Тень, что не отпустит тебя

      Идея у меня так себе. Только и годится для самоуспокоения. Митяю будет спокойнее, что никого мы не найдём, а мне — что Митяй не скатится в паранойю. Ради этого я даже готов отбиться от его бубнежа «чё сразу не сказал, мы б давно уже…». У меня на это и довод есть: не рассказал про булавки вот как раз, чтобы втихаря кого-то подловить. Он, естесственно, дуется, за то что я «считаю его треплом». Но не сильно. Теперь же у нас секрет на двоих.       Остальным не говорим ничего, пока не проверим. А после того, как ощупываем нагрудные карманы, раскрываем легенду о том, что ищем следы клея на нашивке или изоленту. Бред, но в обёртке тотальной секретности и индивидуального осмотра работает.       Но такое мероприятие просто не может пройти тихо. Наличие в корпусе чужаков не нравится никому. Досмотры нравятся ещё меньше. До драки не доходит, но двое решают поискать другой этаж. Ещё четверо понимают, что больше не хотят быть в патруле. Да, им на замену зачисляются аж пятеро, но это выглядит как случайность, а не закономерность. Мы ничего не контролируем. Весь корпус от нашей локальной проверки как встряхивает.       Для меня самым знаковым становится то, что варщики бурды уже через день собирают свои кастрюльки, сматывают трубки и уходят. Митяй хоть и не в восторге, но «пацанов можно понять». А я и не спорю. Здесь спокойствие — почти ресурс и особенно ценен он для тех у кого личные вещи не помещаются в карманы. До этого патруль как-то поддерживал иллюзию, что у нас чуть лучше, чем везде. А я, пытаясь спасти от паранойи Митяя, вогнал в неё весь корпус. И свою точно только сильнее укрепил. Теперь безномерные мне разве что в тарелке супа не мерещатся.       Не удивлюсь, если я теперь не один такой ненормальный. Да, есть те, кто успокаивает себя, что безномерной был в рядах тех, кто покинул корпус. Только такие оптимисты в меньшинстве. Чистка нашивки становится правилом хорошего тона. Мне становится дурно, когда слышу, что кому-то перестали приходить минусы за диссидентскую нейросемантику. Просто, блин, за чистый номер… В этот момент мне хотелось заорать, что системе плевать на всех нас.       И словно в подтверждение этого сменном модуле обеспечения кончается компонент для второй ступени водоподготовки. Его должно было хватить до весны. Мразь всё ещё здесь. Никому больше в голову не пришло бы опустошать этот отсек модуля обеспечения. Никто в здравом уме не захочет обречь корпус на то, чтобы в воде, которой мы и моемся, и пьём, остались примеси с предыдущего этапа очистки. Скоро напор воды уменьшится, а она сама из прозрачной станет грязно-жёлтой. Я уже чувствую, как она начинает горчить на языке, перестаю пить в корпусе. И алгоритмам плевать. Они равнодушно смотрят на то, как мы барахтаемся, ища дурацкие булавки, придумывая новые отговорки для их поиска, прекрасно понимая, что прятать их можно где угодно.       — Мить, мы не там ищем. Он не живёт у нас.       — Думал я об этом. Так-то резонно, но это он, получается, до отбоя куда-то сваливает?       — Может, вообще уже открепился. Или… Да без разницы, где он. Нам это знание сейчас не поможет. Надо просто решить проблему. Так-то модули в каждом корпусе есть. И в них есть запас блоков.       — Собираешься… Ты серьёзно?       — Ничего я не собираюсь. Самому всё это не нравится. Но, видимо, по-другому никак.       — Ну да, никак. Давай тогда по одному с тобой как-то это…       — У тебя допуска нет. Взламывать даже не думай.       — Значит, пацанов собирать надо, у кого он есть. Не в одну же каску. Всем, скопом надо, — всем, ага. Так они и побежали решать. Половина пока ничего не чувствует, а кто-то только отшучивается, что вода теперь «как дома».       — Мы же им не скажем: идите и делайте, — если и скажем, то сомневаюсь, что они не предпочтут просто свалить. Тихо и по одному.       Сбор всё-таки организовываем. На семерых, если считать нас с Митяем. Но даже в таком узком кругу меня корёжит говорить очевидное: с водоснабжением проблемы, патруль не справился. И ещё больше выворачивает от того, как это приходится преподносить. Издалека, с оговорками через слово. Ещё отвратительнее говорить об очень конкретном действии — добыче блоков из другого корпуса — максимально не конкретно, так, чтобы не было повода сказать, что мы кого-то к чему-то склоняем. И это всё равно вызывает негативную реакцию. Всё наше «вокруг да около» скатывается до ругани, взаимных обвинений и выводит к очевидному: каждый тут сам за себя.       Митяй психует, а я молчу. Мне уже нечего сказать. Предвидел, что так будет. Теперь уже точно можно искать не такой проблемный корпус и сваливать.

