Тень, что не отпустит тебя

      Он выбивает у меня фонарь:       — Ой, прости. Заблудился, да? — нагло дёргает за торчащий из моего кармана белый лоскуток. — Или вы теперь весь квартал взялись патрулировать?       — Ты о чём? Я в корпус шёл. Сигарет у пацанов спросил.       — Да? А я думал, ты не куришь. Артём.       Он знает меня, знает про патруль, а я не могу рассмотреть кто это. И те двое остановились так, что их лица скрыты тенью. Ничем хорошим это и не пахнет. Как тогда, с Валеркой. Просто сбежать не удастся. Он намеренно встал на пути, чтобы я не мог пройти мимо.       — Ну чё? Батарейки есть?       — Закончились.       — Бывает. Ты, кстати, что-то обронил.       — Это не моё.       — Не-не. Я видел, что у тебя выпало. Подними.       Фонарь валяется прямо у ног тех двоих. Они это тоже замечают. Один пинком отправляет в нашу сторону:       — Подними.       Делаю шаг к фонарю и с разворота бью под дых тому, который ближе, а этот урод даже не пробует блокировать. Как будто он заранее знал, что удар будет даже не вполсилы — экзо сковывает мои движения, как ремень безопасности. Оборачиваюсь на тех двоих, ожидая, что сейчас налетят, чтобы свалить меня. Но они стоя как вкопанные.       — Как хорошо, что в экзаче предусмотрен механизм защиты, правда? Уравнивает шансы.       — Ага. Вас трое. Офигенно уравнивает.       — Ну да, мы же шакалы. Нападаем только на слабых.       — То, что вы ещё не накинулись на меня, это только подтверждает, — защищаться в нём я всё-таки могу, другой причины стоять и бездействовать у них нет.       — А о чём тогда говорит то, что ты врезал первым? Не о том, что ты бы забил меня, если бы не предохранительный алгоритм?       — По себе людей не судят.       — А ты считаешь, что ты в чём-то лучше нас? Не чтишь истину о равенстве?       — Это, по-моему, ты ей только что подтёрся, ублюдка кусок.       — Что ты нервничаешь а, Артём? Огрызаешься, обзываешься. Я же спокойно разговариваю. Неужели тебе даже в экзаче страшно? Фонарик подать?       — Мне не интересен этот «разговор». Дай пройти.       — Да, пожалуйста!       Он отступает, а я стою, прекрасно зная, что это уловка. Со мной это было не раз и не два в жизни. Только в школе было проще: те, кто сбивался против меня или тех, с кем я общался, закономерно получали за попытку травли. Я никогда не стеснялся обращаться к уставу школы, к истинам. Сейчас же, вместо твёрдой почвы из правил, которые работают для всех, есть зыбкая прослойка индивидуальной стратегии. А под ней — пропасть.       Отрубаю тормозящий меня экзо, стоит этому хмырю чуть повернуться к двум другим упырям. Отличный шанс его отпихнуть, и бежать к корпусу! Но я какого-то чёрта валю его в снег и тащу с него респиратор. Он хватается за кистевые крепления, чтобы убрать мои руки от своего лица. Состыкованые части, лишённые питания, легко отщёлкиваются, слетая с рук, а мне так же легко удаётся сорвать его маску. Теперь я знаю, что это за уёбок. Триста девяносто девятый, Лёха. Этот мудила должен быть сейчас на дежурстве, а не здесь.       Два истукана, стоявшие в стороне, накидываются на меня. Теперь уже бездействую я. Во мне всё бьётся, колотится, но силы, как выжгло. Их — трое, я — один. Сшибают как кеглю, лицом в снег. Чья-то туша наваливается, так, что не скинуть. Дёргаюсь, вырываюсь, но этого недостаточно, чтобы помешать им забрать генер. Через силу поднимаюсь на локтях — жестко перехватывает горло. Не хватает воздуха, бьющий по вискам пульс сливается в непрерывный звон.

***

      Темнота.       Нет. Первой приходит боль. Ощущение, что меня пнули с горы и я катился, собирая всё на своём пути. Как я мог так позорно отрубиться?       Не знаю, сколько я провёл в странном забытье…       Пробую пошевелиться — понимаю, что связан. По рукам и ногам. К счастью, руки спереди, но до конца согнуть их в локтях не могу: что-то похожее на провод соединяет запястья и щиколотки.       Лбом упираюсь в стену. Сзади — тоже стена. По ощущениям я как в капсуле. Только пол жёсткий.       Тесно.       Душно.       Прислушиваюсь к звукам снаружи. Ничего. Тишина. Надо бежать.       Дёргаю заястьями, кручу, раскачиваю, тяну… Быстро не получится. Намотка на руках плотная, но подвижность в руках есть. Значит рано или поздно она должна поддасться.       Мою активную борьбу за освобождение прерывает дребезжание браслета. Оранжевые ритмичные вспышки освещают гладкие стены. Я действительно в капсуле. Только в её нижней части. В отсеке для хранения. Из-за встроенных систем для вентиляции и зарядки генератора этот отсек немного короче и поуже спального места.       Оранжевый? Значит, я что-то нарушил, причём сильно. Полез в драку, пренебрёг медпомощью, возможно, что-то ещё. Я бы посмотрел, что именно, но из-за их долбанного невмешательства и защитного алгоритма экзо я сейчас упакован в ящик, как ненужное барахло. Остаётся только догадываться, какие действия система определила, как неправильные.       Жужжание не унимается. Администрация хочет, чтобы я подошёл к экрану. Хочет рассказать, как вредно лежать в фанерном гробу и полезно лежать в камере медблока.       — Так вытащите меня отсюда, суки!       Бью вперёд. В дверь капсулы. Тупая связка мешает размахнуться. Сраный браслет мигает, жужжит.       Ещё.       Давай!       