Тень, что не отпустит тебя

      От запястья по телу разбегаются кусачие муравьи. Дёргаюсь, не в силах стряхнуть, а они всё злее заползают под кожу. Мне хочется выбраться, заорать. Но тут так тесно, жарко, а горло слиплось и способно только на жалобные скрипы. Красные вспышки пробиваются сквозь веки. Что-то тяжёлое сцапывает меня, обездвиживает… Гладит по спине. Дышит ровно. Тепло.       Разбудивший меня кошмар отступает.       Теперь всё ощущается так, будто Семён повернулся во сне и придавил меня рукой. Но вряд ли он спит — его браслет гудит так же как и мой, а экран освещает всю комнату алыми всполохами.       Вызволяю затёкшую руку из-под подушки и, подняв выше над головой, свешиваю с края кровати. Второй — обнимаю Семёна, прижимая его к себе ещё плотнее. Упираюсь лбом в плечо, закрываю глаза.       Никогда мне не было настолько плевать, сколько там сняли.       Семён, не дав мне окончательно провалиться в уюте наших тесных и тёплых объятий, начинает возиться, дотягивается до руки на которой всё ещё дребезжит браслет.       — Сём, ну, — лениво сопротивляюсь, — что ты делаешь?       Он отпускает моё запястье, садится на кровати:       — Идти надо.       Надо… А если я устал? Если мне надоело гоняться за единицами, которые они так просто могут отнять. Хоть один день, да хоть полдня, я могу не думать об этом, а? Я не пойду сегодня в цех и…       Насилу вытесненная мысль о шахтах возвращается вместе с режущей тяжестью в груди:       — Уже вызвали?       Поднимаюсь, стискиваю его руку, пытаясь то ли удержать, то ли удержаться за него. Он молчит, я — распадаюсь на куски. Всё? Уже? До лета? Или дольше? А вдруг он не сможет вернуться в эту часть комплекса? Или меня переселят? Как я его найду? А если не вернётся совсем?       — Пока нет… — трёт ладонью лицо, опускает голову. — Только нам всё равно пора разойтись. И не пересекаться больше.       — Много пришло? — да что я, блин, спрашиваю?! Могу же посмотреть!       — Руки убери!       — Скажи тогда!       — Какая разница?! Будет больше если продолжим.       — Просто скажи сколько. Или я решу, что не сняли ничего. Сделали поблажку, как куратору.       — Чё ты несёшь? Ой, хочешь — на, смотри. Учти, что это не всё. Завтра основное, за ночь, докинут.       Сутки. И мне и ему. У меня даже больше: ещё минус шесть единиц за что-то связаное с правилами эксплуатации оборудования, кажется, за брошеный экзач. Не жалею. Ни капли. А он? Расстроен… Отодвинулся, смотрит в пол, еле заметно качая головой. Считает теперь, что это того не стоило?       — Сём. Прости.       — Я сам позвал.       — А я пришёл. Долбоёб.       Тело под корсетом пульсирует, кромка режет кожу, зудит невыносимо. Затылок стягивает. Запястье не успокаивается.       Упираюсь взглядом в одну точку.       Это так надоело. До смерти надоело.       Семён прикрывает мой браслет ладонью. Заглушает гул, останавливает меня, не давая дорвать чёртов заусениц на большом пальце.       — Идём к экрану.       — Я знаю, что там напишут.       — И я. Пошли.       В коридоре он держит дистанцию и мне кажется, что в любой момент, рванёт обратно в квартиру. Закроется, не впустит. Но там мой генер. Семён не оставит меня без него. Не оставит же?       Не оставит. Он со мной. Ни говоря ни слова, опровергает весь тот бред, что творится в моей голове. Стоит и, кажется, даже хочет загородить от взглядов кандидатов, покидающих свои комнаты.       Экран загорается унизительно-ярко. Про саморегуляцию когда-то рассказывали стыдливо, полунамёками. Сейчас же мне со всей откровенностью и натурализмом демонстрируют всё: от запущенных воспалений во всех возможных местах, до атрофии сфинктера, выпадения прямой кишки и мучительной смерти от перитонита. Следом закидывают социальными последствиями. Видимо, на случай, если я всё-таки каким-то чудом выживу. Там предельно прозрачно намекают, что жить с нескорректированным девиантным влечением будет, мягко говоря, невесело. Пророчат бездетность, одиночество, сопутствующие психические отклонения и перманентное общественное порицание.       — Жми «больше информации».       — Зачем?       Семён влезает и тыкает по экрану. На мой браслет тут же приходит уведомление о том, что занятия добавлены в моё расписание.       — Так должны за сегодня срезать немного.       — Да нахрена?! Я заслужил! Всё справедливо!       — Не дури. И не прогуливай, понял?       — Тогда и ты запишись.       — Ага. Вместе пойдём и за соседние парты сядем. Голову включи. Тебе больше надо. Ещё же за экзач словил, — и это он подсмотреть успел.       — Так у тебя срок больше.       — Поэтому мне эти единицы погоды не сделают. Пошли. Ещё вещи собрать надо. А то за лишние сутки с меня до кучи снимут.       Он преспокойно разворачивается и уходит в сторону квартиры, оставляя меня в очередной раз охреневать с его наглости.       Мудила. С чего он взял, что может решать за меня?! Вытащил к сраному экрану, сунул меня на долбанутые курсы за прогулы которых по любому ещё штрафов накинут.       Нагоняю, проскакиваю в комнату за ним и, стоит двери захлопнуться, хватаю в удушающий, с диким желанием нахрен вдавить ему кадык. Дёрнувшись он расслабляет плечи, чуть наклоняет голову и замирает. Молчит, не сопротивляется, а я с каждой секундой чувствую себя всё глупее. Рука сама слабнет и сползает с его шеи.       — Успокоился?       — Нахрен ты это сделал?       — Я же объяснил, — поворачивается, смотрит с болью, поджав губы. — Не веди себя как ребёнок.       — А ты завязывай решать за меня. За балансом я и сам умею следить.       — Надеюсь.       Семён собирается так, будто меня нет в квартире. Сейчас так же выйдем, разойдёмся в разные стороны, и он опять попробует скрыться. Не даст проследить за тем, куда поселился, будет избегать всеми силами. Он это умеет.       У меня есть подозрения, что Семён всё так же в цехе, только в другую смену. Но ему не сегодня — завтра подтвердят шахты. И что тогда? Ждать его до возвращения, до следующего срыва? А он может и не случиться. Хуже, если случится, но не со мной. Чёрт. Как же невыносимо. Он всё продумал и вывернул так, что я могу только беспомощно барахтаться.       Я просто не верю, отказываюсь принимать, что всё закончится вот так.       — Сём, сколько до выселения?       — Ты на смену не опаздываешь?       — Сколько до выселения?!       — Час.       Медленно подхожу к нему, останавливаюсь почти вплотную. Чувствую его дыхание на своей коже.       — Чё? — он вздёргивает подбородком, буравя меня взгдядом. — Потрахаться на прощание хочешь?       — А ты — нет?       — Надо было тебе очко порвать, чтобы уполз отсюда и не лез больше.       — У тебя как раз есть час.       Заклёпки с треском разлетаются в стороны. Заломав руку, Семён загибает меня лицом в смятое одеяло. Плевок — в меня грубо врываются его пальцы, после второго он входит уже членом и сразу до упора. Глохну от своего же вскрика — Семён поднимает меня, сдавив за шею, и зажимает ладонью рот. Это не мешает мне продолжать орать, реагируя на каждый новый толчок, подстёгивая его на следующий.       Физическая боль сейчас даже не на втором плане. Она где-то за плотной пеленой осознания того, что он пользует меня только потому, что этого захотел я. Вывел, спровоцировал — да без разницы. Главное, что сейчас он вдалбливается с громкими шлепками, кусает мои плечи до синяков, жёстко и безжалостно сжимает мой член. И ему всё равно, сколько влетит штрафов. Он хочет меня и имеет так, что мы еле удерживаемся на ногах, когда я финиширую. Громко, с содроганием во всём теле.       Таким свободным я себя не чувствовал никогда.       Он валит меня на кровать, на спину, упирается рукой в стену, нависая и перегораживая свет единственной лампы. Широко раскрываю рот, уже представляя, как член Семёна до удушения заполнит моё горло. Прекрасно осознаю, где он только что был, но хочу, чтобы Семён поимел меня ещё и в рот. Я уже ознакомился с последствиями. Меня всё устраивает. Но Семён игнорирует мою готовность, не придвигается к лицу, не опускается ниже. Доведя себя рукой, он заливает спермой лишь мой корсет.       — Мойся. И проваливай.

