Тень, что не отпустит тебя

      Работу тем, кто в цехе и на разгрузке, полностью отменять в этот день никто не собирается. И добавлять шаттлов, когда все заканчивают в одно время, а на улице пурга — тоже. Зачем? Найдутся же те, кто разозлится и пойдёт пешком. Как мы с Митяем.       А у него поводов злиться даже больше: Аля отказалась идти к нам на Пересчёт. Не знаю, на что рассчитывал Митяй, говоря ей «да у нас там одни пацаны, компанию разбавишь». Мне не слишком хорошо от того, что он расстроен, но при этом так по-подлому приятно из-за её отказа. Не могу нормально сопереживать ему в этой ситуации. Аля — последний человек, кого бы я хотел видеть в нашем корпусе. Блин, да из-за неё Митяй запросто забил бы на дежурство: провожать бы пошёл или ещё что-то. Самому от себя противно, но не могу выдать ничего, кроме слабой имитации сочувствия. Хорошо Макс с нами. И хорошо, что он говорит то, что я как друг просто обязан думать:       — Она вообще не понимает от чего откх… отказалась! — захлёбывается то ли от эмоций, то ли от резкого порыва ветра, но продолжает: — А как поймёт — сама прискачет! Увидишь!       Проходим буквально в доме от высокой гладкой стены, за которой, по словам Макса, скрываются совсем не «трухлянки», а сервера, обратывающие наши данные или неизученные и очень агрессивные животные. Макс не определился во что верит больше, а мне ни одна из них не кажется правдоподобной: животные там бы умерли, какими бы живучими не были, ну а серверные так располагать не логично. Если они где-то здесь, то точно вне периметра.       Наши тени в луче приближающегося света удлинняются и ярче очерчиваются на снегу. Мне на плечо опускается рука в экзо.       Семён?! Он всё-таки вернулся на разгрузку?       — Мужики, здорова! О-о, ебать, знакомые лица! Артём, как жизнь? Давно не виделись!       Он перестаёт слепить нас фонарём, а я направляю на него свой. Даня. Если б не номер, я мог и не узнать его. Верхняя половина лица с заметным отёком, вокруг глаз — в неравномерных буро-зелёных пятнах.       — Кто тебя так разукрасил? Рассердил кого-то в швейном?       — Пхф, не буду никого из заек закладывать. Тем более, там всё улажено. И нас ждут.       Даня снова за своё. Девочки, зайки, звёздочки — все они ждут только нас, но ждут только сегодня. Но в этот раз его предложение находит отклик. Митяя настолько выбил отказ Али, что он мечется и вот-вот забьёт на всё, что он готовил два дня. К счастью, он пока сомневается, а меня и моё нежелание так резко менять планы поддерживает Макс. Он же предлагает звать девушек к нам:       — Смысл тащиться, если нас больше? И вдруг кого-то они пропускать не захотят? А? Выбирать же сто процентов начнут!       — Чё, боишься, что рожей не вышел?       — Вот нехрен на понт брать. Приводи. Нас много. Если надо — встретим и проводим, да Мить? Кому реально интересно те и придут.       — Серьёзно. Макс прав. Да и вы с пацанами кастрюлю своего пойла туда не потащите.       Митяй шикает на меня, но Даня уже всё услышал:       — Так-так, а чё там за кастрюля? Эксклюзив какой-то?       — Не твоё дело.       — Бля, Мить, теперь и моё тоже. Я и не знал, что у вас там чё-то интересное есть. Глянуть можно? Если всё так, как говорите, то я, может, получится уговорить кого-то заглянуть к вам.       Мне не нравится, что Даня ставит свои условия, хотя мы вообще его ни о чём не просили, и нихрена не нравится, что и Макс, и Митяй задумываются над тем, послать его или нет.       — Дань, никто тебя в корпус не поведёт, уймись.       — Тём, а чё? Да пусть глянет.       — Да, Тём. Не жадничай. И не ревнуй, что твой друг больше по девочкам, чем ты.       — Ты, блять, задрал! Мить, ты хочешь, чтоб вот он к нам пошёл?       — Слышь, Дань, реально за языком следи. Левые, блять, разговоры про то, кто кого и чего как, раз для девочек побереги.       — Понял, пацаны. Извиняюсь. Надеюсь, без обид. Так чё, с вами можно?              Оставляю решение за Митяем. С дурными шутками мы как будто тему закрыли, но мне не хочется, чтобы сложилось впечатление, что я против общения с девушками. Пусть хоть весь женский квартал к нам заявится! Я всеми руками за, но не через Даню, не с его «зайками», «птичками» или кто там у него. Но решать Митяю. Он — организатор.       