Дверца же хлипкая, я пробивал её с пинка!       Удар — не поддаётся.       Ещё!       Ещё!       Ещё.       Ещё…       Они чем-то её усилили снаружи. Или я бью слабо.       Ещё.       Давай же!       Усталость накатывает слишком быстро. Неужели я сдался?!       Давай!       Ну!       сука…       Последний раз вспыхнув, браслет умолкает. Дышу, как после кросса. Пальцы покалывает. Какой я тупой. Нужно сначала освободить руки. И ноги.       Зато понятно, что снаружи никого. Если бы меня сторожили, то точно бы отреагировали на шум. Но дальше бить так бестолку. Надо беречь силы. Рвать к чертям сраные провода, а уже после ломать дверь.       Успокоиться.       Не спешить.       Да как не спешить, если я без понятия, сколько у меня времени?!       Они не сделали со мной ничего. Могли что угодно, но только упёрли генер. И втащили сюда. Значит, вернутся и продолжат что не сделали?       Или меня просто бросили подыхать.       Нет. Проще было кинуть меня на улице. Или лучше в промёрзшем корпусе, чтобы точно никто не спас. А тут тепло, значит он не совсем мёртвый. Значит, я им нужен живым.       Да. Точно. Они о чём-то спорили. Те двое не хотели снимать с меня экзо. И тащить в медблок не хотели. Или наоборот хотели? Или мне это прибредилось? К чёрту! Какая мне разница?!              Чем активнее дёргаю руками, растягивая петли, тем жарче становится.       Меня же должны искать! Должны же? Митяй уже точно заподозрил неладное. Да сто процентов! И? Что дальше? В лучшем случае он выйдет на Семёна или опросит дежурных. Лёху? А тот ничего не скажет. И всё. Тупик. И нашему патрулю — грош цена. Правильно Семён говорил, что это только создаёт среду для рецидива. Мы же не можем влезть в голову каждому… Блять, а кое-кто может! И делает это двадцать четыре на семь!       Ну да. Они и влезли в мою, проанализировали и решили, что проще не спасать. Ещё в прошлый раз. Но дали выжить. Помогли не упасть, не сломаться. Каждый штраф был справедлив. Возможно, система действовала со мной слишком мягко. Теперь придётся расхлёбывать.       Даю истёртым до жжения запястьям отдых, а заодно прислушиваюсь к звукам снаружи. Но источником шума, кажется, являюсь лишь я. Лишь моё тело и грёбаные датчики. Теперь я слышу, как они тонко пищат. Но куда больше меня напрягают совсем другие звуки. И ещё больше — ощущения, связанные с ними. В животе у меня всё настойчивее урчит, булькает переливается и давит.       Главное не заострять на этом внимание. Не думать. Не думать. Отвлечься. Думать о чём угодно другом… О чём? От том, что я заперт? О том, как я побегу без генератора?! Надо о чём-то… хорошем?       Сквозь вспышку слепого гнева бью снова по двери. Меня до трясучки бесят мои же тупые мысли. О чём хорошем я могу думать?! О том, как хорошо бы было, если бы мне просто перерезали глотку?!       На секунду представляю холодное лезвие, разрезающее кожу. Почти чувствую, как горячая кровь течёт по шее. Натурально задыхаюсь от подкатывающих рыданий. Стыдно. Мне должно быть стыдно. Я не нахожусь тут и дня, а уже сдался. Уже думаю о смерти. Герои прошлого терпели куда большие лишения… А я слаб.       Лена.       Неужели она ощущала себя в настолько безвыходной ситуации, что не просто думала об этом, а решилась?.. Из-за моих действий? Или из-за того, что они не помогали? Лена хотела избавиться от своего девиантного влечения. И я старался для нас. Мы сняли квартиру… Не квартиру. Коробку. Чуть больше этой. Она заслуживала совсем другого… Но согласилась и на это. И там она терпела. Меня… По словам Алисы было это именно так… Чёрт, да если я проору на весь НКТР, что Лена сделала это из-за меня, то это её не вернёт! Они должны были её остановить! Или меня! Или весь этот грёбаный мир! «Всесильные» мрази…       Тут всё-таки холодно. Не как на улице, но если просто лежать, быстро зябнешь. А двигаться, перекатываться с боку на бок всё сложнее. О том, чтобы активно дёргать руками в районе живота уже и речи не идёт. От одной мысли аж простреливает, прошибая до холодного пота.       Терпеть.       Дышать ровнее.       Спокойнее. Тише.       Да мне наоборот надо орать! Вдруг сюда зайдёт кто-то из обходчиков? Как они узнают, что я здесь, если я не издаю ни звука?       Почему я не кричу? Не зову на помощь?       А какие шансы у меня на то, что здесь появится тот, кому не плевать? Только силы потрачу.       Но пока датчики работают, меня же слышат, да? Не люди, но алгоритм. Сама система. Она слышит всегда. Регистрирует все импульсы. Слова. Хуже не будет, если я просто начну говорить. Система знает обо мне всё. Но не с моих слов. Вдруг это хоть как-то поможет?.. Может, она пересчитает что-то. Может, мне дадут шанс? Помогут и на этот раз выжить?       — Я — Артём Биткулов, — прочистив горло, чеканю как на докладе, но то, как звучит мой голос в этой коробке, напрягает и даже пугает. Может, я просто не обращал внимания, как он звучит? Сам с собой вслух до этого я никогда не разговаривал. — Бред какой-то…       Где-то что-то капает?       Задерживаю дыхание, напрягая слух.       Или это чьи-то шаги?       Звук моего же сердцебиения заполняет капсулу, всё громче бьёт по вискам, а шаги становятся тише. Если там кто-то и был, то не по мою душу.       Разговор с собой или с системой не удаётся. Теряю мысль, едва начав. От накатывающих спазмов бросает в пот.       