***

      Могу успеть на шаттл, если развернусь и пойду прямо сейчас, нагоню вереницу кандидатов, бредущих к площади. Но у меня чертовски болит зад и я как будто хромаю на обе ноги. В целом не то состояние, чтобы толкаться в цехе. Да я и не собирался.       Проношу своё тело сквозь квартал и закидываю его сначала на этаж, а потом в капсулу.       Я опять в ящике, в тёмном, удушающем небытие. Мне приходится закрыться. Мой мозг просто обязан усвоить, что я не заперт, что отсюда есть выход. Но он всё так же мучает меня, продолжая душить кошмарами. Насекомые под кожей, безнадёжно-длинные коридоры, стены, что сдавливают, грозятся вот-тот раздавить.       Просыпаюсь, судорожно хватая ртом сухой воздух. Тру саднящие костяшки пальцев, обретая себя в пространстве и встречая своё одиночество.       Я приучил себя не обращать на него внимания, находить способы отвлечься, не считаться с ним. А теперь, после глотка такой пронизывающей близости, я понимаю, как был пуст всё это время.       Они говорят, что вся суть именно во влечении, но если бы это было так, то сейчас мне не было б так пусто. Если бы я просто хотел девиантных контактов, потому что мне вдруг стали безразличны штрафы, то нашёл бы на кого переключиться. С этим здесь нет сложностей. Тот же Макс этому подтверждение. Но мне не это нужно. Точнее нужно не только это.       Чёрт, да я даже понять толком не могу, чем Семён такой, нахрен, особенный!       Да ничем. И это прижигает на корню всё то разумное, чем я могу закрыть себя от невыносимого. Мне, как никогда, не нужны какие-то доводы, чтобы просто чувствовать потребность в нём. Они всё портят и только раздражают своими «почему», «зачем», «какой в этом смысл, выгода, причина»… Как будто я с каким-нибудь Даней разговариваю. Нет в этом ни логики, ни расчёта. Как и у Семёна. И от этого сносит крышу. Никогда такого к себе я не чувствовал. Как будто в первый раз дышу полной грудью, слышу музыку, что берёт за душу даже когда слова затёрты, вижу картину, а не сгенерированный суррогат.       Картину… С неидеальными штрихами, грубыми, но такими личными.

Мы выбрали вдох без корсета, а не вечность в клетке.

      Лена, милая. Неужели ты приняла всё так буквально? Или просто я не оставил тебе выбора?              Бессонный бред вдруг толкает меня из капсулы. Я хочу успеть к возвращению шаттлов. К Але. Извиниться. Но в том-то и дело, что это бред. Если бы какая-то мразь забрала у меня Семёна, я бы не простил, не стал бы слушать оправдания. Глупо нести Але свои извинения. Слушать она их не будет.       А вот Митяя надо встретить. Я всё же пропал почти на сутки. Не хочется, чтобы он поднимал шум из-за этого.

***

      Как ни странно, Митяй не успел меня хватиться. Зато искал Даня. Ещё вчера. Митяй еле увёл этого пьяного придурка от моей капсулы. Даня очень рвался выяснить, что у меня за болезнь из-за которой я обычно сплю с открытой дверцей, но именно вчера я этим смог пренебречь. Ничего в секции сказать нельзя! Всё и всем подряд докладывают. Разве что, Митяй — исключение. Не просто не разболтал, а придумал и защищал всеми силами легенду, что я уснул, а после, уже утром, как-то телепортировался в медблок. Но такое алиби мне достаётся не бесплатно. И моего молчания насчёт него и Макса Митяю явно недостаточно. Никто же их вместе не видел, а Митяй вчера успел ещё и с Надей свою нормальность закрепить.       Он не просит прямо, но раз за разом недвусмысленно возвращается к теме моего отсутствия:       — … Макс, ушлепок, блять, чё-то точно принял. Я не ебу где взял, но типа так с синьки резко не переключает. Сидел тихо, а тут давай про свои блядства трепать, про то, какие здесь пацаны все пиздатые, что всем бы отсосал. И давай потом считать и пальцем тыкать, кому б в жопу дал. Вот ни с хуя, прикинь. Стреманул ваще меня… Еле его заткнул. Ладно он про всех. Даже про тебя вякнул. Хоть тебя и не было.       — Мить, я не думал, что он таким проблемным окажется. Ещё и примет что-то.       — Да ладно, все, вроде, поняли, что перебрал пацан. Не трезвым же сидел и вдруг чё-то выкинул или куда-то упёрся, да?       — Мить, я ничего не «выкинул», не «упёрся». Мне надо было уйти. Семён в шахты заявку подал, — да почему я говорю об этом таким голосом, как будто он умер?! Он вернётся! Летом. Снова станет куратором. Это не приговор, не казнь.       — А-а. Типа проводы были?       — Ну да. Вроде того. Проводы. Вы Севе тоже устраивали?       — Да не успели толком ничё. Быстро всё так.       Угукаю, киваю на автомате, но так и не решаюсь ничего добавить. Хорошо с одной стороны, что Митяй не давит, в душу не лезет. Услышал что-то удобное, понятное и успокоился. С другой — плохо, что у меня нет повода вывалить на него всё. Не уверен, что это ему вообще нужно. Сомневаюсь, что он поймёт. Я сам себя не понимаю.