***

      Меня ничего не держит, но с тем, чтобы уйти, затягиваю. Утро, выходной на производстве, а я мнусь и не могу решить звать ли Митяя или уходить одному.       На то, что пора искать другое место он сказал только «да, наверно», а я не чувствую в себе сил опять вести куда-то и кого-то за собой. Но и один не могу. Тоже сил нет. Как прирос к этой безнадёге.       Когда вижу чистую воду в кране первым делом мелькает мысль, что я окончательно поехал рассудком. И это ощущение сохраняется даже когда я проверяю установку на крыше. Я вижу, что показатели контура теперь в норме, а в ячейку установлен новый блок. Запасных нет и протянем мы на одном не больше недели, но кто-то же этот чёртов блок припёр?!       Спускаюсь к нам на этаж, еле переставляя ноги, обливаясь холодным потом. Я почти вижу, как впереди меня, на полтора пролёта ниже, кто-то идёт. Ускоряюсь, чтобы догнать — слышу шаги за спиной, чувствую чьё-то дыхание в затылок.       Добираюсь и первым делом выволакиваю Митяя из секции, чтобы выяснить не он ли притащил этот чёртов блок.       Вместо ответа получаю пощёчину.       Две.       Наконец, ко мне возвращается слух, перестают мельтешить фантомные фигуры за спиной.       Тру пылающее от ударов лицо, осторожно двигаю гудящей челюстью:       — Чуть зубы не выбил.       — Нормально давай. Чё я там «принёс»?       Всё-таки блок поставил не Митяй. И не мог он. Даже чисто технически. Допуска же нет. Он ещё и здоровьем матери поклялся. Дурак, блин. И я не лучше.       — Может, кто из пацанов одумался? А по-тихому сунул, потому что блок всего один.       — Не знаю, Мить.              Ощущение, что хоть кто-то ещё в этом корпусе не сдался и свежая вода придают сил. Может, так и дотянем? Надо попробовать.       Мне тоже надо принести пару блоков. Взять их из чужого корпуса. Не «с возвратом», а насовсем.       Фонарь я утащил без особых раздумий, но тут совсем другое. Тогда всё было спонтанно, да и «наставник» у меня был. Или это уже «подельник» называется?       Сейчас я один. И при этом кажется, что за мной следят не только случайные кандидаты, а даже стены. Так и есть. К камерам в каждом углу привыкаешь, но как задумаешься, что по ним одним все твои перемещения можно расписать поминутно, то пробирает до дрожи. Но в случае с блоками больше пугают люди и то, как они отреагируют.       Пробую сунуться в мёртвый корпус, но система не даёт открыть модуль без задания. Защита в этом месте на высшем уровне — ничего не скажешь.       В корпусе, что указан в маршруте, проверяю остаток на техэтаже. Один в контуре, один на подмену. Надеюсь, что не последний.       Спускаюсь к модулю. Не делаю ничего подозрительного, пополняю ресурс техэтажа, как делал бы это на обычном обходе, но меня трясёт. Вдобавок я тут не один: за стенкой модульной комнаты кто-то стирает, разговаривает. Их двое или трое. Сюда не пойдут, здесь им делать нечего. Но могут увидеть меня в коридоре. Плохо, если поймают, когда я попытаюсь вынести блоки, но будет хуже, если узнают номер корпуса.       