И он пускает Даню.       Итог — ровно тот, который я и ожидал. Даня осматривается, влезает в наши запасы, пробует банановое пойло, с кем-то болтает и перед самым Пересчётом уходит, пообещав предложить девчонкам собраться и пойти к нам. Время потратил, пыль в глаза пустил и ушёл.       В момент Пересчёта все замирают. Каждый смотрит на свой браслет, и только после — по сторонам. Все прекрасно знают, каким цветом загорится их экран, но кто-то боится, что система ошибется, а кто-то очень надеется на это.       Мой браслет сияет зелёным, но лишь потому, что мне списали весь минус за союз… Точнее чуть меньше. Но всё равно как будто бы плюс. Мой срок сократился на год без двух дней. По факту эти два дня я должен НКТР. За то, что я чуть не сдох в ящике.       Браслет Митяя пульсирует зелёным. Всё-таки не наврал, правда перкрыл минусы. У Макса же вспыхивает красным. Как бы он ни прятал, ни прикрывал рукой, это видно. А говорил, что в цехе у него всё хорошо. Хотя, он тоже не факт, что обманул. Штрафы могут сожрать любой заработок.       После затишья жизнь постепенно возвращается на этаж: кто-то уходит курить наверх, с хлопком вырывавшихся продуктов брожения открываются банки пойла.       — Чёт это… Тут шесть стояло, — водя пальцем в воздухе Митяй пересчитывает снова.       — Денис одну унёс.       — Нормально он. Они ж с Сенькой скидывались. Сень?!       Ни Сени, ни Дениса нет. Я почти уверен, что они в женском до завтра. Только Митяю уже безразлично. Алкоголь делает своё дело ещё даже не попав в кровь. Никто никого не хочет искать, суетиться, когда перед носом источник их зависимости. Не украли — без разницы куда делись. «Пора накатить».       Всем быстро становится весело, все понемногу тупеют, теряют бдительность и контроль над собой. Кто-то и не понемногу. У Макса вообще отказывают тормоза: виснет на всех, кто его не гоняет. Ко мне не лезет — я присекаю сразу. А вот Митяй в этом плане не такой бдительный. Да ещё и опьянение играет роль: Макс, пихаясь в шутку, заваливает Митяя на лежащий на полу матрас и оба просто смеются. Митяй помогает Максу подняться на ноги, наливает ещё. В кружку. Им на двоих.       — Тёмыч, да чё с лицом, а? Может, всё-таки накатишь?       — Не хочу. Тебе всё равно, если эти двое ушли к девушкам? И Даня никого не приведёт. Нормально?       — Так он не обещал. Силой же не потащит. А этим… Лять, да попутного ветра им в сраку. Хуй забей и отдыхай.       Разражает, что Митяй не ценит свои труды. Всех собрал, а эти ушли и слова не сказали. Про то, что не придут девушки, а он веселится тут с Максом я промолчу. Не мне читать нотации о девиантном влечении и его проявлениях.       Зовут наверх, на крышу. Постоять за компанию, пока они курят. Двоих там достаточно, а здесь тоже надо присматривать. И просто не хочу. Сидеть здесь тоже никакого удовольствия, но и там мне делать нечего.       Возвращается Митяй один. По лицу — как будто он там банду в полном составе встретил, не меньше.       — Пошли круг сделаем.       — А Макс? — он обещал остаться, у двери подежурить. — Где он?!       — Блять, пошли, а? — явно случилось что-то серьёзное, но не то о чём я подумал. Было бы так — Митяй поднял бы всех.       — Давай, ну… кого-то ещё третьим… И ты не протрезвел, чтобы в экзо, — не понимаю, что происходит, чтобы предложить соразмерные действия. — Мы же позже хотели.       Митяй, махнув на меня рукой, выходит из секции. Но я же не отказывался! Он сам же всегда за то, чтобы всё прямо, без полунамёков. А тут!..       С Максом пересекаюсь в коридоре. Он выходит из санузла. Комбинезон в мокрых пятнах до груди, лицо блестит от воды.       — Стой. Что у вас там?       — Ничего.       Сбегаю по ступеням в полном непонимании, застаю Митяя за подключением экзо:       — Там Макс. Он…       — Видел.       — Мне, блин, кто-то хоть что-нибудь объяснит?!       — Блять, да не здесь.       Жду бесконечно долго. Мы успеваем сменить экзо и сделать обход по периметру близлежащих корпусов. Всё в полном молчании.       