***

      Благодаря Семёну, я снова привязан к учебке. Да ещё и такой темой. Одно дело — сидеть в классе со злостными нарушителями режима, которые пропускают работу или игнорируют те блага для поддержания жизнедеятельности, что нам даёт НКТР. И совсем другое — посещать вот такие вот лекции.       Все с одной «проблемой», но никто никому не доверяет. Всю лекцию прячем лица за респираторами, надвинув капюшоны. А с экрана вещают, что признание своего этиопаттерна, открытость в работе с ним — основа успешной ресоциализации. А для чего эта открытость? Чтобы тебя осудили все за то, что ты и так в себе ненавидишь? Сильнее надавили на больное? Этого они хотят?       Совет по снижению количества контактов очень в духе Семёна. Пользы только от этого никакой.       Или ещё лучше: переключите свой фокус внимания на… Мне бы хотелось. Не просто переключить внимание, а забыть о существовании этого этиопаттерна. Не думать, что вообще могу испытывать чувства к кому-то своего пола. Но я, находясь здесь, вынужден помнить о том, насколько я проблемный. И пожизненно держать в голове, что в любой момент что-то может пойти не так. Теперь мне уже понятно, что они просто предлагают через силу глушить свои проявления. Легко только в теории. Не советы, а трижды использованный пластырь. Рукой не придерживаешь — он тут же отлипает.       Но с задачей опустошить и обессилить курс справляется «на ура». Прошло последнее занятие, а я, вместо того, чтобы выйти из учебки с чувством облегчения, торчу у стойки и тыркаю меню с неактивными строками названий практических занятий. И здесь всё застыло до лета.       — Что ты такого натворил, что уже с полмесяца тут ошиваешься? — даже интересно, чем я заслужил Витино внимание, граничащее со слежкой.       — Суп плохо ел.       — Ну да, действительно веская причина. Одумался? Больше так не будешь?       — Тебе заняться нечем?       — Есть. Просто хочу убедиться, что ты возвращаешься к норме.       — К «норме» это как? Работу не пропускаю? Режим соблюдаю? Или что ты там под этим подразумеваешь?       — Работа — это важно, режим — тоже, но я в общем. Мне, кстати, на днях ношение поддерживающего устройства отменили, но ногу так ломить и не перестало. Видимо, теперь смогу предсказывать погоду.       — Сочувствую. У меня с курсами так же. Закончил, но без гарантии, что не вернусь для повторного прохождения. Всё приросло, вроде, но уже не так как было. В эффективности не сомневаюсь. Просто чувствую.       — Продолжаешь думать о неработоспособности системы? А точно ли ты здесь из-за недоеденного супа?       — Я не сказал, что что-то не работает. Сомневаюсь только насчёт себя.       — Ну это звучит гораздо лучше, чем то, что ты говорил мне до этого.       — А я от тех своих слов и не отказываюсь.       — Главное, что снова начинаешь замещать их правильными. Рад, что ты приходишь в норму.