Возвращаюсь на техэтаж с кейсом. Перегружаю из него блоки в шкаф. В сумме здесь им как раз до весны. Без двух-трёх не пропадут…       Пихаю блок в самый большой карман и опять чувствую, насколько тут всё продумано. По ширине не лезет, в длину торчит. Если и выносить, то только под одеждой, придерживая прижатыми к туловищу руками.       Лишь бы не выпали.       Гружусь в лифт. Двери закрываются и из кабины пропадает воздух, горло передавливает тяжёлым хомутом. По спине сползает ледяная капля пота.       На середине пути кабина замедляется. Паника заколачивает меня в угол. Входят ещё двое, сразу смотрят на номер.       — Обходчик?       Хриплю слишпимся горлом «да», киваю, отлипая от стенки, плотнее прижимаю к себе блоки. А они только сильнее выпирают, норовят рухнуть в штанины.       — Ничё там нам не сломал, а? Четыреста сорок первый.       — Иди, проверь, — огрызаюсь, сам не веря в свою убедительность.       — Да я, если чё, сразу к тебе в корпус пойду.       Они — к выходу, я, не помня себя, оказываюсь в модульной, сбрасываю эти три несчастных блока. Думаю о том, что после кражи пересчитал остатки реагентов. И только на улице осознаю, что они вряд ли вообще задумывались об учёте.       Стоя за углом, дышу, как после кросса. Согнувшись, с упором на колени. Они не знали сколько было, я всё запорол.       Отчаянно пиннаю снег. Идиот. Трус последний. Всё было у меня в руках и я облажался в последний момент. Мне проще уйти, не тянуть Митяя вместе со всем корпусом на дно, чем бороться.       От бессилия сгибаюсь пополам, обнимаю себя руками, съёживаюсь в ничто. Булавка, что всё ещё приколота внутри нагрудного кармана, колет неожиданно-больно.       Скрывать номер я почти приноровился. Могу попытки с третьей воткнуть булавку так, что большую часть нашивки заливает чернотой. Светлая полоска остаётся то снизу, то сверху, но цифры уже не считать. Никто не увидит из какого я корпуса.       Нет, от неё только больше рисков. Это Никита «не сообразил», испугался. Так я привлеку к себе лишнее внимание, а его и так обеспечивает моё дёрганное поведение. Я зачем-то поехал на лифте, боясь, что выроню что-то по пути. Сглупил, боялся встретить кого-то.       Трогаю булавку сквозь карман. Почти не ощущаю её. От сокрытия номера больше проблем, чем выгоды. Ты сразу маркируешь себя, как бандита, вредителя. Должна же быть причина по которой они продолжают ходить именно так, несмотря на репутацию.       А вдруг этом весь секрет? Вдруг эта мелочь ломает все их схемы, всю слежку? Видно, что конкретно мы делаем только через камеры, а датчики регистрируют речь и импульсы тела. Волнение, страх, гнев. Но без картинки куда сложнее определить, что именно происходит.       Было бы проще, если б я помнил, отображался ли номер на том костюме, который надели на меня сначала. Тогда был бы чёткий аргумент в пользу этой бредовейшей теории: я убил человека, но система не знала, кто перед ней. И всё. Вся их хвалёная слежка мне бы стала понятной. До смешного глупо, но логично.       Теперь проверить можно только нарушив что-то снова. Кража блоков для этой цели подходит. И если всё получится, то и корпус будет в плюсе, и я не в минусе.

