Тень, что не отпустит тебя

      Плач затихает. Барабанные перепонки сдавливает от ожидания хоть каких-то звуков. Скрипа, шагов по бетону, шёпота, шороха.       Интересно. А почему тут так тихо?       Осматриваюсь, собираясь пройти дальше. Напрягает, что те, кто притащил её, вот так взяли и испарились.       — Тём, погнали, замёрзнет же, — Митяй двигает к выходу, явно оттесняя меня от хозблока.       — Ну да. Идите, — делаю шаг вбок — он зеркалит меня. — Блин, да пройди уже!       Отступаю дальше, пропуская его, но Митяй стоит. Его неловкая, глупая мягкость, с которой он сюсюкал с Алей, тут же улетучивается:       — Ты со мной, — голос гремит на весь этаж, будто его слова предназначаются мне лишь отчасти.       — Зачем? Лучше здесь покараулю.       — Тебя не поймёшь. То штраф хапнуть ссышься, то в засаду в одного рвёшься. Не дури. Погнали, — штраф я в любом случае получу. Раз так, то хочется, чтобы это всё было не зря. Тут точно есть ещё кто-то. Двое, трое? Не важно. Вряд ли они в экзо.       — А мне как тебя понимать? Про то, кто Витю отделал, тебе было ну очень важно знать. А тут что? Какая-то другая ситуация? Что? Витёк больше заслуживает твоей защиты?             — Блять, ты… — он чуть перехватывает Алю, на что она реагирует болезненным скулежом, — чш-чш, идём уже, сейчас идём.       — Я не держу.       — Дверь открой.       Иду, чтобы выпроводить их побыстрее, но это оказывается абсолютно неверным решением. Я недооценил желание Митяя выдавить меня из корпуса. Ради этого он оказывается готов пойти на то, чтобы его драгоценная спасённая немного помёрзла и поныла. Всё, лишь бы отвлечь меня, вытолкнуть сквозь проём, позволив двери захлопнуться.       Мало того, он ещё и находит оправдание своей неловкости:       — … лять, ветрище. Аль, блять, не крутись. Одеяло держи, не меня.       На чуть строгий тон она тут же реагирует плачем, утыкается лбом в его грудь, пряча лицо.       — Да всё-всё, ч-шш, — Митяй утомлённо выдыхает задрав голову вверх. — Тём, пошли, попридержишь хоть, если чё. Оттуда к шаттлу двинешь.       Всё-таки хочет увести… Но силой он это не сделает. Разве что, бросит эту суку в сугроб, чтобы попробовать заставить меня. Но он так не поступит. Так что, у меня всё ещё есть выбор.       Я могу остаться и ждать, пока кто-нибудь выйдет. Могу ещё раз взломать дверь. Но и то и другое уже лишено смысла: те, кто мог прятаться в хозблоке, разбежались по капсулам, слились с остальными. Шанс прижать кого-нибудь по горячим следам потерян. Как и моё доверие к Митяю. Я ценил его недискриминационное отношение к людям, но упорно упускал из вида то, что для «своих» у него предусмотрены особые привелегии.       Иду с ним. Держусь рядом. Но совсем не хочу этого. Разумнее бы было свернуть в столовую или подзарядить генер, экзо. Всё что угодно разумнее идеи тащиться по темноте, продираясь сквозь ветер. Удерживаю себя лишь надеждой на то, что Митяй всё-таки разговорится. Вдруг он расчётливо умолчал о виновниках, находясь на их территории?       Но он не говорит ни слова. Лишь у периметра немного удивлённо реагирует на идущих к нам врачей:       — Хм. Встречают.        От вида медицинской бригады, вереницы прожекторов и бесконечной стены периметра всё сжимается. Воздух, проникающий сквозь респиратор, леденеет, застывая в лёгких. Слишком знакомо. Слишком несправедливо. Пусто до боли. Я организовывал патруль совсем не ради этого.       Уложив Алю на носилки прямо в одеяле, Митяй, чуть притрагиваясь, гладит её по голове.       Её увозят. Закрывается дверь бокса. А мы всё ещё стоим у периметра.       — Сышал, чё этот сказал? Расчёт скорректируют, за экзо не снимут.       — Система начислений справедлива… Повезло нам, — медленно давлю из себя по слову, не отрывая взгляда от бездушно-гладкой серой стены. — А Але повезло с нами… И тем, кто её затащил — тоже. Удачно из хозблока успели слинять.       — Не было там никого.       — Да я верю, — никого, кроме «своих».       — Хватит тогда об этом. И так колошматит.       Осознаю, что и я дрожу без остановки. Машинально проверяю заряд генератора. До обеда хватит.       — Чё? Ты в цех?       — Ага. В цех. А ты? На обход?       — А есть варианты?       — Ну да. Кроме обхода вариантов никаких… Повязку снять не забудь и комбез лучше смени, — подсвечиваю фонарём, останавливаясь сначала на растрёпанном белом лоскуте, а после на пятнах. Не тех, что он посадил за ужином, а свежих.       Мить, тут кровь. Это твои сделали. Твои. Неужели ты забыл, как рвался спасать от несправедливости весь НКТР. Что случилось, а?       Митяй рассеянно потирает запачканный рукав:       — М-да, что-то вдруг вспомнилась брошюрка этой конторы. Помнишь, какие там все чистенькие были?       — Так нужно за собой следить. Сходи. Выдадут. Будешь снова «чистеньким».       — Да, кстати. Ты говорил, что где-то здесь, рядом, выдают, — с издевательской усмешкой светит фонариком по сторонам, намекая на то, что нигде «рядом» или «по пути» он не переоденется.       — Ну да, — неопределённо киваю в сторону корпусов. — Не здесь. Там. Чуть подальше.       — Покажешь?       — Не успею. Разберёшься же без меня? Или тебе снова будет нужно дверь открывать? Может, и на обходе сопроводить? Попридержать что-нибудь. На всякий.       — Чего? Ой, блять, да иди ты.       Отмахнувшись, он уходит.       Резкий порыв ветра обжигает моё лицо. Щурясь, продолжаю смотреть, как удаляются дрожащие огоньки фонарей экзо, становясь всё меньше.       Я должен был предугадать такой исход. В случае с Алей, я не сильно расстроен, что он решил прикрыть своих. И так выше шанс, что он не будет трепать остальным о нашем «героизме». Но что дальше?