Подбираю колени. Мокрый изнутри костюм противно липнет к спине.       Снова спазм. Стискиваю зубы. Отвлечься. О чём я говорил до этого?.. Не важно…       — Я — Биткулов Артём… Номер четыреста сорок один «А»… — мне казалось, что это порядковый номер и нас не больше пятисот… Но в шаттле я видел кандидатов с одинаковыми номерами. Отличались буквы. Мог бы и догадаться, что буквы дают больше вариаций. О чём я? Зачем я вообще каждый раз представляюсь? Система же в курсе, кто я. — Я… Я не знаю за что… Нет, знаю. Я попал в этот ящик по своей вине. Я должен был пройти мимо, не обращать внимания на тех, кто стоял там. Оставить их тебе. Вам. Вы… Вы лучше знаете, что делать. Я. Я сожалею, что…       Жмурюсь. Щиплет глаза. Перекрывает горло.       Я не сожалею. Мне жаль себя. Я неудачник. Хуже. Я — позор семьи. Может, потому отец ни минуты не колебался, когда увидел мой результат теста. Он не удивился, он знал, что я бракованный. Всегда знал…       Я изо всех сил хотел быть как отец. Он добился всего сам. А мне помогал. Знал, что не справлюсь, но не опускал руки. Только даже с его помощью я оставался неудачником. Из сборной вылетел. И по такой глупости. Сам упал, сам сломал рёбра. Сам виноват. Жить можно, но надеяться на достойные результаты глупо. Но я надеялся, занимался «для себя», тратил время. Упрямый кретин. А учёба — спустя рукава. Я не вникал в гумманитарные дисциплины. Ни в общую социологию, ни в аксиоматику истин, ни в исторические парадигмы, ни во что… Мне они никогда не давались. Проще заучить. И я заучивал. Прокатывало. Всегда. Но я мог бы лучше. Точно мог. Слишком много времени я упрямо игнорировал свою просадку, однобокость освоения учебной программы. Я слишком хорошо имитировал то, что понимаю о чём говорю. Мне казалось, что эти науки мне не нужны. Тем более в техническом вузе. Но я слишком заврался. Настолько, что сам поверил в то, что я отличник во всём.       И у Оли я торчал изо дня в день, потому что отлынивал от учёбы. Дома брат быстро вывел бы меня на чистую воду. Быстро бы показал родителям, чего на самом деле стоят мои оценки. А у неё было хорошо. Совместные обеды, совместные занятия, настолки, летом — бассейн. Я нравился ей, её родителям. Но вот её брат. Казалось, что он меня ненавидит. Постоянные тычки, замечания — хуже чем от родного. Потом «разговор» о том, насколько у нас с Олей серьёзно… А как отвечать на такое? Тогда я не думал ни про какое «серьёзно». У меня был впереди выпускной год. Какое «серьёзно»? Но Оля была хорошей. Мне не хотелось её обижать. Пришлось соврать. Уже потом стал больше привязываться, именно как к девушке…       — Не знаю, что и кому я этим доказал.       Вдох. Глубже, чем нужно.       Спазм.       Захлёбываюсь от распирающей боли. Кажется, подо мной уже лужа из пота. Холодный. Вот-вот пристыну к полу.       Сколько я уже здесь? День? Больше? Браслет срабатывал лишь раз. Вдруг его отключили? Похоронили меня заранее. Или сейчас там авария? А на браслет приходило оповещение. Резкое понижение температуры. Метель. НКТР эвакуировали, а те, кто остался, сейчас медленно умирают, покрываясь снегом. Меня оставят, забудут. Уже. Забыли. Оставили.       Изогнув пальцы, достаю до экрана браслета. Он отзывчиво реагирует на лёгкое касание. В бледном зеленоватом свете на стене капсулы появляется жуткая тень. Будто мою руку искорёжило до неузнаваемости. Или это не моя рука? Чёрт. Это не должно так пугать, но я закрываю глаза, дожидаясь, когда браслет погаснет.       Всё сложнее игнорировать очевидное: это точно само не пройдёт и не рассосётся. Спазмы и позывы всё неотвратимее, болезненнее. Мне уже тяжело дышать. Перед глазами плывёт даже темнота…        Стоит, не надавить, а просто неаккуратно задеть руками промежность, простёгивает до костей. Больно. Мне всё равно придётся это сделать. Если это не сделаю я, то организм сдастся без моего участия.       Не без труда, но всё же удаётся расстегнуть ширинку, влезть под бельё. Пока я это проворачиваю бросает и в жар, и в холод. Мне кажется, что хватит одного лишнего движения, чтобы я, несморя на все усилия сдержать позывы, обмочусь прямо в комбинезон. Только реальность куда болезненней: я не могу начать. Что-то внутри меня ещё какое-то время сопротивляется, как будто мой организм решил поиздеваться над самим собой.       Адская резь сменяется нереальным облегчением. Я проворачивал все эти манипуляции с ширинкой, чтобы остаться хоть немного чище. Глупо. Глупо было даже надеяться на это… А наклон пола сделан так, чтобы из ячейки ничего не выкатывалось. Здесь же всё продумано!       Комбинезон плотный, но я всё равно чувствую, как лужа медленным теплом растекается по полу, по ногам. Даже то, что я не ошущаю запахи, не спасает. Мозг прекрасно достраивает то, что недодают ему рецепторы. Теперь мой ящик стал тесным сортиром. Отличное место, чтобы сгнить заживо. Клянусь, если эта мразь всё же придёт, то я воткну его мордой прямо этот обоссаный пол! Плевать, что они за это со мной сделают!       Удаётся кое-как отодвинуться, подогнуть получше ноги. Живот крутит теперь не так сильно. От облегчения даже морит, но не настолько, чтоб заснуть. Теперь я куда отчётливее чувствую жажду.       Свербит в горле. Даже гадать не надо. От испарений.       