***

      Ложка, выскользнув из пальцев, ударяется о кромку тарелки. Прихожу в себя, то ли от звона, то ли от ощутимого тычка по голени.       — Тём! Ты че завис? — Митяй внимательнее вглядывается в моё лицо. — Ты столбняк какой-то подцепил что ли?       — Кого? Мить, ты что за бред несёшь?       — Улыбаешься, лицо дёргается… стрёмно. Уже не помню где, но слышал, что от столбняка так вот корёжит, — он присматривается ещё раз. — Не, сейчас уже нормально.              Смутившись, трогаю лицо будто на всякий случай. Теперь уже и улыбка — стрёмно. А я впервые за долгое время думал о том, от чего мне стало реально хорошо. Я мечтал.       Я представил, что будет, если дело реально в булавке, в номере. Даже если штрафы не пропадают совсем, а лишь становятся мягче, не нарастают из-за повторения одного и того же проступка, то это… Поблажка? Тот самый способ творить беспорядки? Почему же мне было так спокойно в этой мысли? Не просто спокойно. Радостно, легко, как от света солнца на горизонте.       Если всё так, то нам, при встрече с безномерными, будет достаточно лишить их этого козыря, их анонимности. И они самоустранятся. А мы сможем использовать этот дефект себе во благо. Я, в момент когда меня дёрнул Митяй, чувствовал кончиками пальцев шершавую поверхность блока и гладкую кнопку, открывающую ячейку. Уже представил, как восстанавливаю очистной контур, а утром браслет горит зелёным.       Я не смог не «примерить» булавку ко времени, когда вернётся Семён. Видеться с ним, не боясь проявлять себя так, как хочется, не копить эти порывы до момента, когда «невыносимо» перевесит «нельзя» и всё скатывается в очередной болезненный срыв — до предела заманчиво. Но есть ли смысл, если мы всё равно покинем это место порознь? Не уверен. В том, что между нами произошло, изначально не было никакой разумной основы.       К ночи оптимизм насчёт булавки выветривается. Не может быть всё так просто.

***

      Штраф похож на щелчок по носу. Алгоритмы уличили меня в контрпродуктивизме.       Шкала ресурса нашего единственного блока тает. Мне нужно что-то с этим сделать. Я же могу это исправить. Я должен.       Должен.       Экран очистной установки гаснет, уйдя в режим ожидания, а я, вместо того, чтобы идти вниз, шагаю на крышу. Что-то толкет в спину именно туда. За мной — никого. Шаги по железным ступеням только мои. Раз, два — приближаюсь к последней. Оно не торопит, следует шаг в шаг, держась в миллиметре от меня, но не даёт развернуться назад.       Ветер, что мешал открыть дверь и выйти, как будто от досады, срывает с меня капюшон, бьёт в грудь, врывается под одежду. В глаза летят острые песчинки снега. Слабо освещённые прогалы между корпусами сплетаются в призрачную, дымчатую сеть, накрывшую весь НКТР.       Сквозь свист в ушах пробивается звонкий хлопок. Он застревает внутри меня, мечется, становясь только громче. Под грузом растущей паники складываюсь, рухнув на колени. Лязг в черепной коробке грозит пробить её, вытолкнуть датчик из затылка. Зажимаю его, чувствую липкий текучий жар под ладонью. Лбом упираюсь в промёрзшую кровлю. Лёгкие, одеревенев, не впускают воздух, а корсет выжимает то, что в них ещё осталось.       На изнанке век отпечаталась сетка бесконечных рядов корпусов. Она не статична, а движется всё быстрее, будто я облетаю её безвольной песчинкой. Ветер взывает громче — крыши подо мной сливаются в единое полотно, мельтеша всё быстрее. Снова хлопок — всё замирает. Я, как и мириады других колючих льдинок, застываю в воздухе.       Ветер продолжает отчаянно трепать мою одежду, но в голове тишина. Вдох за вдохом усмиряю давящий корсет. Выпрямляюсь и, поборов дрожь, встаю на ноги. Осматриваюсь, ища тёмный силуэт с занесёнными вверх руками. Но вокруг никого: ни рядом со мной, ни на близлежащих крышах.       Крови на руках тоже нет.