Митяй почти не надевает респиратор. Курит. Ещё и ещё.       — Теперь мне надо гадать, что у тебя на уме?       — Я вообще не знаю надо ли об этом здесь. И вслух, — тяжко выдыхает, задрав голову вверх. — Ай, блять, они всё равно всё знают! Тём, я по ходу реально того… пидор.       — Ты про девиантнное влечение? Ну да. Тесты же…       — Ебать, в пизду тесты. Похуй мне на них. Макс. Он в рот у меня взял.       — Что взял?       — Серьёзно? Не понимаешь? Бля-я…       — Я просто. Понял я. Мить, извини. Я лезть не стал.       — Ты-то тут причём? Я ж сам… Бля-ять. Повело и… как же, сукаблять…       Он берёт новую сигарету.       — Мить, алкоголь сильно влияет на проявления этиопаттернов.       — Да не настолько я бухой, чтоб не соображать, чё делаю. Сейчас ваще протрезвел. Пиздец. Не, я понимаю, что не наоборот, не он же мне напихал. Ебать, но как прикину сколько хуёв до моего… Блять и ничё ж не остановило с-сука.       Он со злостью пинает сугроб. Снег осыпается, летит по сторонам. Мне странно это видеть, но всё же могу его понять. Митяй не доверял тестированию, вот и стадия осознания своего состояния пришла к нему только сейчас. Я тоже тогда злился, даже сомневался, но прошёл через всё это. Правда тогда я верил, что здесь мне помогут. Только поэтому не свихнулся и только поэтому слепо верил, что исправился сам. А Семён не верил, поэтому сомневался в том, что у меня есть этот этиопаттерн.       А может, у меня что-то иное? Что-то ещё более стойкое, навязчивое, рушащее рассудок. Никогда я не хотел кого-либо присвоить себе вопреки любым здравым доводам. Не быть вместе, а именно заполучить, чёрт, застолбить. Быть каждую секунду уверенным, что на него не вешается рассчётливая Алиса, не лезет неразборчивый пьяный Макс. Никто не приближается.       Слабый голос разума всё ещё обличает мои иллюзии: так я затащу нас обоих на дно. Но мы уже там. Я просто должен быть с ним. А он? Мне жаль его, но он мне нужен. Сейчас я чувствую это невыносимо-остро. Мне бы вовлечься, поддержать Митяя, но теперь совсем не могу сосредоточиться на нём.       До нас долетает громкий смех. Вдалеке, в стороне дороги от женского квартала, виднеются несколько фигур. Трое идут в экзо, и четверо — без.       — Во. А ты переживал, — Митяй неожиданно-бодро похлопывает меня по спине. — Возвращаются!       — Да. Вовремя.       — Ага. Это… Ты только ничё никому. Между нами.       — Мог и не просить. Ничего не было.       Он делает шаг, как будто хочет пойти им навстречу:       — Мы же всё на сегодня? Тут до утра не будем? Девчонок же это надо, ну… Раз пришли. Ну, щас придут уже.       Да, сейчас они уже придут. Девушки. Прямо к нам в корпус. Только я не хочу оставаться, зная, что Семён ждёт меня. Или ждал. Колотит, выворачивает от одной мысли, что находясь тут, я теряю время, упускаю что-то действительно важное. Тем более, Митяй сам, первым, предлагает нам «соскочить» с патруля.       — Да. Хватит на сегодня.       Колеблюсь, не в силах сложить хоть что-то внятное и удобное, чтобы объяснить, куда пойду я. Он только что выложил передо мной свою правду. Такую, которой он не стал бы бросаться просто так, а я не хочу делать того же в ответ. Всё же я ему совсем не доверяю? Или считаю свою правду хуже?       — Мить, стой. Я в корпус не пойду. Мне надо… Уйти. Сейчас.       — Тёмыч, ты, блин чё… Куда?       — Если скажу тебе, не разболтаешь?       — Чё ты вот опять?       — Мне важно. И сам не осуждай, пожалуйста.       — Блять, ты, ёп, пугаешь. Колись. Я ж про остальное не осуждал, не трепал… Щас-то, блять, чё?       — Я к Семёну. Он звал.