***

             На разгрузочной площадке, в разгар смены, за секунду падаю в неконтролируемую панику, вспомнив о блокноте. Но он на месте. Там, где я обычно ношу свой. А мой в капсуле. На дежурстве он мне не нужен… Хоть что-то под контролем.

***

      Мне казалось, что за обедом он займёт любое другое место. Но Митяй садится напротив. У него «разговор». И «не здесь, на улице».       Вроде, звучит обнадёживающе, но на деле я не слышу того, что хочу. Ни имён, ни номеров, ни намёка на искреннее желание поступить справедливо. Я слышу лишь то, что Митяй «перетёр с пацанами» с того корпуса и теперь они кого-то будут «искать». И, оказывается, я сам нарвался на то, чтобы он меня вывел из корпуса.       — Слушай, может, ты перенервничал, может, я. Ну, дело такое. Не знаю. Показалось, что ты ща пойдёшь всех, кто выходит, по одному гасить.       — Гасить?.. Чтобы перед пересчётом обнулить всё, что заработал? Сам-то в это веришь?       — Говорю же: на стрессах был.       — Давай к сути. От меня что хочешь? Чтобы я никому об этом не рассказывал? Не буду, — делать больше нечего, как распускать слухи о чудесных деяниях нашего патруля. — И в этом плане тебе не за меня надо беспокоиться. Аля рано или поздно выйдет.       — Мне-то пофиг расскажешь кому-то или нет. А вот ей… Ей такая хуйня ваще ни одним местом не в плюс.       — Ну, всё в твою пользу. Никого не было. И ничего не случалось. Ты вообще не в смене был. А я… Я её тоже пропустил. Спал спокойно. Ни в какие корпуса не вламывался, никого до периметра не сопровождал.       — Ты чё какой, а? Блять… Неужели ты не хотел её вытаскивать?       — Нет, конечно, не хотел. Собирался к пацанам присоединиться, развлечься… — прогорклая ненависть, с которой я отвечаю, слишком явно отдаёт злорадством. — Шучу я. Думай головой, прежде чем задавать такие вопросы. Оказать помощь и направить пострадавшего в медблок — наша обязанность. Я исходил из того, что ты в состоянии сделать это сам. Про «сопровождение сопровождающего» нигде и слова нет. А вот с тем, что нам не стоит выносить всё на публику я полностью согласен. У тебя всё? Мне пора на обход.