***

      Концентрироваться хоть на чём-то не могу. Напрягаюсь на каждый лишний звук, в шаттле от тряски, смеха, разговоров вскипаю, а, оказавшись в цехе, взрываюсь от простого хлопка по плечу. Митяй за это выводит меня из патруля. Это чистая формальность — кроме осмотра корпуса и подсчёта остатков реагентов мы уже не делаем ничего.       О добыче блоков не может быть и речи. Бросает в панику от одной мысли об этом. С номером или без — я не смогу.       Очередная утомительная ночь принимает меня в свои объятия. Отгороженный от внешних разражителей, чуть отчётливее слышу свои мысли. Но разобрать не могу. Разум отрыгивает их одним сплошным уродливым месивом.

Булавкой? Совсем как-то просто.

Родных не увижу.

Проверять, куда ты направился на самом деле, не планирую.

Снег.

Не забудь.

Темнота.

В шахты, придурок. Проваливай.

Хватит на сегодня. Не против, если присоединишься.

Темнота, сдвигаются стены.

Но под твою ответственность.

Зелёная вспышка, зуд под корсетом. Остриё впивается в кожу. Стяжки режут запястья.

Боишься, что рожей не вышел? НКТР создали люди посообразительнее тебя.

Не мучай, пожалуйста. В шахты, придурок. Раздевайся-раздевайся.

Лицо в маске на экране, хлопок. Встречаешь кого на обходе — опроси. Плохого тебе не сделаю. Обещаю.

Генер не похерь. Мама, как больно. Закидывайся уже.

Найди наших.

      Сначала слышу настойчивый стук, а уже после ощущаю, как надрывается браслет. Еле разлепляю глаза. Из капсулы стекаю нехотя. Но в голове, наконец, утихла буря. В ней выкристализовалось лишь одно «найди наших».       Я и правда устал бегать от очевидного. Те, кто был на крышах, кто прервал Пересчёт, захватив экраны, не исчезли. НКТР замарал их жест унизительными смертями. Они никогда не были оплотом морали, а крах на Пересчёте изуродовал их окончательно. Но раз они существуют до сих пор, как организация, сообщество, шайка, банда, значит знают больше, чем остальные. Что-то же их держит вместе.       Ковыряю ужин, тяну время, жду, когда разойдутся все. Митяя приходится просить не стоять над душой       — Тём, дело не моё, но ты бы сходил…       — Куда? За прививкой от столбняка?       — Блять, всё. Ты заебал. Вот честно. Слово не скажи, ничё не спроси, — он фыркает, раздувая ноздри, бубнит вполголоса: — Оно, блять, у вас половым путём передаётся?       У меня сил ни на какую сдержанность нет в принципе, а тут он вообще лезет туда, где ничего не понимает.       — У кого «у нас»?! Сам иди голову полечи!       — Да не прикидывайся. Семён как отчалил — ты дня себя нормально не вёл. Реально, может, надо проработаться?       — А тебе не надо? За ваши с Максом тесные дружеские поездки в шаттле не прилетает?       — Чё? — он подскакивает — я поднимаюсь так же резко. — Сейчас уже тебе от меня прилетит.       — Ну врежь. Давно же терпишь. Давай, давай. На другое же ума не…хкх, — хриплю, загнувшись от удара в живот, давлюсь подпрыгнувшим до глотки гуляшом. Предчувствие говорит, что сейчас я полечу на пол, но Митяй просто уходит.

