивается на утоптанной тропе, ведущей к корпусу. — Её вытаскивать надо.       — До утра всё равно не зайдём.       Процедив сквозь зубы «блять, ещё час», Митяй поднимается на крыльцо:       — Идём, — дёргает на пробу за дверную ручку. — Ща мы её…       — Хочешь взломать, да ещё и пойти туда в экзо?       — Бля, ты нашёл время по этой хуйне париться. Не соображаешь, чё они там с девкой творят?!       От резкого рывка дверь не открывается ни на миллиметр, зато экзо Митяя, судя жалобному скрежету, вот-вот начнёт сыпаться. Он делает ещё попытку, но с тем же результатом. Дверь поддаётся и, размагнитившись со взрывным грохотом, отлетает от проёма, лишь тогда, когда Митяй принудительно отключает питание своего экзо.       — Сука, что ль специально?!.. — недовольно рыкнув, он проходит в корпус и сразу поворачивает направо, к холлу, делая это явно не наугад.       Передо мной не дверной проём, а целая дилемма. Я прекрасно понимаю, с какой целью девушку могли затащить в корпус, но эту отбитую наглухо суку мне не жаль. Пусть её там хоть всем корпусом имеют, хоть до смерти забьют. Она точно сама нарвалась, тут и думать не надо.       — Артём… ёбаный рот! — доброшенный эхом голос выводит меня из ступора и я делаю шаг в корпус. Всё уже случилось. Звуков борьбы нет. Митяй её спас, а заодно укрепился в своих намерениях. Тех, что появились по моей вине.       Корпус встречает меня жуткой тишиной, прерываемой болезненными стонами и чьими-то тяжёлыми шагами. Пройдя в холл, вижу, что Митяй стоит там, держа на руках рыдающую Алю и волоча по полу грязное одеяло:       — Где ты, блять, ходишь? Подмогни укутать. Ей в медблок надо.       Липкое тошнотворное чувство хватает за горло, когда Аля даёт себя укрыть. Вместо того, чтобы взбрыкнуть, она лишь сжимается, дрожит от касаний. Кажется, не узнаёт ни меня, ни Митяя. Смотрит вникуда красными от слёз распухшими глазами, подвывая на одной ноте и кусая разбитые в кровь губы. Выглядит так, словно она не понимает, что с ней делают: помогают или хотят снова навредить.       Кутаю Алю в полном молчании, давя подкатывающую тошноту и отгоняя мысли о происхождении бурых пятен на её разодранном комбинезоне. Митяй же не умолкает, чередуя «потерпи, маленькая» и «ща-ща пойдём».