***

      Успеваю слинять до прихода лишних свидетелей. Вдоль корпуса, чтоб Митяй мог сказать, что я ушёл спать.       У корпуса Семёна оказываюсь так быстро, что осознание того, что я делаю, нагоняет меня уже там, на месте. Свет в его окне горит, но не видно один ли он там. А я не попаду даже в сам корпус, если никто не откроет. Ломать дверь?       К чёрту. Я уже и так сделал самую огромную глупость. Без разницы сколько наделаю ещё.       Я уже собираюсь отключать экзо, но тут под ноги попадается плотный кусок снега. Разламываю и кидаю в окно. Долетев первый бьёт прямо по стеклу, но вот второму уже не хватает импульса. Отлично. В экзаче даже этого делать нельзя?! Ну да. Вдруг я кого-то убью снежком!       Мельком вижу тёмный силуэт в окне. Он понял что это я? Спустится?       Свет гаснет.       Понял, что это я и теперь делает вид, что лёг спать? Или всё же мне нужно подождать?       А что ещё делать? Возвращаться я не хочу. Стоять до утра? Постою. Лишь бы хватило заряда генера.       Таращусь в тёмное окно до тех пор пока не открывается дверь в корпус:       — Ты экзач, может, снимешь? Живей давай. Тут холодно.       Скидываю крепления, бросаю экзо. Стучу, чтобы открыл, прохожу внутрь. Семён сжавшись греет руки дыханием. Вокруг развеивается облачко пара. Да, я впустил сквозняк, но тут в принципе холоднее, чем должно быть.       — На первом давно так? Обходчик был?       — Поднимайся. Без сопливых разберёмся.       Разберёмся? Это он про кандидатов, живущих в корпусе или всё-таки он живёт с кем-то?!       — Ты один? В квартире.       — А что?       — Я к тебе пришёл. Если там ещё кто-то, то…       — То я выпну их нахуй. Один я.       Теперь, когда я здесь, неувереность в том, что становится сильнее, чем то, что тащило меня по промёрзшему НКТР. Я не знаю о чём говорить, что и чего вообще мне ждать дальше. От Семёна тоже веет напряжением: вместо того, чтобы пройти в комнату, он наблюдает, как я снимаю генер, обувь.       — Не трону я твои инструменты. Иди… Чайник, что ли, ставь.       — У вас в корпусе совсем скучно стало, да?       — Нет. Наоборот. Даня девушек привёл.       — А ты сюда?.. Ну и долбоёб.       — Знаю. Ты тоже.       — Если б ко мне сюда девчонок пригнали, я б в жизни не попёрся никуда.       — Ну, иди туда! Раз я зря пришёл!       — А ты зачем, кстати… За чаем? — ухмыляется совсем не по-доброму, лапает меня с ног до головы одним только взглядом. — Чай кончился. Последний выпил, пока ждал тебя. А завтра у меня выселение.       Выселение?! Он совсем в минус ушёл? Тогда зачем он меня… И куда он?! Опять исчезнет? Да он опять дурит меня!       — Да? Серьёзно? Тогда и у меня выселение. Я с тобой. В один корпус.       — Я в шахты, придурок.       — Врёшь!       — Нет. Я заявку подал. Одобрят — сразу туда.       Кидаюсь на него совсем как тогда, когда рванул оттаскивать Митяя. Только оттаскивать некого и я не знаю, чем это вообще может помочь. Просто вцепляюсь в комбинезон Семёна. Чёрт, что он со мной делает?! Зачем? Как мне его остановить?!       — Нет! — встряхиваю его, схватив уже двумя руками.       В шаг он припирает меня к двери, впивается в губы. Плотно, до боли. Руки слабнут, сползая вниз по его телу. Обвиваю его и сжимаю крепче. Хочу вонзиться пальцами в его чёртову спину, зацепиться, как крюками, за плечи, разорвать в клочья, если он попробует вырватся.       Поцелуй душит до звона в ушах, отворачиваюсь, когда уже нет сил, резко вдыхаю дурманящий воздух. Семён переходит мне за ухо, зарывается носом в волосы, больно оттягивает мочку. Покрываюсь мурашками от затылка до самых лодыжек.       — … я не знаю, — беспомощно слетает с моих губ. Это просто вертелось в голове и выскочило само. Ни о чём и обо всём сразу. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, что делать дальше.       Тут же закрываюсь. Подняв плечи, прячу шею. Я даже в своих решениях не могу быть сильным. Бьёт дрожь. Пальцы немеют, пристыв к нему в мёртвой хватке. Опускаю голову — Семён прижимается к ней губами. Кожу печёт от его жаркого выдоха.       — … долбоёб, — звучит так же обречённо, как и моё «не знаю». — Уйди, а? — Вибрация его голоса отдаёт в грудь. Он говорит уйти, но при этот крепче сжимает меня за плечи, навалившись, плотнее вдавливает в дверь.       — Заставь. Пожалуйста.       Встречаюсь с ним взглядом и снова сближаюсь губами до лёгкого касания. Он отвечает, вталкивая язык, кусая за губы. Его руки, соскользнув с плеч, ныряют между нами, в область ширинки. Все чувства разом концентрируются в низу живота, всё ощущается так, будто я уже раздет. Мысли рваными ошмётками витают вокруг, без шанса пробиться в опустевшую голову.       