***

      В ту ночь никто из безномерных так и не попадается мне на глаза. Но я не сдаюсь и делаю всё так, чтобы мне ничего не мешало. Первым делом отселяюсь подальше. И от патруля, и от проблем с водой, которые решать никто и не собирается. Если им нормально мыться под тонкой жёлтой струйкой или чесаться и обрастать грязью, то пусть наслаждаются без меня.       Три следующие вылазки сильно влияют на мой баланс, но не на моё желание найти безномерных. То, что система брыкается, лишь мотивирует не отступать.       И, наконец, мне везёт. Сегодня даже не приходится долго кружить по кварталу: прохожу буквально три корпуса и замечаю кандидата, бредущего, как и я, в ночи. Нагоняю и равняюсь с ним. Он мельком бросает взгляд на чёрный прямоугольник моей нашивки и спокойно продолжает идти.       Ликуя всем нутром, я еле сдерживаю шаг. Беспокойство за то, куда мы идём и что там будет происходить тоже присутствует, но за эти дни я с собой частично сторговался.       Убийство для них не может быть повседневной нормой. Иначе здесь давно бы никто не уплотнялся по корпусам. А вот участие в краже генера вполне стоит того, чтобы выйти на Руслана. Насчёт остального я стараюсь не думать, надеясь, что смогу не участвовать.       На границе кварталов к нам присоединяются ещё трое. Мне уже не страшно. Они нагоняют нас в том же молчании и, кажется, даже не обращают внимания на номера.       Корпус. Вероятно, мёртвый. Стук, ритм которого я не успеваю уловить. Проверка нашивок — всего секунда и я внутри.              Если корпус и промёрз, то не весь. Уже на четвёртом можно отключать генер. Но тут ещё и свет не работает. Или отключен намеренно. Эти четверо даже фонари не достают.       Поднимаемся выше, туда, где, судя по шуму шагов, непонятному лязгу и гулу, уже кто-то есть.       В коридоре, прямо под экраном, лавка, на которой стоят две коробки. Рядом — блокнот, самый обычный, учебный. Останавливаюсь вместе с ещё одним безномерным, жестом пропускаю его вперёд. Замечаю, что у другой стены стоит тёмная фигура. Оно и понятно: одна из коробок до половины заполнена батончиками, сигаретами, батарейками и чаем. Во второй лежит какой-то свёрток и, вроде бы, фитолампа.       Безномерной выгребает что-то из кармана, отправляет в коробку и после садится за в блокноте.       С собой у меня только початая пачка батареек. Даже её бы не было, если б не одолевшая меня в последние дни сонливость. Судя по тому, что подошли только мы вдвоём, это не обязательный ритуал. Но, раз уж я тут стою, то придётся повторить.       Кидаю батарейки, беру ручку, всматриваюсь в строчки на листке. Там перечислено явно не то, что лежит в коробках. Вместо этого выписаны названия реагентов и трёхзначные числа. Пять записей от начала листа и среди них «блок второй ступени», рядом — номер корпуса, где остался Митяй.       Через плечо перелетает батончик, прямиком в коробку. Вздрагиваю, уронив ручку. Поворачиваюсь — тёмный силуэт, не дожидаясь того, что я встану, уходит в секцию.       Никакой записи не оставляю. Вредить корпусам, тем более за свой счёт, я не собираюсь. Но забрать батарейки назад уже не могу. Объясняться, что я передумал, в мои планы не входит.       Редкие силуэты бродят между дверьми секций в полутьме. Захожу в первую, наугад. Здесь немного светлее, чем в коридоре — центр круга, в который они собрались подсвечен, то ли фонарём, то ли лампой. Видно что тут не меньше десяти человек. Скорее, даже больше. Рыжие огоньки выдают группку, курящую в дальнем углу.       На меня никто не обращает внимания. Они явно уверены, что никто кроме своих к ним не проникнет. Голоса Руслана не слышно. Да и не похоже это на какую-то сходку. Они сгрудились над разобранным генератором и смотрят как один из них неспеша собирает его, скупо комментируя свои действия.       Свой мне приходится снять, чтобы не выделяться. Все держат их на полу, у ног.       