Тень, что не отпустит тебя

      После ночи чувствую себя опустошённо. Эйфория, пойманая на какие-то мгновения, потухла ещё до того как я покинул корпус. Разочарование осталось.       Мне бы радоваться, что они не организованы настолько, насколько я себе представлял. Это лучше, чем группировка, готовящая массовые беспорядки. Но это никак не смягчает факта, что Руслан готов публично казнить людей… И главное, ради чего?       Снабжение? Ремонт? Взаимопомощь? Они не делают ничего всерьёз. В этом, как ни странно, Даня прав. Ни чёткой экономики, ни контроля. Зато для сексуальных контактов целое поле. Два этажа.       Я убил человека, меня вынудили, чтобы остальные могли продолжать беспорядочно совокупляться. И сам теперь поучаствовал. Добровольно. Мог уйти, мог не просить его остаться. В отличие от первого раза, я знал, что мне ничего не грозит. Но поддался…       Ещё в самом начале Семён говорил не лезть к ним, заниматься ресоциализацией. Он сам провалился, но я ушёл ещё глубже. Даже если до конца срока система не зарегистрирует за мной ни одного нарушения серьёзнее, чем отход ко сну позже необходимого… Я же заберу с собой всё.

Индекс социальной изоляции через 5 лет: 8.2/10

Вероятность формирования партнерских отношений: 3,1%

Социальная смерть наступит раньше физической. Вас исключат. С вами перестанут взаимодействовать.

      Изолирован я уже сейчас, но первой от меня отреклась система. Ещё тогда, когда я полностью отдавался тому, чтобы соответствовать её правилам. А Руслан принял меня, несмотря на бесполезность, несмотря на то, что я не подхожу под его критерии. Дал мне место…       Или я его просто «купил»?       Похоже, что у нас с Русланом негласный договор: я в безопасности, пока молчу про Третьего.

***

      Начинаю понимать, почему на курсах есть постоянный поток слушателей. Нарушают, так или иначе, все. А дальше есть выбор: дополнительная работа или лекция. За работу дают единицы и, если штраф не очень большой, можно выйти в плюс. Курсы же перекрывают процентов тридцать, не больше. Но в это время ничего не делаешь. А тебе ещё и что-то показывают. Синтетическое, но в какой-то степени приятное глазу. Картинка и правда лучше, чем творящееся за дверью. Комбинезоны чище, люди улыбчивей, их жизнь размеренно-ритмична, понятна и предсказуема.       Все просто хотят уйти хоть в какую-то иллюзию и чтобы их не трогали. Тут уже не важно, какую чушь говорят фоном. Даже жалко, что эти ролики не вдохновляют меня так, как раньше.              Из холла вижу, что у кабинета для практических занятий столпилось человек десять. Дверь заперта, к ней никто не подходит.       Неужели снова?       Выхожу, чтобы посмотреть через окно в порядке ли Витя. А он на улице. Стоит с максимально блаженным видом, закрыв глаза и повернув лицо к солнцу.       Витя слышит, что я подошёл: коротко дёргается телом в мою сторону, но не оборачивается. Вдыхает глубже, втягивая воздух носом, и выдыхает густое белёсое облако. Рыже-малиновый свет солнца оттеняет залом от респиратора на его обветренной коже, чернит и без того тёмные круги под глазами, выделяет каждый волосок отросшей, местами уже седой, щетины.       Он снова плавно вдыхает, набирая полную грудь воздуха, замирает, выдыхает так же медленно и почти беззвучно.       — У тебя там очередь, в курсе? Хоть бы в кабинет всех пустил.       — Подождёте.       — Я не сдавать. Они там стоят, ждут.       — Ну и молодцы, что ждут, — встряхивает головой и, одёрнув капюшон, поворачивается ко мне. — Артём? Хм. Ты теперь в надзиратели подался? Надо, чтобы я весь световой день взаперти проёбывал?       — Ничего мне не надо. Я просто вышел, чтоб через окно в твой кабинет заглянуть, а то вдруг… Не важно. Стой. Не мешаю.       — А-а. Ну, приятно, что ты побеспокоился обо мне. Спасибо, — это могло звучать от него, как очередная издёвка, но больше похоже на благодарность. Отстранённая, без колкого подтекста, сказанная скорее не мне, а чему-то расфокусированному, что Витя вдруг увидел за моей спиной.       — Я не… Ладно, правда подумал, что что-то случилось.       — Да? — он фокусирует взгляд, снова вспомнив, что разговаривает не с самим собой. — Это всё? Обычно ты появляешься, когда тебе что-то нужно от меня.       — Сейчас не нужно ничего.       — Вот теперь и я начинаю беспокоиться, — сдвинув брови, он пристально всматривается в моё лицо. — Ничего не болит? Сон, стул, аппетит в норме? Шумы, голоса в голове, навязчивости?       Я просто хотел узнать живой он или под столом уже коченеть начал. С чего вдруг?.. А, ну да, как я мог забыть, что у Вити есть доносчик.       — Митяй на меня нажаловался?       — А должен был? Он приходил, спрашивал, как моя нога. Уже лучше, если интересно. Но о тебе ни слова не сказал. Что тоже, кстати, странно. Кто-то кому-то доброго утра не пожелал и теперь друг на друга дуетесь?       — Ты, может, уже прекратишь намекать на то, что-то… не хочу даже знать что!       — Не заводись. И научись, наконец, отличать намёки от подъёбок.       — Мне ни первое, ни второе не нравится.       — Считаешь, что это должно быть моей проблемой? — смотрит на меня с гадкой ухмылкой. — Подойти ко мне — твой выбор. Это было необязательно. И если у нашего разговора реально нет никакой цели, значит, он тебе нравится. Я так считаю.       — По этой логике ты должен вообще молчать и не реагировать на меня.       — Но делаю наоборот, — непринуждённо пожав плечами, Витя отвлекается на звук вибрации браслета. — Вот и перерыв закончился, — оборачивается к узкому прогалу между корпусами. — И солнце село. А меня там люди ждут… Тебе не стыдно меня на работе отвлекать?       — Да ты… Ты сам ушёл!       — Я-то ушёл. А отвлёк ты, — он сдавленно крякает себе в кулак. — Пойду, пока эти гении обработки всю краску со стен своими спинами не обтёрли.