***

      Блокнот открываю в ближайшем корпусе, предварительно обойдя крышу и осмотрев техэтаж.       От первых же страниц веет немного меланхоличным, но таким родным спокойствием. Мы будто за столом, вдвоём. Она рисует, а я молча наблюдаю, как штрихи, линии и завитки под шорох ручки по бумаге срастаются в очередной костюм, платье.       Пролистываю дальше — в середине на кольцах блокнота закреплены нелинованные плотные альбомные листы, сложенные вдвое.       Отщёлкиваю, разворачиваю.       Там тоже рисунки… Портреты. Все выполнены карандашом. Мелочь, но я ни разу не видел, чтобы он вообще был у Лены… И даже не подумал, что можно ей его купить.       В одежде, что рисовала при мне Лена, была практичность в сочетании с эстетикой. Выверенные, чёткие и при этом плавные и изящные линии во всём: от наброска, до финального варианта.       Эти же картинки выглядят не в пример грубо: они проигрывают в технике своими затёртыми до грязи участками, резкими штрихами, ломаными линиями. Но такая экспрессивная манера даёт этим портретам свой характер. И образ на них — хоть и не слишком точный, но узнаваемый. На каждой странице — Аля.       Лена пробовала рисовать и меня, но всего раз. Результат она мне даже не показала. Не закончив, выдернула лист и разорвала на мелкие кусочки. Тогда я не стал докапываться до причины, мне было важно просто успокоить её. И я успокоился сам, когда она перестала плакать и задремала, свернувшись под одеялом.       С Алей было явно не так как со мной. Она удостоилась не только усечённых портретов, но и картинок по пояс и в полный рост. Причём, довольно откровенных. Удивительно, как Лене удалось вдохнуть столько женственности и пластичности, имея перед глазами такой угловатый во всех смыслах исходник. Да и её техника будто и не предполагала этого. Но нет. Парадоксально, но этот стиль идеально дополнил образы… Всегда говорил Лене, что у неё талант. А она только отмахивалась.       Последний рисунок из альбомной вставки довольно заметно отличается от других. И рисовкой, и наличием фона в виде бескрайнего поля под пасмурным небом, и тем, что на нём изображены двое. Ломаные стебли колосьев и затёртое до единого серого полотна небо выдают руку Лены. Но девушек посередине будто рисовал совсем другой человек. Линии тонкие, лёгкие, изящные, без рывков и нажима.       Одна из девушек стоит, уронив голову на плечо другой, глаза закрыты, а улыбка лучится тёплым умиротворением. Вторая — робко касается губами волос первой, а её руки не стискивают, не тянут к себе, а мирно покоятся в районе талии.       И чем дольше смотрю на их хрупкую нежность, тем сильнее меня захватывает опустошение.               Вновь оказавшись в кармане, блокнот будто прибавляет в размере и весе. Каждый грёбаный шаг он тянет вниз всё сильнее, впивается углами, давит кольцами, как бы я его ни переворачивал. Невыносимо.       Лены уже нет, но то, что она делала за моей спиной всё так же ранит. Этиопаттерн… Да. Всё он. Но как будто мои старания были тщетны. Будто мне и не стоило пытаться. Я принял её такой, какой она дала увидеть себя. Готов был поддерживать. Осознаю, что не всегда вёл себя идеально. Я ощущал бессилие в своих попытках вытащить её и срывался. Извинялся, она прощала, и я не уходил. Надеялся, что её порывы к возвращению к норме рано или поздно укрепятся. Но она не просто поддавалась своему этиопаттерну, она строила из него для себя вторую реальность.       Только у них с Алей не могло быть никакого будущего. Даже если на минуту представить, что они бы вышли вдвоём. Кем бы они были? Соседками? Подругами? Им бы пришлось скрываться, до конца жизни страдать, существовать во лжи.

Лучше один вздох без корсета, чем вечность в клетке.

      Лучше было бы, если б Лена не скрывала от меня своих сомнений. Мы бы нашли выход. Я бы сделал всё от меня зависящее, чтобы удержать её от последнего шага. Беря её в жёны, я брал и всю ответственность. А она так и продолжала питать иллюзии о том, что они будут вместе и счастливы. Блокнот и рисунки в нём словно приговор. Она не была моей по-настоящему.       Я не хочу хранить эти рисунки у себя. Ни дня, ни минуты. Но выбросить и тем более испортить рука не поднимается. Мне жаль её труды.

***

      На точке сбора ищу Алису. Вижу её, а рядом вижу Семёна. Неужели они помирились?       Присоединяюсь к ним, вклиниваясь в поток:       — Алис, привет, — не хочу начинать разговор с этого, но она напрашивается своим игнором, — Алиса! Аля в медблоке.       — Чё? Когда?.. — замерев на секунду, хватает меня за плечо и встряхивает, как будто я признался, что отправил Алю на койку собственноручно. — Блять, ты серьёзно?       — Полегче давай, а?! Мы с Митяем под утро вытащили её из корпуса. Надо объяснять, что с ней сделали?       — Не надо… Ебать, ну и овца. Допрыгалась.       Семён как-то это комментирует, за это Алиса всаживает ему подзатыльник. Помирились, теперь не сомневаюсь.       — Где? В твоём корпусе?       — Нет. Недалеко. Кто — не видели, не успели. С ней, думаю, всё будет нормально. Заштопают там, не знаю… — теперь и я получаю затрещину. — Охренела?! Что я не так сказал?       — Фильтруй, что на людях говоришь.       — Блин, да я же… Ладно, я вообще не за этим. Вот, забери.       Раскрыв блокнот, Алиса листает его, не вглядываясь, переворачивает страницу за страницей. Оставляю их, вставая в очередь к шаттлу.       Своим поступком я будто подчеркнул своё полнейшее поражение. Отдал последнее напоминание о ней. Ещё и на глазах у Семёна. Ещё и получил подзатыльник ни за что. Но, как только блокнот оказался у Алисы, мне стало чуть легче. Не знаю, как оценить: в плюс мне это или в минус. Из-за этого лёгкость кажется стыдливой, незаслуженной.       В другом конце шаттла по дороге происходит громкая перепалка. Алиса обвиняет Семёна в «отсутствии яиц». Снова ссорятся?       Вываливаемся на улицу в облаке пара. Уже наступил вечер, но день как будто и не начинался. Вместо него было только тусклое зарево, такое, как бывает на закате.       У реф-тоннеля Даня регается первым:       — Чё, как жизнь? Чё нового расскажешь?       — Нового? Ну… — как бы ему ещё дать понять, что ничего личного я рассказывать не намерен. — Вот ты знал, например, что графит и алмаз являются аллотропными модификациями углерода, отличающимися по структуре и свойствам, но сходными по химическому составу и некоторым физическим константам?       — Хех. Знал. Но дуркуешь ты забавно.       — Ага. Рад, что нравится. Мы работать будем? Или ты ещё не наговорился?       — Я тут просто услышал про твой кружок по интересам.       — Серьёзно? Мне расскажешь? А то я не в курсе.       — Да я понял, что у вас там эксклюзивное членство и чужим не рады. Просто, как лидер, имей в виду, что обходчикам нихера не нравится шмон на входе. Они — люди подневольные: указано в задании — обязаны зайти. Сам понимать должен. А нервишки у всех по зиме слабые. Кто в открытую быковать не попрёт — подляну может устроить.       — У нас достаточно обходчиков. Вне плана уж как-нибудь косяки и «подлянки» подчистим, — вот этим и надо заниматься, а остальное пора сворачивать ко всем чертям.       — М-м, значит, люди не врут и вы всё-таки шмонаете на входе?       — Ты сам себе это придумал, сам начал угрожать. Я и ответил.       — Чел, это не угроза. Так, предостережение. Если мутишь что-то поверх общих правил, то учитывай, что кому-то это может не понравиться.       Вот и ещё одно подтверждение того, что я зря вообще этим занялся. Мне нравилось, как всё получалось, но у этой затеи слишком много издержек.