Мне делать так же? Или помочь ему? Что он вообще собирается делать?       — Тём, — он хватает меня за подбородок, ловит взгляд, — не замирай.       Звук расстёгивающейся молнии пробивается следом за его словами. Плохо слушающимися пальцами повторяю за ним. Под нательное ныряет рука, спасительно притрагивается к налившейся до изнеможения плоти. Я подлезаю под резинку, хватаю его. Семён шипит, стискивая меня жёстче в ответ.       Размеренные, а после рваные, нетерпеливые движения — его и мои — набегающими волнами отсекают меня от мира. Реальность — ощущения, ощущения — реальность. Реальности нет.       Застрять, застрять, застрять в этом. Не включаться. Не думать о том, где мы. Не думать. Не думать…        Чаще хватаю воздух ртом, приткнувшись лбом Семёну в шею. Хочу навсегда увязнуть в том жаре, что кипит между нашими телами, провариться до раствоения.       Секунда — и я там, откуда нет сил возвращаться. В следующую — вижу, как Семён толкается мне в руку, чтобы запачкать её.       Скользко, жарко. Встряхиваю кистью в сторону, осознав, что у меня на ладони.       — Ща пол твоей рожей вытру.       Это не звучит как угроза, но я всё равно машинально отталкиваю его, хоть проглатываю ответную колкость и говорю лишь:       — Извини.       Моюсь. А после остаюсь у него, как будто так и должно быть. Семён ставит греться чайник. Будем пить кипяток.       Занимаю место на табуретке. Осматриваюсь так, будто вижу комнату впервые, будто она не похожа на остальные комнаты. Свет лампы чуть теплее, чем где-либо ещё. Банка-пепельница почему-то не выглядит, как забытый кем-то мусор. Стоит на своём месте, без неё было бы совсем пусто.       Нет у Семёна здесь чего-то, что нельзя было уместить в нижней части капсулы. И при этом есть, что-то, что он не сможет забрать отсюда. Жаль, что ему придётся отказаться от этого. Он как-то говорил, что в долгую жить в капсуле и чувствовать себя по-человечески невозможно, поэтому он готов был тратиться. Про шахты от него я не слышал ни слова, но сейчас мне и без объяснений понятно, что условия там ещё жёстче. Раз уж даже НКТР признаёт героизм этих людей.       В углу стола, за блокнотом, замечаю плеер:       — Твой?       — Верну ей.       Киваю, не продолжая эту тему. Мне без разницы, сделает ли Семён так, как говорит или он просто так скрывает воровство.       Он сначала хочет спрятать его в карман, но, задержав его в руке, включает и предлагает мне один наушник.       Раз это плеер Алисы, то я слышал там все треки. Или почти все. Некоторые иногда до сих пор урывками появляются в голове. Мне от них не по себе.       Вот как сейчас. Я ещё не слышу музыки, а корсет уже становится теснее, давит на грудную клетку. Но я не подаю вида, стараюсь по крайней мере. Придвигаюсь на табуретке ближе.       — Давай как люди, — он садится, слабо хлопает ладонью по кровати, — всё равно уже сорвались.       Он приобнимает меня, когда я оказываюсь рядом: сначала легко, чуть касаясь, а после, сжав пальцами за рёбра, притягивает к себе. Кладу голову ему на плечо, прижимая плотнее наушник из которого звучит что-то не из самого заслушанного Леной. Голос всё так же затёрт, но угадывается мужской тембр, а в мелодии лиричное звучание срывается на агрессивное, но по-знакомому усталое.       Семён вздрагивает, будто очнувшись от своих мыслей, потирает меня по колену:       — Можем ещё. Раз ты здесь. Или ты реально кипяток пить остался?       — Так же? Я просто не знаю… — и не должен знать, потому что всё это неправильно. Но сейчас хоть какого-то понимания того, как всё должно происходить, так не хватает. Всё же явно не ограничивается теми оскорбительными репликами и гипертрофированными угрозами, что я слышал здесь.       — Понятно, что не знаешь. Да и видно. Знал бы — мне бы уже всю теоретическую базу выдал, — он ухмыляется, тепло тиская меня за бок.       — Нет! Да всё не так. Какая тут, блин, «теоретическая база»?!       — Разная, — он сближается, касается губами шеи.       