***

      Утренний сигнал о начислениях принимаю за сообщение Руслана. Такие же короткие зелёные вспышки.       Лежу в полном онемении, сквозь которое чувствую только бешено скачущий пульс.       Мне опять снился кошмар. Такой цепкий, что я просыпался и снова падал в него. Для этого не было ни одной предпосылки: я засыпал спокойно, предыдущий день был самым обычным. Обход, курсы.       Во сне я пришёл на постобработку и сразу заперся с кем-то в ящике.       Не с «кем-то». Со мной был Семён. Я был уверен в этом. Но он не узнавал меня, а я не мог выдавить из себя ни слова. Боялся, что, узнав кто с ним, он уйдёт, запрёт меня одного. И, вместе с этим, мне было больно чувствовать, как сильно он хочет какого-то незнакомца. Я пытался отбиться, но он сжимал всё безжалостнее, закрывал рот рукой, лишая воздуха, толкался жёстче и чаще. Чем больше я сопротивлялся, тем меньше слушалось меня моё тело. Всё, что я мог, это терпеть, упираться лбом в стенку, стиснув зубы, глотать слёзы и всхлипы. Мучиться от бесконечных и частых наплывов тяжёлого жара, без возможности прекратить.       Вылезаю из капсулы уже в реальности, она покачивается перед глазами, а ночной бред не отпускает. Умываясь, думаю, мог ли Семён наврать насчёт союза с Алисой, насчёт шахт. И не нахожу ни одного аргумента, который бы полностью разубедил меня, что такое возможно. Он мог наврать, что не знает про булавку. Он может быть одним из безномерных.       В цехе высматриваю Семёна. Но тут достататочно сменить линию, чтобы затеряться, если хочется. Митяю это бы не помешало. Так и маячит через две дробилки от меня.       Сегодня ещё и ходим в одни и те же ряды на склад. Митяй не делает вид, что я прозрачный, кивает «привет», пересекаемся ещё — смотрит прямо, спокойно «да, я снова тут». Как будто такое поведение превращает для него ненормальное в нормальное. Ему спокойнее, когда «не игнорят».       В очереди на выход он равняется со мной, в шаттле встаёт напротив, обводит взглядом, останавливается на номере:       — Ты в двести семнадцатом, да? Как там, ничё?       — Мест у нас нет.       — Я не переселяться, — виновато хмурится, басит на полтона тише: — Мы это… Безномерного выловили.       Вибрация пола шаттла резонирует с дрожью моих коленей. Гул двигателя воет в ушах.       — Кто он?       — Хех, вот угадай. С нашего этажа.       Митяю явно весело, явно не терпится похвастаться тем, как он преуспел. Он выжидающе смотрит, определённо улыбается, видно как приподнялись уголки его глаз, как блестит взгляд. А меня колотит ещё сильнее. Даня. Он же приходил в Пересчёт и увёл двоих. Арсения и Дениса.       — Не знаю, — любое другое имя, любое, соберись уже. — Э… Кир?       — Да не, ты чё. Давай, ну, подумай. Он ещё сам припёрся показывать номер. И типа «нате, смотрите быстрее, заебали, толчок освобождайте уже».       — Не помню.       — Ну Сенька же.       — Да-а?.. — еле давлю из себя жалкое подобие удивления. — Правда?       — Прикинь, крыса, а? Я ж говорил, надо было тогда его нормально пресануть. Хотя, бля, этот дэбик сам себя спалил. Вечер, всем спать, а он по полу ползает. Я как-то сразу просёк, чё он ищет, а Макс первым булавку увидел. Мы эту гадину щемить — он Максу всёк, а от меня уже на улице свалил. Но ничё, дальше этих стен никуда не денется.       Вдвоём на одного. Ну да, хоть не всем этажом… А Денис, получается, стоял и смотрел. Вступиться побоялся. Понятно почему. И его бы раскрыли. А виноват я. Сам взрастил паранойю, раскрыл способ определения безномерных.       — Вы его искать хотите?       — А то. Макс с него за выбитый зуб по-любому спросит. Ну а остальные за блоки. Может, он заодно чё про других, — доверительно глядя в глаза, он кладёт мне руку на плечо, — про тех, кто тебя закрыл, расскажет. Ты с нами?       Устроить ещё один круг? С Митяем вместо Руслана и с Сеней в центре?.. Без меня. Точно без меня.       — Минусов после тех блоков пока хватает… Могу только в своём корпусе его посмотреть, — и если вдруг найду, скажу, чтоб валил из квартала.       — Так-то место освободилось. Сеня ж где-то ещё регнулся. Его капсулу и займёшь.       Грудь дёргает спазмом от сдавленного смешка:       — Как это будет выглядеть, если вернусь? Ты-то ладно, а у других будут вопросы.       — Бля, да какие? Все ж понимают, что ты это… Ну, приболел головой.       Это так унизительно, что я не могу сдержаться и не заржать в голос. Он назвал тот ад, который происходит со мной, «приболел»!       — Тём, да тише ты, — Митяй растерянно шикает на меня, трясёт за плечо, а мне только смешнее. Скручиваюсь, захлёбываясь в приступе, держусь за живот, чуть не падаю от тряски на кочках. Мой гогот глушит всё: и голос Митяя, и гул двигателя, и дребезжание салона. Выжимаю из себя весь воздух в ноль, сипло вдыхаю и по новой.       Досмеиваясь уже по инерции, вижу, что своим припадком я развлёк большую часть шаттла и сильно смутил Митяя:       — Чё, совсем плохо, да?       Запрокидываю голову, тяжело дыша. В теле тёплая слабость, пресс ноет, одна из мышц так и продолжает подёргиваться. Щёки и скулы болят, кожу в местах контакта с респиратором раздирает. Особенно сильно щиплет под глазами.       — Терпимо, но давайте там сами, без меня. Вдруг я заразный.              Выхожу из шаттла первым, затылком чувствую, как Митяй идёт за мной. Слышу, как он закуривает.       Ухожу направо, он — дальше по прямой. Замедляю шаг, ощущая навалившуюся усталость.       На самом деле, мне бы хотелось вернуться к ним в корпус. Забыть всё, сделать вид, что ничего не было. Но не могу. Даже если стану пропускать постобработку, всё равно где-то да проколюсь. Мне бы и этот корпус сменить через время. Или хотя бы этаж. Соседи уже косятся. Им явно не нравится то, как я веду себя по ночам.       Надеюсь, что Сеня всё-таки спрятался понадёжнее. Его безопасность — всё же его ответственность. Мы тогда не скрывали, кого ищем. Мог и уйти сразу после проверки. Или хотя бы лучше следить за булавкой. Напрягает, что он, если поймают, может рассказать про Лёху. А если ещё даты назовёт, а Митяй сложит их с днями моего отсутствия, будет совсем нехорошо уже для меня.