***

      — Артём! — сразу за проходной Алиса чуть ли не вцепляется в моё плечо, пока Семён с недовольнейшим видом останавливается в стороне. — Ты знай: она выйдет и расскажет! И если это кто-то из вас…       — То я буду последним идиотом, чтобы так перед тобой палиться, — вот чего она добивается? Чтобы я начал оправдываться? — И вообще: если у Али зачешется разнести очередной бред про меня, то ей будет плевать на факты. А факт в том, что мне к ней прикасаться противно, а уж…       — Ой, блять, расскажи мне тут ещё!       — Умоляю, прекрати орать. Сейчас череп треснет. Мне всё равно нечем подтвердить свои слова, так что, думай как хочешь. Я подошёл только отдать блокнот. Всё. Распоряжайся им теперь, как считаешь нужным.       — Ты думаешь будет нормальным, если я это ей верну?       — Мне безразлично. Реши сама. Мне можешь не отчитываться.       — Да я не знаю, на кой чёрт ты мне его сунул! — пихает блокнот, как будто он должен как-то налипнуть или примагнититься ко мне. — Забирай!       — Выкинь бл… Сама! Твоя подопечная! С твоей подачки они всё время таскались вместе! Ты за это получала единицы! — отгораживаюсь от хаотичных ударов, подставляя под них предплечья. — Семён, блять, да успокой ты её! А то я сам!       — Лис, да хорош, правда. Ты от него ничего не добъёшься. Я ж сказал.       — И добиваться нечего. Всё. Дайте пройти!       — Тём, тормозни, — кивает, чтоб я отошёл в сторону, — Лис, дай минуту.       Навязчивое напряжение, что ослабло в тот момент, когда я отдал блокнот, начинает клубится с новой силой. Не ждал, что Семён вообще будет разговаривать со мной. Куда вероятнее в моём представлении было то, что он разорётся, что я мешаю им двоим. Но по виду он больше раздражён поведением Алисы. Только в этом-то я и чувствую подвох. Может, ему снова дали задание на меня? С другой стороны: мне нужна проработка. Я это понимаю сам. Без неё я не смогу найти верные слова. Мои причины свернуть дежурства не убедят никого. Нужна непоколебимая опора, основанная на истинах. С её построением я не справляюсь. Так что, в целом, мне должно быть всё равно на его мотивы.       Всё логично, но… До скрипа сложно принять расположение Семёна как шанс, а не как угрозу.       — Что хотел?       — Вы что с Митяем в том корпусе забыли? Тебе своего мало?       — У меня тот же вопрос к самому себе. Но первым туда пошёл Митяй.       — Глухо с ним всё? Не соскочил, а ещё больше разогнался?       — Да. И со мной не лучше. Поможешь проработать? Обещаю: потом не буду лезть. Я всё понимаю… — коротко отвожу от него взгляд в сторону Алисы. — И не хочу вам мешать. Если возьмёшься, то я готов по полной. Чтобы вынесло всю чушь из головы и я перестал думать вообще о чём либо, кроме ресоциализации.       — Не смущает, что я просел в этом?       — Ты так решил из-за Митяя? Зря. Там тяжёлый случай и у тебя отчасти получилось. Он сам говорил, что задумался о том, чтобы завязать. Но что-то не прижилось. Или, возможно, эффект будет позже. Со мной-то всегда срабатывало на все сто.       — Заметно, — от нажима в его голосе стягивает затылок, а по спине пробегает холодок с которым не справляется даже нагрев от генератора. — Вдалбливал тебе, чтоб не лез в разборки, а ты не только полез, но и целый корпус за собой утянул.       — Если бы не вдалбливал, то я сейчас вёл бы себя по другому. Одним корпусом бы не ограничился… После смерти Лены всё посыпалось, но я удержался на том, что ты давал мне раньше. Только без помощи всё сложнее. Я извиваюсь как уж, изворачивая истины и с каждым днём больше путаюсь, несмотря на то, что всё, что я должен соблюдать, логично до безобразия. Сделай так же, как с основным этиопаттерном. С ним сработало. Не сразу, но сейчас я гораздо стабильне в этом плане. А то, что манифестировал другой — не твоя вина.       — Моя. Так считаю сам и так указано в коррекционном отчёте, — на его словах во мне болезненно отщёлкивает сомнение в справедливости тех отчётов, которые я даже ни разу не видел. Всё верно. Отчёт не может быть не верным.       — Тем более. Сделаешь работу над ошибками. Я помогу. Сейчас я… Я не просто открыт, а… Как на операционном столе. Не знаю, помнишь или нет вот это ощущение. Страшно, но знаю, что…       — … нужно довериться. Мне не нанесут вреда и всё будет сделано ради моего блага, — он умолкает, уводя взгляд вниз. — Ладно. Давай попробуем, раз всё ещё доверяешь, несмотря на мои проколы.       