Круг плотный — сажусь немного поодаль. Со стороны это выглядит довольно зловеще: людское кольцо вокруг единственного источника света в мутных клубах дыма.       Нужно бы пойтись, осмотреть другие секции, раз здесь ничего не происходит. Но мне страшно своим хождением нарушить свою невидимость. Я о них ничего не знаю и пока понятнее мне не становится. Остаётся только наблюдать. В конце концов, когда придёт Руслан, то явно соберёт их всех.       Отодвигаюсь, упираюсь спиной в дверцу капсулы. За спинами ничего не видно и я переключаюсь на вытянутянувшиеся по стенам тени. Всё больше кажется, что они подрагивают в одном ритме с музыкой. Слова про тех, кто был вспышкой на экране сплетаются с подвыванием скрипки и вопросом о замене трубок и я уже не слышу ответа.       Вздрагиваю, разлепляя веки. Передо мной стоит один из безномерных. Кивает в сторону двери.       Деревенею, подскочивший пульс бьёт по перепонкам. Я умудрился отключиться. Меня раскрыли! Сейчас снова запрут в ящике!       Быстро смотрю по сторонам и снова на него. Он кивает «да» и опять на дверь. Этот немой разговор происходит только между нами, остальные будто и не в курсе того, что среди них чужак. Не встают, даже головы в наши стороны не поворачивают. И он спокоен, даже расслаблен. Не держат руки в карманах, когда собираются кого-то прижать к стенке.       Выходим из секции, он притормаживает у той, что напротив. Есть секунда, чтобы рвануть по лестнице, но выход охраняют. Подниму шум — подниму всех. И если убегу, то второй попытки попасть к ним у меня просто может не быть.       Он приотрывает дверь так, будто не хочет кого-то по ту сторону. Ныряю ним.              За дверным проёмом в лицо ударяет плотный, даже жаркий воздух. Настораживает полная темнота и звуки: глухое сопение, шлепки и сдавленные стоны. Цепенею в ответ на осторожное касание, соскальзывающее от плеча вниз по груди. Предплечье обхватывает рука и настойчиво втягивает глубже в секцию, пока, судя по глухому удару, тот кто тащит меня не сталкивается с капсулами. Он крепко обвивает меня рукой, с хрустом сгребая комбинезон на спине. Знакомый пластиковый скрип, подсказывает, что человек напротив снимает респиратор.       Уха касается горячий, хрипловатый шёпот:       — Без анала.        Шею обдаёт нетерпеливым выдохом, к моим щекам приливает кровь. Он явно ждёт ответа или какой-то реакции. А я дохожу до сути сказанного только несколько раз провернув это в голове.       С тем, что никто из нас двоих не будет брать другого сзади, мне согласиться очень легко. Я и не собирался в этом участвовать. Но то, что я пошёл за ним сюда, видимо, приравнивается к согласию… Повёл себя так, будто я в курсе их правил. И влип.       Пауза явно затягивается. Киваю, бурнув «хорошо», а сам продолжаю биться в панике. Мне придётся снять респиратор, придётся делать то, что он от меня ждёт и хлебать утром минусы за это. Но если начну дёргаться — запросто сдам сам себя.       Перед тем как открыть лицо, ещё раз вглядываюсь в темноту. Чужая рука действует первой. Я не сопротивляюсь. Даю снять не только маску, но и капюшон. Пальцы, бегло пройдясь по щеке, забираются в волосы. Давление на затылок припечатывает меня к чужой, липкой от пота, шее.       Он несдержанно выдыхает, когда я касаюсь солоноватой, пыльной кожи губами. Ко мне притирается колкая щетина, влажный язык скользит вверх, до уха. Спина ощетинивается мурашками, а в голову пробивается «не замирай» голосом Семёна.       Стискиваю его за бок, ближе к бедру, второй рукой лезу к ширинке. Мне надо, чтобы это поскорее закончилось. Но он диктует свои правила: останавливает, сам расстёгивает комбинзон и, судя по шороху снимает как минимум до пояса. Его цепкие пальцы тем же образом освобождают от одежды и меня, чуть ли не наперегонки с моими лезут под нательное, задирая его наверх.       