***

      Если норма для этого места — это ходить бесплотной тенью, не хотеть ничего и ни о чём не думать, то да, я в «норме». В ней пребывать хорошо тем, что я не чувствую истощения от того, что делаю. Потому что делаю так же — в рамках нормы. Не рвусь никуда, не продумываю заранее. Митяй говорит, что надо переиначить что-то с патрулём — пересчитываю, как калькулятор. Говорит, что зовут на сборище в честь смены года на календаре — соглашаюсь, а после, когда что-то у них там срывается, совсем не расстраиваюсь. Не пропускаю через себя и то, что кто-то опять остался без генера. Растёт норма по обработке — смиряюсь, что не видать мне скидки в магазине, и не стремлюсь остаться сверхурочно, как это делают те, кто хочет удержать свои бонусы.       Но моя «норма» в виде внешнего безразличия к происходящему и тупой болью внутри держится ровно до того момента, пока я не слетаю с графика из-за болезни. Только не в простуде дело. Три дня в медблоке с высокой температурой — ерунда. Меня там даже не пытают нравоучительными видео, а показывают что-то историческое и, в какой-то степени, интересное. Слабость после выхода неплохо купируется выданными препаратами. Я всё ещё в норме. Ровно до того момента, пока не встречаю в шаттле Семёна. Прошло уже больше двух недель, а его почему-то так и не забрали в шахты.       Он ещё не успевает заметить меня, а я уже злюсь. Я мысленно распрощался с ним, а он берёт и маячит у меня перед носом. Случайно или специально — уже плевать. Раз решил скрываться, то какого чёрта расслабился?! Не страшно ему, что я сейчас подойду и так же кину «будет скучно — заходи, ещё раз попрощаемся»?!       Шаттл встряхивает, и меня вместе с ним. Я не идиот, чтобы так поступать. Это глупо и ни к чему не приведёт. Даже если он наврал про шахты. Особенно, если наврал. Это на его совести.       Киваю, когда он переводит взгляд на меня, просто давая понять, что он спалился и я это не проигнорировал. Отворачиваюсь. Курсы прошёл, спасибо.       Семён же всё рушит. Кажется, его «нормально» ещё более хрупкое, чем моё. Он нагоняет меня на выходе из шаттла.       — Я не врал. Заявку всё ещё не одобрили.       — Уйди. А то штраф словим.       Смотрю вперёд, на то, как поток кандидатов, сужаясь, будто втягивается в стерильное брюхо производственного цеха. Чувствую, что Семён безвольно следует рядом, не пытаясь отдалиться. Объективно — тут штрафовать не за что, нам никак не разойтись. Субъективно — у меня перекручивает все внутренности, шкалит пульс от осознания ненулевой вероятности того, что он опять сорвётся, найдёт предлог, чтобы схватить меня, зажать в углу и кинуть своё сраное «заходи» или ещё что-то в это духе. И мне страшно, что я опять поддамся. Если он сорвётся, значит, всё это время он думал, как держаться от меня подальше. Ему было сложнее — он знал, куда идти. И мне будет совсем не жаль единиц, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее. За это я готов платить. И алгоритмы такое не пропустят, не примут за обычное волнение в толпе или перед сменой.       Захожу в очистную — он, вломившись следом, цепляет меня за рукав. Биение внутри подкатывает к горлу, мешая вдохнуть. Отшагиваю от него, оказываясь в узкой нише.       Что-то не так. Его взгляд бегает, ощупывает моё лицо, но ни на секунду не задерживается на глазах.       — Ты всё равно узнаешь. Лучше от меня. Мы в союзе с Алисой.       «Союз». «С Алисой».       Как лезвием порезал. Не больно только в первую секунду.       Прокусываю до крови губу. От неожиданности. От обиды. За него в первую очередь. Неужели нельзя было не наказывать себя, снова связываясь с ней?       — Да? Значит, штрафы теперь пополам? И… Хах. Дай угадаю: сама пришла мириться и теперь ждёт не дождётся, когда ты пойдёшь работать за тройной коэффициент? А она продолжит «подрабатывать»?       Семён хватает меня за ворот. А рука дрожит:       — В союзе значит, что только со мной. И предложил я.       Ещё раз полоснул. Так, что точно резанул и себя. Смотрит уже в глаза, а взгляд, будто вжат в стену не я, а он.       — Предложил, чтобы было стыдно, когда твой срыв увидит кто-то ещё? Хорошо. Полностью поддерживаю, раз это твой выбор. И да: поздравляю.       В самый разгар смены мой сегодняшний напарник вдруг останавливает дробилку. И так делает не он один. Большая часть продолжает работу, но где-то треть бросают всё и идут к выходу.       —… как дети… дня не будет… посмотреть? — очень громкое возмущение с соседней линии как одёргивает меня, проясняя происходящее.       Рассвет? Сегодня? Я только же недавно в медблоке опять смотрел про про конец полярной ночи, про народные праздники. И… Совсем не сопоставил с тем, что это касается и нас, с тем, что и здесь ночь должна закончиться. Как будто всё, что вещали мне с экранов ложь, в лучшем случае — сказка. Если бы я не провёл предыдущие дни в простудном бреду, то точно бы заметил, как светлеет небо среди дня и для меня не стало бы всё это таким сюрпризом.       Решаю, что мне просто необходимо выйти, быть одним из тех, кто «как ребёнок» хочет встретить солнце. Нас таких набирается довольно много. Все скапливаемся на узком пятачке, где обзору не мешают серые коробки корпусов.       Из-за стены периметра в жёлто-оранжевом зареве под оглушительный свист и радостные возгласы показывается часть ослепительно-яркого красного диска. Уже этого хватает, чтобы заслезились глаза. Срываю респиратор, чтобы он не мешал заорать во всё горло. Переполненный какой-то первобытной радостью подрыгиваю на месте, смотрю по сторонам. Замечаю Семёна. Он стоит буквально в шаге от меня. Курит, чуть прищурившись, но смотрит в другую сторону, не на солнце. На меня.       Секундная лёгкость снова выдавливается тем грузом, что рухнул вслед за его признанием о союзе.       Пожалуйста, исчезни и не появляйся. Знаю, что ты это умеешь.