Затёкшее тело ворочать всё сложнее. Истерзанные запястья ноют от моих попыток их освободить. Если бы не браслеты, то давно бы снял. А эти штуки работают как ограничители. Пока руки и ноги только покалывает, но очень боюсь, что начнут неметь… Так я запросто останусь без конечностей.       А если так случится, то меня отдадут родителям? А я им нужен таким? А НКТР нужно, чтобы кто-то узнал обо мне, об этих ублюдках?       Поэтому они и не вмешиваются. И кураторы транслируют то же самое. Пройди мимо — целее будешь. Отличная мысль. Теперь я её прочувствовал.       Мотание из угла в угол утомляет. Но не так, чтобы уснуть. Думаю о таблетках. О целой горсти. И о глотке воды. Напоследок.       Снова стыдно. До слёз. Я такой слабак.       Короткое забытье разрывается очередным позывом. Всё ещё хуже чем до этого. Ни одна мысль не может отвлечь от тошнотворного распирания в животе. Вою, скулю, мелко подёргиваясь, как присыхающий к земле головастик.       Не хочу.       Нет.       Не надо.       Нет. Нет. Нет.       Через грёбаную вечность мучений, наконец, передышка. Не знаю, сколько смогу терпеть. Это точно нехорошо для тела. Мне сейчас сложно вспомнить что-то кроме слова сепсис. Кажется, это не об этом. Или… Да какая разница, как будет называться то, что меня убьёт? Это даже в моём досье не напишут. У них достаточно логов для того, чтобы написать, что я организовал незаконную банду и получил за это по заслугам… Может, Митяй и прав: мы делали что-то стоящее…       Ага. Как же! Стоящее. Из-за этого я и здесь. И об этом никто не напишет.

***

      Моё существование превращается в мучительную цикличную пытку. Тело не даёт себе же отдыха. Всё сильнее болит голова. Лежать больно в любой позе.       Браслет. Дребезжит так, будто мне на него не всё равно. Оранжевое свечение делает слишком больно глазам. Жужжание не унимается. Меня снова опоясывает спазмирующей резью. От вибрации немеют руки. Бьюсь как в агонии, долблю ублюдским браслетом о стену. Воспалённая кожа по ощущениям разрывается в мясо.       Бью, бью, бью.       Мразь! Заткнись! Заткнись!       Браслет прочнее меня, а тупые алгоритмы — упрямее. Сдаюсь первым. Побеждённо лежу в оранжевом зареве, смирно дожидаясь, пока меня не перестанет истязать гулом. Всё бессмысленно.       Запястье перестаёт дребезжать, но звук остаётся. Повторяющийся шорох. Штрих за штрихом. Как карандаш по бумаге. Лена не рисовала им при мне, но я сейчас представил её именно так. Увлечённую, вдохновлённую, живую. Сидит, склонившись над узким столом. А я рядом. Включаю лампу в розетку. Тусклый холодный свет сразу оттеняется ярким, розовым. За окном уже темно, идёт дождь. Лена жмурится, отводя взгляд:       — Глаза режет, мешает. Выключи.       Снаружи что-то звонкое хрупко разбивается об пол. Замираю, задержав дыхание. Тишина. Ни голосов, ни шагов. Только ощущение, что кто-то стоит у капсулы.       — Помогите! Я здесь! — звук моего голоса развеивает гнетущее чувство присутствия. Там никого. Никого, кто хотел бы помочь.       Переворачиваюсь на другой бок — в глазах с головокружительной скоростью мельтешат бледные огоньки. Дышу приоткрыв рот. Хочется отделиться от своего тела, не чувствовать его. А оно как назло напоминает о себе, о том что скопилось внутри.       Пока я скулю, зажавшись на последних силах, в мыслях роятся сверхидеи о том, что если я всё же не выдержу, то это будет последней каплей, что после этого я или пробью головой дверцу или удавлюсь тем проводом, что протянут от лодыжек до запястий.       Я так смешон. Если я на это не способен без дерьма в штанах, то и с ним ничего не изменится. Я уже обделался по полной, когда окликнул ублюдков.       Вместо смеха пробивает на икоту. Задерживаю дыхание, до тех пор, пока не начинает звенеть в ушах. Не помогает. Упираюсь лбом, липким от пота, в прохладную стену. Не легче. Перепонки втягиваются, грозясь лопнуть, а если дышать открытым ртом, с языка испаряется последняя влага.       Теряюсь в спазмическом ритме настолько, что на какое-то время забываю, где нахожусь и что я должен чувствовать. Туда хочется снова, там не больно, не страшно. Только глупый мозг стремится вернуть меня обратно, истошно дёргает за лоскуты воспоминаний, грубо возвращая мне картину того чистого кабинета, в котором я хотел провалиться сквозь пол перед отцом. Подписываю бумаги, сдаю вещи и дальше кадр за кадром: другой кабинет, врачи, осмотр, карантин, лампочка над дверью, первый вдох с привкусом металла, он же, но уже от крови, заполнившей рот, Семён, что оказывается всё это время был рядом, держал за горло, наступив тяжёлыми ботинкам на голени.       Я почти верю этому. Если бы не скрип приводов экзо где-то надо мной, я бы охотно принял это за реальность. Звук экзо не здесь. Он был там, тогда.       А он точно был в экзо? Точно ушёл на разгруз? Получил оповещение и… Выпрыгнул из автобуса на ходу? Прибежал и в одиночку разогнал шестерых? Просто потому что был в экзо? Он же не мог им ничего в нём сделать! Поднять, отнести меня — да. Неужели он…       — Давай, я тебя прямо тут распечатаю, а?       До этих минут я не сомневался в том, что было. Сейчас он действительно не тот куратор, каким я его помню, но был ли он хоть день тем, кем я его считал? Или всё дело в том, что меня подводит память?       