Кажется, сравнение с операционным столом было самым уместным. Сейчас Семён своим согласием будто дал мне наркоз. Я не просто готов морально, но ещё и обезболен. В груди медленно растекается вязкое тепло. Доверюсь ему и этот мир вновь станет проще и понятнее.       — Лис, это самое… Тёма тут просит его проработать.       — Да? Просит? — киваю на её вопрос, не зная нужно ли вообще ей моё подтверждение. — Тогда я с вами. Тоже его послушаю.       — Ну… — Семён крутит головой: на меня, на неё.       Мне не очень нравится желание Алисы присутствовать. Хотя бы потому что не понимаю, с какого момента её вдруг начала интересовать судьба Али. Возможно, дело в том, что у них в паре не всё гладко с доверием. В таком случае, лучше пусть поприсутствует.       — Сём, я не против. Если так можно.       По пути не навязываюсь как и обещал: в шаттле молчу, на улице пропускаю их вперёд вдвоём, сам иду чуть позади. Мне достаточно того, что мы так легко договорились. И Семён с той же лёгкостью сказал, что идём не куда-то, а к нему.       В квартире Семён с порога предлагает нам подзарядить генеры и следом просит лично меня ничего не трогать. Это лишнее. Не собирался. За исключением ящика с инструментом, который Семён захлопывает перед моим носом, тут нет ничего необычного. Такая же компактная комната, только мебель рассчитана на одного.       Алиса сразу занимает место на подоконнике, закуривает, придвигая ближе тарелку с вдавленными в неё окурками. Тут должно быть довольно сильно пахнет истлевшими пряными травами. Но обоняние у меня так и не восстановилось. Не чувствую. Совсем.       Семён указывает мне на табурет, а сам садится напротив, на край кровати:       — Давай с сути. Мне Митяй рассказал про ваши дела. Про собрание, про то, какие задушевные речи ты толкал. С твоей оптики начнём. Потом уже проработаем, где и что перекосило.       — Да. Хорошо, — мельком смотрю, как Алиса затягивается, не отрывая от меня взгляда, — Мы делали всё только ради защиты корпуса. Базовый минимум, ни больше, ни меньше. Я озвучивал это на собрании… — мямлю, будто это предисловие как-то должно оправдать меня, хоть и пришёл я совсем за обратным.       — Похер, что вы делали. И на слова похер. Мотив лично у тебя какой для всего этого?       — Логически понимаю, что деструктивный, но сам с собой спорю, думая, что гораздо деструктивнее их сраная стратегия невмешательства.       Алиса закашливается дымом. Да, понимаю её. Я выразился резко. Самого на этих словах пот прошиб.       Семён, не реагируя на Алису, спокойно кивает, давая понять, что разговор идёт в верном направлении. Я продолжаю:       — Мне не были свойственны эти мысли до НКТР. Впервые я столкнулся с подобным ещё когда загремел в медблок. Ещё до включения датчков.       Замолкаю, подбирая в уме слова. С усилием подцепляю ногтем чуть торчащую кожу на пальце. Семён еле слышно прочищает горло. Тяжело, но мне нужно продолжать говорить.       — Тогда было всё просто на грани, но я смог побороть сомнения благодаря тому, что вмешался ты. Я увидел: система работает, не даёт упасть. Почувствовал: будет непросто, но я должен выдержать. А недавно на меня напали снова. Лишили генератора. А их могли остановить! Как на площади и… С Леной так же! Чёрт, да намного хуже! Если бы они вмешались, остановили, не дали снять корсет, то она бы была жива!       На вдохе прикрываю глаза. Слова застывают в горле. Слышу сдавленный всхлип. Не мой. Алисы.       Туго затянувшись сигаретой, она выпускает струйку дыма в пол. Строгий пронизывающий взгляд Семёна теперь обращён к ней:       — Лис?       — Чё, Лис?! Вот чё Лис?! Мне надо было вмешаться! Мне! Мне! Не тебя слушать, а своей головой думать!       — Чтоб всех рассорить? С тем же результатом?       — Блять, откуда ты знаешь?!       — А с Надей чё не так было? Как-то по другому?       — Сука, да Надя хотя бы жива!       — Да хватит орать! О чём вы вообще?! Какая ещё, к чёрту, Надя?       — Никакая. Лис, выйди, если не можешь нормально сидеть. Дай нам закончить.       Вдавив сигаретный фильтр в тарелку, Алиса поднимает голову и мягко прикрывает глаза, проговаривая что-то одними губами.       — Алиса, я тебя прошу, не надо…       — Не заткнёшься — опять разнесу тут всё к хуям, — отвечает, не открывая глаз. — Я как куратор, всегда действовала в интересах подопечного. И Лена — не исключение. Её цель — покинуть НКТР в кратчайшие сроки, меня, как куратора, более чем устраивала, — рвано выдохнув, она опускает голову. — Я честно разложила ей возможные варианты… Тогда всё выглядело просто. Тем более, нарисовался ты. Но потом мне назначили Алю. Отказаться не могла. В её первый день я оставила их на несколько часов… После этого они слишком сблизились. Але стало плевать на меня, на мои слова. Такое бывает с новенькими: выбирают себе объект и сходят по нему с ума без всякой логики.       — Ты людей с животными не путай. Себя и свои кураторские ошибки ты этим не оправдаешь.       — Я не путаю. И себя не оправдываю. Марья не даст соврать: я сделала всё, что от меня зависело. Ошиблась лишь в том, что поверила вот ему. Не вмешивалась.       Повисает невыносимая тишина. Семён напряжённо смотрит в пол. Алиса медленно подходит ближе и склоняется ко мне:       — Только всё это не оправдывает и тебя, — не мограя, она качает головой, — Я даже не знаю, как можно назвать того, кто с упортвом последней скотины каждый вечер ебал девушку, игнорируя то, что она засыпает в слезах после этого. Ради чего ты это делал? Ты же человек, не животное. Всё ради пары сраных единиц? Или тебе тупо нравилось, что она и слова против сказать не может? Да, она поступила хреново, обманув тебя, но, видимо, надеялась, что рано или поздно сможет привыкнуть. Но к этой омерзительной хуйне привыкнуть нельзя. Это хуёво и в первый, и в сотый раз.       — Ты свой и её опыт не сравнивай. Она — с мужем, а ты с каж…       Семён реагирует на мои слова быстрее, чем я договариваю: толчком в грудь вдалбливает меня в стену, замахнувшись с явным порывом вколотить в неё за пару ударов. Давит рукой сильнее, смотрит с ошалелой ненавистью, но не бьёт.       Пользуясь секудной заминкой, отталкиваю его от себя:       — Всё. Ладно. Успокойся. Это ваше дело. Я не за тем пришёл.       — Лис, выйди уже, а? Ты, блять, достаточно наговорила.              Стоит двери захлопнутся, Семён с тяжёлым выдохом садится на кровать:       — Я не запрещал ей ничего рассказывать. Она сама хорошо поимела с вашего союза.       — А в лицо ей это мог сказать?       — Без тебя разберёмся.       — И ты бы мне врезал? За правду?..       Он качает головой, словно признавая, что моё оскорбление его задело не так сильно, как должно было. По-хорошему, надо было врезать, за свою девушку нужно стоять именно так… Он этого не сделал и я не могу. Алиса сказала ужасные вещи о Лене, и я не знаю, что вообще делать, как от этого защититься? Защитить Лену, хоть крупицы чего-то хорошего о ней…       — Сём, блин, неужели всё это просто из-за единиц? Ты, она… Лена.       — Есть какие-то вопросы к системе начислений?       — Да! И к вам как кураторам! И к системе! Ко всему есть!       Оседаю на пол. Закрыв руками голову, утыкаюсь в колени. Слышу, что Семён отходит к окну, открывает форточку. По низу моментально начинает растекаться холод. Меня колотит всё сильнее. От злости, опустошения.       Тихо щёлкает зажигалка.       — Не надо было мне её брать. Знал же, блин.       Поднимаю голову, рассеяно глядя на сизые клубы дыма:       — Нет. Всё нормально. Я даже рад, что всё открылось. Её рисунки… Суть нашего… союза.       — Тём, ты же понимаешь, что никто из нас не хотел такого исхода?       Обвожу комнату невидящим взглядом. Чужие стены, как и те, что были в нашей… Оборачиваюсь к Семёну. Он выглядит растерянным. Споткнулся о то, от чего уберегал меня сам. Слова Алисы задели не только меня. Но я хорошо усвоил то, что он говорил в прошлый раз. Нужно вернуть ему это и дать понять, что его работа со мной не была напрасной.       — Вы действовали абсолютно верно. Дело лишь в этиопаттернах Лены. В том, как она всё воспринимала. Да, у нас не всё было идеально, но… Я так хотел помочь ей исправиться, поскорее вывести её отсюда, — отчаянный стук в висках заглушает все звуки, проговариваю, слыша себя, как сквозь плотную оболочку: — И она хотела. Шла к этому даже осознаннее, чем я думал…       Замолкаю по инерции, но мне нужно продолжать, жизненно необходимо проговорить обо всех противоречиях, чтобы вернуться в русло проработки:       — Но её усилия никто не оценил. И я сейчас даже не про единицы. Хотя бы про нормальный шанс для неё. Они могли вмешаться. Но просто дали ей оступиться.       Семён смотрит на меня в напряжённом ступоре:       — Ты был бы готов и дальше с ней жить, зная, что она не хочет?       — С чего ты решил, что она хотела? Неужели ты не понимаешь? Я и не жил в иллюзии того, что между мной и Леной была какая-то нереальная страсть. И не требовал от неё того, что чувствовал сам. Мне было достаточно того, что мы работали на эффективность. В паре. И ссорились лишь тогда, когда я не видел отдачи. Да, я должен был вести себя с ней бережней. Я работал над собой. А Лена, как оказалось, преуспела в ресоциализации куда лучше чем я. Ей было сложнее. Но она преодолевала этот путь. Со мной. Шаг за шагом. Но оступилась. И мне непонятно, почему ей не дали шанса? Не вмешались… Мне сказали, что такова индивидуальная стратегия. Но это так глупо, не рационально. Они сами декларируют ценность семейных пар, но всё, что они могут дать это скидка на проживание и семейные курсы.       Запрокинув голову, Семён с остервенением трёт лицо, отрицательно качает головой:       — Я с первого дня не могу себе ответить на вопрос: зачем вот конкретно ты здесь.       — Ты меня вообще слушаешь? Или это вопрос, на который мне нужно ответить? — поднимаюсь на ноги, подхожу ближе. — Я нахожусь здесь для коррекции негативных этиопаттернов, с целью успешной ресоциализации.       — Ага… Хах, — от его бесцветной усмешки я теряю уверенность в сказанном. Не в сути, а в корректности формулировок. Но нет. Я произнёс всё точно. — И какой там у тебя этиопаттерн, напомни?       — Девиантное влечение первой степени.       — Да? — от того, как он сейчас скользит по мне взглядом хочется укрыться, вывернуться так, чтобы он меня не задевал. Взгляд не пронизывает, а будто с омерзением притрагивается ко мне, проходясь сверху вниз и обратно. — Из девиантного в тебе только твоя ебанутая исполнительность.       — Причём тут исполнительность? Разве это плохо? И ты… Сомневаешься в результатах тестирования? Что они что-то не увидели или наоборот диагностировали то, чего нет? Вот от кого угодно, но от тебя я этого совсем не ожидал.       — А тебе хочется, чтобы это было правдой, да? Что у тебя есть влечение не только к девушкам…       — Дело не в моём желании. Это есть и это необходимо корректировать.       — Корректировать то, чего нет, чтобы потом с триумфом выпустить тебя отсюда? Ну так понятно. Да, в этом, наверно, есть смысл, даже какая-то выгода для репутации НКТР, — мне не нравится, куда сворачивает этот разговор. Он только множит сомнения, совсем не помогает. Возможно, это он имел в виду, говоря, что «просел».       — Слушай, я пришёл сюда за проработкой. Если это её часть, то…       — Да нахрен тебе не нужна проработка!       — Просто скажи, что моя проблема не по твоему профилю — я уйду. Найду с кем поправить.       На моих слова Семён вдруг теряется. Крутит головой, будто ища что-то. Хватается за пачку, встряхивает её, достаёт сигарету, убирает обратно:       — Ладно. Сколько уже сняли?       — С начала патрулирования — ничего, до этого сняли где-то полторы. Но у меня уже мозг сворачивается от того, как я изгаляюсь, чтобы не проронить ничего лишнего в разговоре. Сейчас выплеснул, выговорился и мне немного легче.       — Полторы?.. Пф-ф…       — Не много. Но ты сам говорил, что потом может быть больше.       — Ты реально какой-то отбитый. Даже система тебя только по головке гладит.       — Ага… Конечно. За наш прошлый разговор по полной, почти как за смену, влетело. Но потом всё напрочь отшибло. Улеглось. Больше нет нежелательных реакций. И штрафов нет.       — Я тогда тебя не на это прорабатывал.       — Знаю. И теперь понимаю, зачем тебя отправили. Тогда я был в отчаянии, правда мог скатиться. Только благодаря той опоре, что ты мне дал, я и держусь до сих пор. Даже ролики в медблоке и слова одного из сотрудников не повлияли на меня так, как твои.       — По отчёту всё не так.       — Понимаю. С ними спорить не буду… Извини. Тогда мне надо было сосредоточиться на своём состоянии и на основной цели проработки. Довериться, не ставить условия в виде подтверждения общего опыта. Тебя бы не назначили, если б ты не понимал меня… И я зря сейчас сказал, что найду кого-то. Лучше тебя этого никто не сделает.       Где-то в коридоре хлопает дверь. Слышно как за стеной кто-то сдвигает что-то по полу. Щёлкает зажигалка Семена. Тихо потрескивает тлеющий кончик сигареты.       — Оставь заявку. Я больше не буду тобой заниматься. Достаточно уже сделал. Хватит.       Придавившая нас напряжённая тишина разрывается лишь гулом усилившегося ветра. Не понимаю, почему он вдруг отказался? Я же продемонстрировал, что не просто слушал его, а проникался словами, и дал понять, готов это делать и дальше…       Он отказался, но я почему-то до сих пор здесь. Стою, будто и не собираюсь идти, а он сидит на подоконнике, курит, высматривая что-то в непроницаемой черноте, будто и не собирается меня выпроваживать.              — Мы ужин прошлёпали. Чай хочешь? Составь мне компанию.       Его вопрос и неуверенная, но такая будничная интонация, как будто вновь окунают меня в посткарантинный ступор. Киваю, не до конца понимая смысл услышанного.       Ужин? Чай?       Семён, игнорируя моё смятение, сходит с подоконника и включает плитку. Чуть приподнимает с неё чайник, проверяя есть ли там вода:       — Только придётся немного подождать. Медленно греется… Блин. Забыл. У меня всего одна кружка.       — У Алисы же как-то всей толпой из двух пили.       Его губы вздрагивают в лёгкой улыбке:       — Да, точно. Садись.       Путаясь в противоречивых чувствах, занимаю место на табуретке. На столе оказывается пара батончиков, я на автомате достаю из кармана свой запас.       Из банки Семён насыпает в кружку тёмные гранулы. Падая они мелко звенят о металлическое донышко.       — Растворимый, но этот лучше, чем в столовой.       — Мне лишь бы сладкий был. Как нос разбили, я могу отличить чай от компота, разве что, по наличию ягод.       — Хм. Как будто они ещё чем-то отличаются… — пожав плечами, он останавливает взгляд на моём лице. — Но да. Помяли тогда тебя неслабо.       — Да выглядело всё хуже, чем ощущалось. Всё не так плохо, — не хочу пускаться в подробности. За ними то, что он всё равно не будет прорабатывать. А сочувствие мне тут не поможет.       Чайник, нагреваясь, начинает звонко пощёлкивать. От этого звука непроизвольно становится немного уютнее. Свет тут чуть теплее, чем в корпусе, да и нет той вечерней толкотни. Но всё же слишком тихо. Мы оба снова молчим. Семён буравит взглядом пол, напряжённо накусывая губу, а на меня всё сильнее давит чувство неловкости. Он попросил, не объяснив ничего, а я согласился, ни о чём не спрашивая. Ему нужно, чтоб я побыл с ним, и я согласился, потому что сам нуждаюсь в этом.       Чёрт. Мне нельзя здесь находиться.       Встаю — Семён поднимается следом.       — Тём? Ты куда? — такую беззащитную неуверенность в его голосе я слышу впервые. Мне она не нравится. И не нравится то, как она держит меня.       — Я сейчас, — выдавливаю из себя единственное, что приходит в голову.       Оказываюсь в прихожей.       Семён — в комнате, за дверью, я могу сходить в туалет и вернуться, сделав вид, что отлучался именно за этим. Или взять генератор и уйти тихо и без разговоров.       Выбираю второе. Но меня выдают щелчки креплений.       — Мог просто сказать, что уходишь.       — Мог, — пристыженно увожу взгляд, но тут же сам себя одёргиваю. — И скажу. Мне пора. Ты верно почувствовал, что просел. И, видимо, не только в части кураторства. Те границы, что ты расставил до этого были лучшим решением. Я больше не буду их нарушать.       Разворачиваюсь — Семён дергает за лямку генератора, сближается, с грохотом вбивая меня в дверь. Упирается лбом в мой лоб, переносицей давит на мою. Беспомощно зажмуриваюсь от тупой, но такой внезапной боли. Отстраняется он так же быстро, но я будто всё ещё чувствую на своём лице его горячее дыхание. Сердце стучит так, что вот-вот пробьёт рёбра.       Подмывает накинуться в ответ. Но не так как он. Хочется напиннать ему как следует. Размазать по полу. Выместить всю злость, наплевав на то, заслуживает он этого или нет.       Но я ухожу, не желая больше ни на шаг приближаться к нему.

***

      Вдалеке уже маячат огоньки фонарей кого-то из наших патрульных, но моё внимание больше привлекают тёмные фигуры, застывшие в полумраке у одного из корпусов. Все нормальные люди обычно ходят там, куда лучше добивают прожекторы. А эти явно не просто так там затаились.       Их двое, но на мне экзо. Можно, как минимум, проверить, кто это.       Останавливаюсь в ярком пятне света, поворачивась в их сторону:       — Пацаны! Сигарет не будет?! Могу в обмен!       — Чё у тебя? Батарейки есть?!       — Сейчас посмотрю, остались вроде, — этой кисло-горькой дряни, от которой в комплект к бодрости идёт тошнота и тремор у меня нет. Раз купил, но отдал Митяю. Только сейчас это не важно. Мне бы просто глянуть на их номера.       Демонстративно роюсь в карманах свободной рукой, поглядывая, как они неспеша идут ко мне.       — Что-то потерял? — чья-то тень заслоняет свет прожектора.       — Не-не, — поднимаю голову, засвечивая своим фонарём его лицо.       Он рефлекторно щурится, а я замечаю, что на его нашивке нет номера.