Оба замираем, когда приоткрывается дверь. Стоит тусклой полосе света исчезнуть, как он опять притягивает меня к себе. Ощупывает, изучая моё тело, прижимается, жжёт кожу своим дыханием. В липкой близости, то ли объятий, то ли какого-то конвульсивного трения и в окружении откровенно-пошлых звуков, я чувстую, как к низу живота приливает тугой жар. Подлезаю под его бельё — он уже шикает на меня, чуть ли не одёргивая руку.       Придавливаю всем весом, окровенно вскипая от того, как он всё затягивает:       — Ты что хочешь?       — Точно не перелом рёбер, — он ловко заныривает за пояс и крепко сжимает мой член. — Так?       Я вынужден его отпустить, хоть у меня и не было цели напрашиваться на что-то с его стороны.       Теперь, когда он не сопротивляется моим ответным действиям, я совсем путаюсь в этих играх в «хочу — не хочу». Да и для чего-то внятного в голове остаётся всё меньше места. Мерно дышащая темнота обволакивает, отсекая от всего, что есть за пределами наших тел. Все чувства концентрируются на ритме, задаваемой жаркой суховатой ладонью. И всё замирает вместе с ней. Пропадает и появляется уже влажным, глубоким провалом. Хватаю воздух ртом, будто и мне самому перекрыло горло. Сгребаю жёсткие плотные волосы, щекочущие низ моего живота.       Он прерывается так же неожиданно. С выдохом и глухим стуком откидывается на капсулу. И я снова оказываюсь перед выбором, которого у меня будто нет. От меня явно ожидают взаимности. Нет ни взглядов, ни слов, но я кожей чувствую это. Страх окунуться и утонуть в воспоминаниях о том дне, где меня насильно опустили на колени, скребёт затылок, но на плечи давит напористое желание от него отвязаться. Я уже здесь, среди них. Уже на всё согласился, переступив порог.       Оседаю вниз, проведя рукой вдоль его тела. Взамен он, вразрез с моими страхами, ласково гладит меня по голове, мягко подталкивая вперёд. Цепляюсь именно за это, концентрируюсь на его почти медитативном перебирании моих волос, а совсем не на том, на чём смыкаются мои губы. Он направляет меня сначала легко, после всё настойчивее, резко дёргает в ответ на мои неловкие движения.       Свожу ноги в нетерпении, когда слышу недвусмыленный хриплый выдох — я как будто делю с ним его ощущения. Стоит начать себя трогать — стремительно приближаюсь к разрядке. Ослабляю руку, почти не двигаю ей, но желание, пульсирующее в теле, требует продолжить, скорее дойти до пика. Срываюсь. Последние движения делаю уже запрокинув голову и тяжело дыша. Уши закладывает, по телу расходится тепло.       Возвращаюсь — утыкаюсь лицом в чужую руку. Он рассеяно гладит меня по голове:       — Выход по стене направо. Я сегодня всё.       Тот безномерной уходит к лестницам, а меня обдаёт холодом.       Я забыл генератор на полу в той секции!       Чуть не запнувшись об лавку подлетаю туда. Генер лежит на боку, ровно так, как я его и оставил.       Круг «ремонтников» расходится и комната довольно быстро пустеет. Сидеть до последнего — плохая идея, по крайней мере, пока я тут не освоюсь. Внизу небольшая очередь — выпускают по двое.       На всякий случай делаю крюк, но за мной никто не следит.

***

      О булавке вспоминаю лишь утром. И то после того, как получаю лишь крохотный минус в две единицы за нарушение режима.       Долго не могу заставить себя выйти. Кажется, что случившееся, вместо того, чтобы вылиться в штраф теперь выбито у меня на лбу. Судорожно воспроизвожу в памяти обратную дорогу, подъём на этаж. Никого. Никого не было. Меня никто не видел, даже алгоритмы.       Царапаю острым концом ладонь, зажав почти неощутимую петельку между пальцев.       Неужели дело в ней? Неужели две вот такие крохотные железки смогли бы скрыть наш срыв, дать возможность Семёну остаться?..       Неосторожным надавливанием прокалываю кожу.       И что бы это для нас поменяло?       Да ничего.