Прокручиваю события дальше: медблок, учебка, Даня донимает Лену. Всё так же, но теперь у меня ощущение, что ей со мной было так же неприятно, как с Даней. Но она же сама словестно защищалась от него, а мне предложила ходить вместе на занятия. Сразу, в первый день. Неужели она с первых минут решила, что я «удачно нарисовался»? Или я так думаю из-за слов Алисы?       Плохой пример.       Вспоминай, вспоминай дальше! Курс по ОБР. Разгрузка, приёмка, первичная очистка, два этапа промывки, отделение крупных фракций, стабилизация. Тут помню всё идеально. Все стадии шаг за шагом. Помню и то, как Витя говорил, что на производстве все крупные фракции не проходят дальше первичной очистки, а этот этап добавлен больше для подстраховки и чтобы мы, придурки, подольше мозолили ему глаза на практике. А ещё он признался, что подмешивает в имитацию что-то, чтобы мы не прошли первый этап. Он говорил это в разные дни. Одно противоречит другому. Чёрт, зачем я ищу логику и правду в словах человека, которой как-то сказал, что ОБР — это прах погибших кандидатов, а крупные фракции — обуглившиеся зубы и остатки костей?! Или это говорил Митяй? Он был на реальном производстве. И что? Это не может быть правдой!       Да какая мне разница?! Может, он вообще этого не говорил и я это придумал прямо сейчас! Или всё так и есть, и меня вывезут отсюда в одном из боксов, раздробив непрогоревшие зубы под гидравлическим прессом.       Я что сдался? Почему я больше не пытаюсь развязать руки? У меня же должны быть силы на это. Просто не может не быть. Иначе, всё здесь и закончится.       Прилива отчаяния хватает на то, чтобы снова пнуть дверь. Это даже не назвать ударом. Утомлённо прижимаюсь виском к стенке, слушая тишину за ней.       Осознание своей же тупости теперь веселит. Всё это время я потратил зря. Нужно просто упереться ногами, навалиться на дверцу спиной и выдавить её. Для этого усилий потребуется в разы меньше. Но нужно освободить руки, иначе не смогу оттолкнуться.       Перестаю чувствовать вообще какую-либо боль, настолько сильно меня воодушевляет моя собственная идея. И петли я давно растянул так, что мне всё-таки удаётся вывернуть сначала одну руку, а потом и с лёгкостью освободить вторую.       Игнорируя бешеное жжение в кистях, разворачиваюсь, складываясь поперёк капсулы.       Упор. Давай, давай, давай.       Голоса, что звучат где-то на отдалении, вынуждают замереть, притаиться. Чёрт, да даже если это они, пусть. За покорность мне всё равно ничего не светит.       Упор. Давай, давай, давай.              Дверь под моим весом будто прогибается, давая надежду, что она вот-вот треснет или слетит с петель. Но стоит чуть ослабить давление, как она пружинит обратно. Всё сильнее чувствую боль в животе и своё бессилие. Заваливаюсь на бок, лицом прямо в ставшее липким пятно.       Бесполезно. Бесполезный.

***

      Новый день начинается под адское жужжание в красном зареве.       Браслет врёт. Я даже не хочу смотреть. На него. Он мне врёт. Я его сломал, когда бил об стену. Единиц было больше. Они не могли списать столько за два дня… Я тут дольше. Человек же может жить без воды неделю. Это больше похоже на правду. Я почти иссяк. Меня хватило на то, чтобы снять обувь, освободить ноги, но я так и не выбрался. У меня больше ни разу не получилось так оттолкнуться от стены. И выбить ногами дверь — тоже. Я точно провёл здесь больше времени. Браслет врёт. Он сломан! Я не мог так быстро превратиться в безвольное ничто! Я уже умер. Или умираю. А они зачем-то всё ещё пытают этим зудом на запястье, затылке, везде, под всей кожей.       Голова трещит настолько, что я не могу открыть глаза даже в темноте. На них тоже давит. Язык болтается во рту чужеродным отростком. Хочется его выплюнуть. Пусть он уже отсохнет. Растрескавшиеся губы горят так, будто я их содрал о наждак. Зуд, боль, дрожь и бессилие сводят с ума.       Красные вспышки оставляют меня в покое. Дребезжание ещё долго отдаётся в костях. Пересчёт? Вдруг это он. Был? Мой срок увеличен… До пожизненного. Или снижен. Уже неважно.       Снова шаги. Вдалеке. Приближаются. Проходят мимо. Так и знал. Тут давно кто-то ходит. Но это никто. Бред. Мой бред. Там никого.       Со скрипом блею что-то о том, что я им не верю. Звук получается совсем не человеческий. Значит, это не я. И за этой стенкой никого. Человек не может издавать этих звуков. Это скрип. Скрип сверчков, насекомых. Всё-таки они у меня под кожей. Вот что так чешется. Грызёт. Рвёт. Кусает.       — О’вали! — смахиваю с себя что-то, а оно скребётся.       Оно снаружи!              В животном страхе забиваюсь в угол. Сердце молотит, грозясь разорваться. По телу прокатывается дрожь из-за влетевшего в капсулу потока свежего воздуха. Жмурюсь от бьющего в глаза света фонаря.       — Живой? — голос искажён. Глухой дребезжащий, как через сломанный динамик.       Закрываюсь рукой — фонарь слепит даже сквозь веки.       — Ну и долбоёбы. Толку что связали. Размотался. И дверь еле держится, — дверь? Моя? — Пить хочешь или в медблок тащу? Решай живее.       Слышу, как плещется вода в фляге. Придвигаюсь, опустив голову в пол. Протягиваю руку. Если он не даст мне воды прямо сейчас, то я умру. Я не доживу до медблока.       — Я не слышу, нужна ли тебе помошь, дружок? — а я слышу только то, как он издевается надо мной.       Хватаюсь наугад, за воздух, чуть не падаю.       — Последний раз спрашиваю: веду в медблок?       Хриплю «не», мотаю головой до приступа тошноты.       — Ну, молодец. Соображаешь. В помощи не нуждаешься. Сейчас попьёшь и оживёшь. Ближе двигайся.       Пододвигаюсь с бешеным стуком в висках. Закрыв глаза, поднимаю голову, снова тяну руку, хватаюсь за плечо. Губ касается спасительная прохлада. Он даёт мне пить, держа флягу в своих руках. По иссохшему рту растекается блаженство. Глоток. Лучшее, что я когда-либо испытывал в жизни. Второй. Урод резко убирает флягу и, опередив мой рывок, так же резко отпихивает меня. Кидаюсь, чтобы забрать, но тут скручиваюсь от сильной боли в животе.       — Ск…кха…       — Вообще принято говорить спасибо.       Молоты, бьющие по вискам, унимаются. Резь понемнону слабнет. Во рту всё отчётливее чувствую горько-солёный привкус. Он точно дал мне не воду. Снова плещет прямо у моего уха. Издевается. Мне хочется ещё. Всё равно что это. Всё равно, как это больно.       Горечь смывается сладко-солёными глотками. Он снова отнимает, не давая мне напиться даже этой непонятной бурдой. Растягивает эту пытку. Не убирает слепящий меня фонарь. Хладнокровно лупит каждый раз, когда я порываюсь забрать флягу.       Я не знаю, что пью. Это что-то, что лишает последних сил. Мне всё сложнее дышать. Выпиваю совсем мало. Но тело как будто раздувает. Всё пульсирует. Кожа болезненно натягивается.       — У нас для тебя есть ещё кое-что. Так что, как-нибудь продержись до вечера.       Слишком поздно понимаю, что больше пить он не даст. Бьюсь уже в закрывшуюся передо мной дверь, слыша из-за неё:       — С водой не спеши. И не сдохни. Дождись. Тебе понравится. Гарантирую.       Смысла его слов не улавливаю. Слышу только, что он оставил мне воду. Оставил же?       В поисках падаю, слишком самонадеяно оперевшись на слабую макаронину, что три дня назад была моей рукой. Фляга падает рядом.       Закрыта. Полная.       Поборов пробку ценой растёртой в кровь ладони, прикладываюсь к горлышку. Делаю большой, жадный глоток.       Вода. Прохладная.       Даже от той таблетки мне не было настолько хорошо. Остановиться невозможно: тело требует всё и без остатка, но мне банально тяжело долго держать флягу. Страшно разлить всё на пол.       От того, что я успеваю в себя влить, пока, обессилев, не опускаю руки, появляется отрыжка, а после желудок опять разрезает так, как будто я наглотался ледяного стекла.       Взвыв, скручиваюсь. Кружится голова, до тошноты звенит в ушах. Ещё чуть чуть и я выблюю всё… Подкатывает, но я сглатываю, с усилием проталкиваю обратно. Шипастая кислота, расцарапав горло, медленным комом спускается назад. Постепенно сжимается в желудке, Легче. Терпимей.       Ложусь, уложив по сторонам руки, подёргивающиеся в мелкой судороге. Боль остаётся, но где-то фоном и на короткое время наступает относительный покой. Несмотря на приступ, меня тянет приложиться к бутылке снова. Это желание вытесняет все мысли, но я столько терпел и сейчас должен продержаться ещё немного. Вода должна усвоиться. Отвлекаю себя, представляя как расправляются клетки моего тела, кровь быстрее течёт по венам.       Медленно считаю до двухсот и делаю издевательски маленький глоток, повторяя с собой ту же пытку, что проделывал тот уёбок, что снова закрыл меня здесь. Хрен тебе. Не сдохну. Не надейся!       Останавливаюсь через силу на третьем глотке. Плачу. Ложусь обратно, жалеючи обняв себя. Пережидаю новый спазм, мелко дыша. Снова цикл. Боль — короткое облегчение. В нём всё ещё безнадёжно, но уже не так, как до этого. Я чувствую, как оживаю.       Только у этого есть цена. Голод. До этого он был наименьшей из проблем. В последнее время я его почти не чувствовал. А теперь он всё острее. Тело с животной самонадеятельностью решило, что раз появилась вода, то где-то водится и пища.       Повинуясь приобретённому здесь рефлексу, смотрю на браслет. Пропустил завтрак, надо…       Вспышка озарения не на шутку оживляет меня. Руки, полыхающие отёчной болью прощупывают карманы. У меня же…       Останавливаюсь, вспоминая, что я уже делал это. И не раз. Сначала в надежде, потом от безысходности. Эти уёбки спиздили всё… Обшарили каждый карман. Забрали даже дерьмовый сухпай.       — У нас для тебя есть ещё кое-что.       Это он сказал про мои вещи? Про то, что они украли? Он хочет вернуть всё? И генератор?..       Тело заливает тошнотворным жаром. Наверно, я в бреду. В предсмертной агонии. И это всё мне привидилось. Никто не приходил. Я не пил. Воды не было.       Рука нащупывает опустевшую флягу. Нет. Он приходил. Ей больше неоткуда взяться.       Что это вообще было? Какого хрена ему было надо?! Что за благотворительность? Мог бы и дверь не закрывать, раз такой добрый. Не хотел, чтобы я убежал?       — … дверь еле держится.       Мне не хватило совсем чуть-чуть!       Снова разворачиваюсь поперёк. Упираюсь. Наваливаюсь.       Давай… давай… давай…       блядина…       Меня вновь скручивает. С такой силой, что парализует всё тело. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Это конец.       Когда всё-таки отпускает, остаюсь лежать поперёк. Еле дышу. Обессилев, отрубаюсь.       