***

      Сегодня в моём сне умирала Алиса. Как — не помню, но чувствую, что виноват был я. Можно было бы связать это с Семёном, но его я не видел его уже три смены.       Браслет вспыхивает зелёным — я приближаюсь к тому, чтобы выйти в плюс. Но сигнал к пробуждению больше радует тем, что, наконец, можно выйти из капсулы. Алгоритмам, которые всё ещё очень трепетно относятся к моему режиму, больше нравится, когда я не брожу ночами, а тихонько лежу у себя. И даже это у меня не всегда получается. Иногда просто необходимо умыться или подышать, но даже в таких потребностях я стараюсь соблюдать баланс.       Я же всё ещё в графике, патруль пока функционирует. Думал, что совсем всё сошло на нет, когда узнал, что после меня Митяй, а с ним ещё несколько человек загремели в медблок, но всё продолжило идти и без нас, как по инерции.       Сегодня дежурил Никита. Один. И сейчас они о чём-то разговаривают с Митяем. Подзывают меня. Не верю в предчувствие, но их мрачные лица и то, что мы уходим на лестницу, не предвещает ничего хорошего.       Митяй напряжённо складывает руки на груди, кивает Никите:       — Рассказывай ещё раз.       — Я безномерного в корпусе видел. На лестнице. Вниз спускался. А он — наверх. Дурак, блин, не сразу сообразил. Ломанулся — уже нет его. Не нашёл.       Никита виновато переминается на месте, а меня обдаёт холодком.       — Ты внутренние коммуникации проверил?       — Конечно! И крышу обшарил, по этажам прошёлся. Никого, — он бегло смотрит на меня, потом на Митяя и снова в пол. — Он на ваш этаж зашёл. И лифта я не слышал.       От последних слов и без того красное лицо Митяя сильнее наливается кровь, а на лбу дёргается жилка. Он угрожающе нависает над Никитой:       — Ещё кому-то говорил?       — Нет. Я сразу, как подъём объявили, к вам пошёл. Надо было сразу всех, наверно, поднять? Я думал, но, блин, пацаны, я чёт тормознул.       Митяй на его слова недовольно морщится, дёргается в его сторону, но сразу отходит:       — Вот пока и не трепи никому. Может, никто не догадается, что ты зассал.       — Да не зассал я!       — Всё, не ори. Порешаем, чё с этим делать — всех соберём.       Никита, всё ещё оглядываясь на нас, уходит вверх по лестнице, к себе на этаж. Я хочу последовать его примеру и, в конце концов, дойти до санузла, по пути в который меня и дёрнули сюда, но Митяй останавливает, перекрывая проход:       — Ну, Тём, чё думаешь?       — То, что мне отлить надо. Давай позже. И не здесь.              Отговорки-отговорками, но мне действительно надо подумать перед тем как что-то закручивать заново. И даже не о том, как кого-то обличить, а о том, стоит ли вообще пытаться. Наш корпус так ни разу никто и не трогал, а если закрыть глаза на один отобранный генер, то вообще всё неплохо. Даже о том, что кто-то из других снова ищет, куда бы уплотниться, ничего не слышно. Как будто со смертью Лёхи пришло равновесие.       Третий. Он был одним из лидеров. Его подставил Второй. Может, и Второго уже нет. Запросто. В этом случае временное затишье вполне может быть обоснованным. Но вряд ли оно надолго.       Только на это я повлиять не могу. Если думать здраво, то проще было бы ничего не решать, уйти — и лучше одному. Кочевать по кварталу и не лезть туда, где в любой момент можно схватить минус за проявления диссидентской нейросемантики.       Может, и проще, только Митяй как будто мне всё ещё доверяет. Не доверял бы — не позвал на разговор с Никитой. Мог бы даже всё замять, решить как-то по-своему. Но он позвал меня. Несмотря на то, что я почти с ним не разговариваю, не интересуюсь, что там у него с Надей. Слушаю, но особо не вникаю и не реагирую, что он рассказывает.       Мне вообще всё стало безразличным. Как будто я сам себя снова запихнул в тот ящик. И в нём всё так же плохо, но я не хочу бороться. От этого больно и мне, и другим.       И не факт, кстати, что сейчас дело именно в доверии Митяя. С генером он ищет того, кто «шарит и не кинет» и тут так же. «По патрулям и безномерным шарит Тёмыч». Возможно, всё как-то так у него работает и он спрашивает меня только потому, что надеется, что я знаю какие-то вещи о безномерных, но недоговариваю.