Мне приятно, хочется снова, но слишком много этих «но». Я не понимаю, чего он хочет и боюсь даже не штрафов, а неизвестности. Они и так придут, не сомневаюсь. Вопрос в том «сколько». Пугает не это… Теперь он в шахты собрался! Может, так и надо. Сегодня, только сегодня… А потом всё прекратить.       — Заявку же ещё не подтвердили? На сколько подал?       — Пока нет. На сколько возьмут, там без выбора. Давай не об этом?       — Да стой ты! Подожди. Я же не знаю, что ты хочешь!       — Плохого тебе не сделаю. Обещаю.       Он поднимается рукой по бедру, второй обвивает шею, наваливается, чтобы уложить меня на спину. Его так много, тепло его тела обволакивает меня. Прикрываю глаза, перестаю бороться с головокружением. Он мой, весь, как я и хотел. Ровно такой, каким я бредил все эти дни. Не сделает плохого. Обещает…       От натяжения провода наушник выскакивает из уха — завывание ветра, бьющегося в окно, тут же заполняет комнату.       Семён бросает всё из-за меня. Не может позволить себе квартиру, но готов на штрафы. И при этом даже не знает, что я за человек на самом деле.       Не даю ему влезть под комбинезон, удержав за запястье, сажусь и отодвигаюсь на самый край:       — Подожди. Зря мы… Не надо. Я не стою этих минусов. Из-за меня… Человек умер.       — Ты всё про бредни Алисы забыть не можешь? Блять, да если есть там виноватые, то это точно не ты.       — Я не об этом. Я — убийца.       Кровь оглушительно бьёт по перепонкам. Я повторяю снова, что убил человека своими собственными руками, но не слышу своих же слов. После такого заявления глупо подсовывать оправдания. И я не собирался, не хотел говорить, что вообще творилось со мной. Но Семён, вместо того чтобы схватиться за голову, отстраниться или выгнать меня начинает цепляться к деталям, провоцирует на откровенность своими въедливыми вопросами.       А как я там оказался? А кто был ещё? А почему я не убежал?       И я выкладываю всё, подчистую, не в силах не то что врать, а просто вовремя заткнуться.       Так я подбираюсь к моменту, когда ударил Лёху. Теперь моё «убил» обретает весь ужасающий объём, обрастает теми деталями, что я так хочу забыть. Снова прожить это без настырно-набегающих слёз и хрипоты в голосе уже не получается:       — Я не хотел, понимаешь? Мне… Я… готов был всех их, но… нет, не мог… так нельзя.       Ему не всё равно, он гладит, по щеке, ловит взгляд, но при этом не верит мне:       — А с чего ты взял, что он умер? Ты кто, блин, чтобы убивать с одного удара?       — Но он пропал. Нет его. А они… Они меня отпустили. И генер точно его, и комбинезон. Он мне немного велик и… Вот, — выворачиваю нагрудный карман. — Булавка. Они как-то втыкают её и номер пропадает. Я пробовал, но не получается.       — Булавкой? Пфт. Чё-то совсем как-то просто. С генером, да, странно, но ты ж сам сказал, что этот Лёха жёстко косякнул. Вот его и наказали. Но вряд ли тебе б дали его замочить. Сам же говоришь, что реакции НКТР не было.       — Это был сбой. Даже если он жив, то мне должно было прилететь за проявление агресси.       — Да ты сам сказал, что на ногах не стоял. Какая, к хренам, там агрессия?       — Ты и на это хочешь сказать, что система справедлива?       Он пожимает плечами и, нащупав в кармане сигареты, отходит к окну. Мы сидели так близко всё это время, что сейчас мне без него рядом становится холодно. И мне до странного обидно. Я вывернул всю душу, а он не воспринял это всерьёз.       — Интересно у тебя получается: говоришь, сбоев нет, а в моём тестировании сомневался.       — Я до сих пор не особо уверен. Даже наоборот, возможно, прав в том, что система тебя опекает.       — Да ты чем слушал?! С какого бока опекает?! Хочешь сказать, что мне всё это время было легко?! Если б это было так, то я б даже и не сунулся к тебе! А мне не к кому больше… И тут я тоже мимо. Ты мне не веришь, считаешь за какого-то «блатного» или как там. Говоришь, что я не сделал того, что я сделал… Я уже смысла не вижу ни в чём абсолютно. Последний был здесь. Мне так казалось. Не знаю почему. Я, наверно, ошибся.       