***

      К тому, что дверь вновь откроется, оказываюсь не готов. За время ожидания успеваю разувериться во всём. Убеждаю себя, что никто мне всё-таки воду не приносил. А фляга изначально была у меня и я выпил её в первый же день. Слишком всё было неправдоподобно. Начиная с «для тебя есть ещё кое-что» и заканчивая тем, как он терпеливо, почти заботливо, отпаивал меня.       Я не видел в этом никакого смысла, но бьющий свет фонаря и искаженный голос выдёргивают из бреда полного отрицания того, что мне сейчас грозит:       — Вытаскиваем. А ты будь другом, не брыкайся, — бьёт как током от его слов. «Другом»? «Не брыкаться»?!       Забиваюсь в угол, но меня выволакивают. А я уже не хочу вылезать: цепляюсь за липкий пол, за угол капсулы, молочу ногами, пока меня кроют матом и настойчиво вытаскивают наружу.       Вертикальное положение явно не нравится моему телу. Повисаю на чьих-то руках, как прокисшее желе. За головокружением накатывает тошнота, внутренности спазмируют со всей своей переполненной тяжестью. Не понимаю: темно ли на этаже или просто у меня перед глазами. Жуткие рвотные позывы складывают меня пополам — ничего, кроме скудной едкой горечи. Стоит выпрямиться — взвываю от невыносимой и неостановимой боли. Слишком ясно всё осознаю, но уже не могу никак повлиять на то, что со мной происходит.       — Блять, Рус, он обделался.       — Загнулся — вам было бы хуже. Давайте, в душевую его.       — Мыть?       — Что-то другое предожишь? Ложку дать? Или хочешь руками?       Двое волокут, они же — раздевают. Тот, с искажённым голосом, только хладнокровно светит фонарём. Мне, чтобы не рухнуть снова, приходится виснуть на плече одного и просто не мешать второму. Я должен бы брыкаться, давать отпор. А я ватно поддаюсь, сгорая от стыда, трескаясь изнутри от осознания своего полнейшего бессилия, скуля от каждого касания. Мне всё ещё чертовски больно стоять, сложно до тошноты фокусировать взгляд, у меня горит огнём всё тело под острыми струями воды, я вою и ору без остановки. Просто не могу ничего сделать с тем, что происходит. Тот я, который мог огрызаться, сопротивляться, остался в капсуле, а они вытащили только грязное, измученное, безвольное тело.       Для этого тела даже подготовили новую одежду. Нательное, комбинезон… Летний. Никто меня и не собирался выпускать.

***

      Теперь моим ящиком становится комната для хранения белья. Здесь даже положили матрас.       Закрыли и ушли. Оставили снова в полной темноте и тишине. Забрали воду, не дав сделать больше пары глотков.       Одолевает слабость, ужасно хочется спать, но нарастающая тревога просто не даёт. Они кого-то ждут. Это всё, что я уловил в их разговорах.       Ко мне заходит только один, светя фонарём себе под ноги. Мне всё ещё больно смотреть на свет, отворачиваюсь.       — Отдохнул? — искажённое дребезжание скребёт по перепонкам. — Не отрубись. Скоро развлекать тебя будем.       Я знал, что в покое они меня не оставят, но в голову не пришло ровным счётом ничего, чем я мог бы себе помочь. Попросить? Умолять? Чем я могу убедить его меня не трогать? Своим жалким блеяньем? Понятно же было, зачем он устроил мытьё… Неужели не противно? Хотя о чём это я? Вот этот ублюдок ещё в душе очень гордо заявлял, что ему и не такое приходилось и видеть, и мыть…       Поджимаю ноги, отодвигаюсь подальше, к стене.       — Слышь, ты там матрас не зассы. Чё притих, а?       — Опустите, — прошу, не надеясь ни на что.       — Конечно, отпустим. Дело одно закруглим, генер тебе вернём и свободен.       — Генератор?.. Вы что… Правда? — отщёлкивает в висках. Реальность медленно затягивается мутной пеленой.       Из гудящей темноты слышу голос:       — Как зовут? — лицо загорается от хлопков по щекам.       — Артём… Биткулов… Четыреста сорок первый… — щурюсь от света фонаря.       — Давай, бля, в руках себя держи, — губ касается метал горлышка фляги. — Ща мне надо, чтоб ты пободрее был. И погромче. Сможешь же?       — Не понимаю…       — Один из наших жёстко накосячил. Тебя здесь быть не должно. Теперь его надо наказать. И это задачка для тебя.       — Меня?.. — от этого абсурда становится смешно, а смеяться больно. — Он просто убьёт меня. Я на ногах не стою.       — Он тоже не будет. Пацаны постараются, но последнее слово будет за тобой. Хочу послушать, что у тебя на уме.       Нарушил один. Один из тех троих. Лёха? Или тот, кто решил запереть меня? Он и решил? Что у меня на уме?       — Если я хочу, чтобы он сдох?       — Отлично. Повторишь это при всех?       — Это шутка? Вы… просто издеваетесь. Что вам надо? Отпустите.       — Слушай, всё, что мне нужно — это твоё доверие. Чё, я его не заслужил? Я помог тебе и хочу, чтоб ты наказал того, кто тебя обидел. Третьему ваще давно надо было по рогам надавать.       — Третьему? — звучит, как что-то знакомое, только я уже не верю своей памяти.       Он кивает и даёт приложиться к фляжке. В ней снова что-то со слабым солёно-сладким привкусом. Вот опять. Мне кажется, что я это пил не только, когда был в ящике. Как будто это давали в карантине. Слишком навязчиво ассоциируется это с приживлением датчиков, с врачами. А он не может быть одним из них.       — А. Ну да. Я ж не сказал, кто я-то такой. По идее — Первый. Но номера здесь и так заебали. Так что, все зовут Русланом. Могу себе позволить.       — Что? Выдуманное имя?       — Оно-то, как раз, настоящее. О! Слышишь? — смотрит на браслет. — Нам пора. Давай, живей, поднимай зад.       Он тянет меня за руку, крепко схватив за предплечье. Приходится подняться. Он всё уже решил — выбирать мне и не требуется.       Бредём медленно. Я опираюсь Руслану на плечо, он придерживает меня перехватив рукой со спины. Было бы не похоже на конвой, если бы я мог уйти добровольно в любой момент.       Шум, который я принял за тот, что существует только в моей голове, на самом деле оказывается реальным. Чем ближе мы к холлу, тем он становится громче. Руслан гасит фонарь на подходе и даёт его мне:       — Остальных не свети. Тут такое не любят.       Тяжесть фонаря неприятно ощущается в дрожащей руке. Это что-то вроде жеста доверия с его стороны? Только что мне даст, то, что я вдруг засвечу их лица? И его предупреждение вполне красноречивое. Засветишь — получишь проблемы. Убираю фонарь в оттопыренный карман на штанине. Он болтается, ударяя меня с каждым шагом. Но всё лучше, чем нести самому.       В дверном проёме холла Руслан заносит руки над головой, громко вскрикивает «эу» и делает три хлопка. Тишина расходится волной следом за этими звуками. Даже при тусклом свете единственной лампы посередине видно, что тут не многим меньше, чем я собрал для объявления набора в патруль.       Нас пропускают в круг, посреди которого привязан к стулу человек. Одежду с него сняли, оставив в трусах и корсете. От его вида тошнит. Бордовые кровоподтёки по всему телу, ожоги, с серыми пятнами вокруг, как от затушенных сигарет, лицо — распухшее месиво. Я не очень уверен, что это Лёха. По волосам, вроде, он. Мне без разницы. Я просто хочу, чтобы всё это быстрее закончилось. Мне тяжело стоять, тяжело дышать через какой-то старый респиратор и чудовищно стыдно немощно держаться за этого Руслана под взглядами всей толпы.       — Ну, уёба, — Руслан слабо тыкает сидящего ботинком в бок, заставляя повернуться, — есть чё ещё сказать в своё оправдание?       — Втрого спроси!       — А своих мозгов нет? Хах… Бля, чел, сорян. Не прав. Хули я хочу от того, кто, блять, не может запомнить правило «не лезть к экзачам»?       — Он сказал — к выключенным можно.       — Бля, мужики, кто-то в курсе? Можно, не?       Нестройный хор голосов гудит «нет, нельзя»       — А погромче, чтоб даже у этой амёбы усвоилось? Давайте: на раз-два.       Они повторяют, гремя, почти в унисон.       — Вот. Зебись. Ну чё, одноклеточное? Дать тебе шанс извиниться?       Он в страхе мотает головой.       — Ха. Тут соображаешь. Понимаешь, что за косяк надо ответить. Ну, — Руслан похлопывает меня по плечу — придумал, чё делаем?       Теперь, когда парень сидящий на стуле переводит взгляд на меня, я не сомневаюсь, что это Лёха. Из того корпуса, в котором живу я. Он, в отличие от толпы, точно понимает, кто перед ним.       Чёрт, пусть он прекратит так смотреть! Он меня не жалел, когда запихивал в ящик!       — Ему надо в медблок. И срочно.       — Ты серьёзно?       — Есть правила. А про то, что у него должен быть генер там ничего не сказано. И про костюм — тоже.       Лёха вяло мотает головой, бубнит, еле шевеля языком:       — Не требуется… Помощь не требуется.       — Ну… Не прокатило, брат, — Руслан сильно похлопывает меня по плечу, сжимает на нём пальцы. — Вторая попытка. Последняя.       Это может значить только одно: или он, или я. Тяжёлый фонарь сам ложится в болтающуюся вдоль тела руку. Сжимаю крепко, до дрожи в кисти. Пусть лучше это будет он, а не я.       Шум холла сливается в нетерпеливый гул.       В голове проносится «нет», а всё тело, не слушаясь, делает судорожный выпад вперёд и занесённый через силу фонарь бьёт по затылку. Рука окончательно слабнет и отпускает тяжёлый корпус только после удара. Хруст раздрабливания кости застревает в воспприятии, глуша всё вокруг. В висках стучит, в глазах плывут мелкие бледные точки, ноги, отяжелев, деревенеют.       Лёха падает вперёд без звука. Я отшатываюсь, чувствуя, как по бедру стекает предательская, тёплая струйка. Окружение смазывается, в висках стучит.       Рухнуть следом за качнувшимся перед глазами миром не даёт Руслан, что очень вовремя подхватывает меня:       — Ну, ты и жёсткий тип. Не обязательно же было его насмерть хуярить.