***

      Весь день Митяй на меня давит. Чуть задерживаю на нём взгляд — тут же получаю кивок «пошли перетрём?». Даже в цехе не унимается. А по дороге от шаттлов он ни с того, ни с сего сворачивает к одному из корпусов:       — Перекурим по-быстрому?       Нехотя иду, понмая, что если не сейчас, то его точно прорвёт в корпусе.       — Так чё, Тём? Чё думаешь? Есть кто на примете?       — Пока все «на примете». Поголовно.       — И Некит? Он же сказал, что видел.       — А если видел не он, а его? Не думал об этом?       — Чё? Бля, да хорош, ты чё? Так и про нас двоих подумать можно. Мало ли, блять, куда ты ночами шлёндраешь!       — Не дальше умывальника. И не возражаю, если ты проверишь.       — Делать мне нечего с тобой по толчкам шораться. Скажи ещё, что за всеми надо! Или типа коммендантский час бахнуть! Все ж с этого озвереют, там и по двое на этаж ставить будет мало. И, блять, тем, кто охраняет, верить нельзя… Ух, ебать, дурильня… Может, тогда уж проще своих прочекать? Так хотя бы, чтоб кого-то ты точно не подозревал.       — Я? Только у меня подозрения?       — Да нет же! Но не всех подряд обвинять!       — Мить, я понял тебя, причём давно. Ты можешь и дальше считать, что «свои» никогда и ни в чём виноватыми быть не могут. Но просто подумай хотя бы о том, что Некит до утра должен был находиться на улице. Что он на лестнице забыл?       — Блять, а реально. Вот же сука!.. — он закашливается, подавившись то ли сигаретным дымом, то ли своим негодованием, кряхтит, ударяя себя кулаком в грудь. — Кхр-рм… Надо было сразу его прижать. Гондон. Мозги запудрил.       — А если зря прижмёшь? Что потом? Последние же из патруля сбегут.       — Шавки только сбегут. И сыкуны… Я не знаю. Если ничё предложить не можешь, то я сам всех соберу.       Закладывает уши от одной картины нового сборища, где мы вещаем, что среди нас безномерные, но мы не понимаем, как их выловить. Полнейший провал.       — И что скажешь, когда соберёшь? Я речь тебе писать не буду.       — Блять, Тём, ну я хоть чё-то предлагаю. И ты предложи. Как их тогда выловить? Ты ж, блин… Ну хоть чё-то про них знаешь.       — Лучше б не знал, Мить.       — Блин. Да… Извини, — со вздохом он похлопывает меня по спине и, сделав последнюю затяжку, отпуливает сигаретный фильтр в снег. — Меня тоже пойми. Ходить и молча всех подозревать — это ж ёбнешься. Стрёмно же, когда ваще никому доверять нельзя.       Не то слово, Мить. Ужасное чувство.       — Ладно. Пока никто не знает, что мы безномерного ищем, можно попробовать своих проверить. Только без гарантий.