Всё. Мне больше нечего ему сказать. Теперь точно можно идти…       Можно было бы, если бы Семён не остановил меня и не обнял, вновь лишив сил сопротивляться его теплу.       — Прости. Я не верю не потому… — прервавшись, трётся лбом о моё плечо. — Тебе здесь реально не место. Я правда не понимаю, почему тебя не отмазали. Ты бы спокойно мог бы дальше жить с семьёй, а не разлагаться наравне с такими отбросами, как я, в этом аду.       — Не говори так о себе. Отбросов тут достаточно, но ты не один из них.       — Ты так думаешь. А я думаю, что тебя не должны были сюда кидать. Неужели денег им было жалко, чтоб ты тут жопу не морозил?       — Дело не в деньгах. Моя семья никогда бы на это не пошла. Родители всегда достигали всего честным путём. Помню отец как-то рассказывал, что поймал коллегу за этим вот. Ну и добился его увольнения… Отправить меня сюда им тоже было не так легко, как ты себе представляешь. От меня никто не избавлялся, все понимали, что… Не знаю, что бы они делали, если бы представляли, что здесь творится на самом деле, — дрожу от пробравшего до костей озноба. — И они не узнают. Даже когда снова смогу общаться с ними, не уверен, что хватит сил признаться в том, что тут происходило. Они не выдержат. Или не поймут. Не поверят. Им проще будет думать, что я сам нарвался. Сам во всём виноват.       Сжимаю его крепче. Этого они не поймут точно. Это не поддаётся никакой логике. Я знаю, что так нельзя, знаю, что будут последствия, но делаю всё вопреки. Мне больно обнимать его, больно, когда он прижимается в ответ.       — Прости. Прости, что я… — он отворачивается, отстраняясь от меня. — Ты не знаешь, я же… Тогда я оставил тебя специально. Ты меня бесил. Я надеялся… Блять, да просто хотел избавиться. Плевать мне было, что с тобой будет. И было плевать на штрафы.       — Не было тебе плевать. Не ври, слышишь?! Я всё равно не поверю. Я помню, что тебе надо было на разгрузку и помню, как ты разогнал их, а меня отнёс в медблок, а потом следил за каждым моим шагом, и не просто конвоировал, а помогал. Другого и слышать не хочу.       — Да нихрена так не было. Я прикрылся разгрузкой только потому что на стрём подсел, когда тебя обратно пнули. Блин, да я был почти уверен, что после этого тебя отсюда заберут. Блять, да не может быть, чтоб у каких-то важных шишек тут сынок торчал… А уж на тему того, что не поймут ты вообще зря. Наоборот им вот в первую очередь надо знать…       — Про что? Про убийство? Твои бы на такое как отреагировали?       — Не ебу. Отец сидит, вроде, или сдох уже. Мать не вмазанной я не помню. Наркоманка она, если тебе так понятней будет.       — Так обычно в таких случаях…       — Да, лишают родительских прав и пиздюков в детдом отправляют. А отбитые типа меня оттуда съёбывают.       — Куда?       — Да куда угодно. Лишь бы не там. Говорю же: не от большого ума.       Беру его за руку, чтобы хоть как-то показать, что он зря винит себя за прошлое. Хоть это и сложно, но я готов его понять, готов выслушать. Он слабо одёргивает руку, но я не отпускаю:       — И как ты жил? Как вообще… Не понимаю, даже представить не могу. Тяжело было?       — По-разному, но в целом хуёво, раз я здесь. У меня с Алисой больше общего, чем ты думаешь. Только она тут начала, а я там.       — Что нача… — обрываюсь на полуслове. Девиантное влечение третьей степени. Неоднократные контакты…       — Дошло, да? — могу только кивнуть, не понимаю его внезапного злорадства. — А сдал меня один системный хер. Получил, конечно, что ему надо, а потом сдал. Я думал, тебя поломаю и хоть как-то легче будет. Потом надеялся, что ты очухаешься и до своих как-то донесёшь. А получилось, что нас обоих дальше некуда затащил. И всё бестолку. Только хуже сделал. Я не хочу в шахты, но и подыхать здесь на пожизненном не собираюсь.       Сказанного слишком много, чтобы просто отмахнуться и сделать вид, что меня это не задело. Когда это был их с Алисой рассчёт — это одно, тут они просто выживали и оба не думали о последствиях. Тут же он хотел этих последствий.       — И когда ты передумал насчёт меня? После того, что случилось с Леной?       — После того, как ты снова меня простил. И то не сразу. Не сразу дошло, что ты не просто идейный, а переломанный не хуже меня.       Он поднимает с кровати плеер, без слов садится и так же предлагает наушник. Снова молча слушаем музыку. Совсем лиричную, почти камерную, но всё же не лишённую надрыва. В ней точно не хватает слов, чтобы понять, что за боль вложена в эти смазанные интонации.       И у меня кончаются слова. Не знаю таких, какими бы я мог выразить то, что обжигает изнутри. Я не виню Семёна ни в чём, но просто заявить об этом недостаточно. Ему этих слов не хватит. И мне. Всё, что стремится перелиться через край я вкладываю в скомканные объятия, в неловкий, неуверенный поцелуй, что приходится Семёну в уголок губ. Он гладит большим пальцем по моей щеке, притягивает к себе за подбородок.       От его «давай попробуем» снова накрывает волнением, но на этот раз оно немного другое. Всё с тем же холодком, но не без сладкого предвкушения чего-то нового. В другой ситуации, то, что он предложил звучало бы как самое унизительное наказание, грязное и отвратительное, а не как что-то, чего хотим мы оба. Я верю, что он не навредит. Верю, что он знает, как сделать так, чтобы было хорошо нам обоим. Понимаю, что хочу получить как можно больше от того времени, что мы можем дать друг другу.       Комбинезоны вместе с бельём оказываются на полу, а Семён даёт мне оказаться сверху. Вместе с желанием растёт и волнение. Непривычно ощущать второй член рядом со своим, странно чувствовать его трение о живот и совсем сбивает с толку, то, какими приятными могут быть поглаживания по ягодицам и между ними. Ещё приятней становится, когда я, направленный Семёном, беру в руку оба наших члена и делаю так же, как делал бы со своим одним. Но он не даёт мне дойти до желанной разрядки, переворачивает на бок, просит повернуться к нему спиной, а после, мягко направив, подгибает мне колено.       Волнение захлёстывает ещё сильнее, когда он касается меня раскрытого в беззащитной позе. Плотные пальцы теперь не трут, а скользят, как по какому-то крему, что выдают в медблоке. Лёгкий нажим так ощущается ещё приятнее.       Выдохнув мне в ухо «потерпи», он проникает в меня пальцем. И я терплю, ткнувшись лицом в простынь. От первых движений жалею, что согласился, но молчу, не дёргаюсь, дышу, дожидаясь когда тело привыкнет к этим ощущениям. Не знаю, в какой момент это должно произойти, просто верю словам Семёна, верю его опыту. Я жду, что просто перестану чувствовать вторжение в своё тело, но вместо этого меня всё больше захватывает что-то на грани стыда и удовольствия. Я всё ещё чувствую проникновение, давление растягивающее меня, а низ живота заполняется приятным натяжением, член упруго подёргивается, шлёпаясь об него.       Семён ни на секунду не даёт засомневаться в том, что и ему нравится то, что он делает. Он непрерывно наглаживает моё тело, замедляется, чтобы поцеловать те его части, которые раньше никогда и не знали таких прикосновений.       Когда он с нажимом проникает членом, приходится закусить губы, чтобы быть хоть немного тише. Он останавливается, а я не хочу ждать. Когда он не двигается я чувствую только жгучее распирание внутри. Но мне страшно начинать первым, кажется, что если он войдёт глубже я просто не выдержу. Плохо осознавая что делаю, беру свой член. От сбивчивых коротких движений мне быстро становится до стыдного хорошо, я даже не замечаю, в какой момент Семён набирает темп и глубину, а после оглушительно-яркой разрядки я ещё какое-то время нахожусь в странном онемении. Я бы сравнил это с препаратами, но те накрывают плотной пеленой из которой не выбраться, а сейчас оно настолько хрупкое, что развеивается вместе с остатками тёплого чувства удовлетворения.       От падения в стыд, которое казалось мне неизбежным, спасает присутствие Семёна и то, что ему как будто даже нравится моё слабое, чуть оглушённое состояние, он хочет прикасаться ко мне, прижиматься даже ещё нежнее, чем до этого.       После чуть тёплого душа вновь согреваем друг друга. Прячемся в объятиях от всего мира так, как будто хотим напитаться друг другом за те несколько часов, что осталось нам до сигнала браслетов.