***

      С самого утра гудит голова. Я спал, но лучше бы бодрстовал. Лучше штраф, чем бесконечное возвращение в тот круг. Убивали меня, но я не умирал. Плакал, орал, просил добить, а меня не слышали.       В цехе приходится опять браться за тележку. К дробилке подходить боюсь. Очень хочется уже сунуть в неё голову, чтоб череп треснул окончательно. Но такое ощущение, что я бы и с этим потерпел неудачу. Заблудился бы в кнопках ровно так же, как и на складе.       Митяй, несмотря на мой вчерашний припадок, ведёт себя нейтрально. Для него всё объяснимо: я «приболел». Он подозревал меня. Теперь я снова «свой», ненормальный, с припадками, но вроде «свой»…       Только это лишь до тех пор, пока они не разыщут Сеню. Не могу просто надеяться, что он не попадётся или, если поймают, будет молчать. Нужно к Руслану. Мне надо знать, что такое, как с Сеней, у них под контролем.       А сообщения всё нет.

***

      Даню, как назло, найти не могу. В сам корпус к нему не поднимаюсь. Трата времени, не знаю этаж, не хочу светить перед его соседями номер.       Нужен Руслан.       Пока на ночь не закрылись двери, иду в тот корпус. На первом этаже цепляю булавку, поднимаюсь туда, где есть жилые капсулы.       Тут горит свет.       Не прячусь, не стараюсь быть тихим, мне наоборот надо, чтобы меня обнаружили, услышали и вышли. Но реакция обратная: от меня скрываются. Успеваю заметить, как захлопывается дверь дальней секции.       Останавливаюсь напротив:       — Мне нужен Руслан. Есть информация.       После паузы мне отвечают:       — У экрана. В обычном порядке, — голос довольно низкий, но не искажённый.       — Это срочно.       — Суть давай, без конкретики, — кажется, сейчас говорит кто-то другой. Второй голос, хрипловатый, ближе к двери.       — Одного спалили. Сбежал.       — Номер у экрана пиши. Рядом свой. Если будет нужна инфа, тебя найдут.       — Что с ним за это будет?       — Не у меня спрашивай. И не сейчас. У тебя пять минут или спустимся, поможем найти выход.       Блокнот у экрана пуст. Гарантий, что, оставив номер, я не обреку Сеню на ту же судьбу, что и Лёху, никаких. И гарантий, что Сеня не попадётся тоже.       Пишу: «Скажу лично. 441-А».       Страшно, если Митяй найдёт его раньше, но я не могу больше действовать вслепую.

***

      Утром мне припоминают пропущенный ужин. Наотмашь луплю дебильным браслетом в стенку капсулы.       Собираюсь, иду на обход.       Задания кончаются ещё до обеда. Сообщений нет. Есть куча мыслей, которые просто не вмещаются в голову. Похоже на огромную шаткую башню, на которую падают и падают новые блоки. С каждым новым она всё менее устойчива, её раскачивает всё сильнее. Я не могу контролировать даже это. Ни разложить по полочкам, ни сдвинуть, ни спрятаться. Всё вот-вот рассыплется и меня завалит.       Одному тащить всё в себе невыносимо. С моими молчаливыми соседями за одним столом тошно. Им, вероятно, со мной тоже.       Да скажите уже, что я задолбал орать по ночам! Скажите хоть что-то!              У крыльца столовой курят четверо, у них в круге оживлённее. Мелькает желание подойти, вклиниться в разговор. Но пока я собираюсь с мыслями, они уходят.       Чувствую себя жалким.              Бреду в корпус, ежеминутно проверяя браслет. Меня не вызовут. Они уже всё знают. Денис сдал его. Точно. А Сеня уже валяется в ящике, ожидая постобработки и своей участи. Не знаю, что буду делать, если придёт уведомление с восклицательным знаком. Оно может означать и безаппеляционный вызов на ещё одну публичную казнь, и возможность хоть как-то повлиять на ситуацию.       Но мне всё меньше верится, что я хоть что-то смогу…       Здания кажутся выше, сильнее накреняются от ветра, нависают, сейчас сложатся, похоронив меня под слоями серых плит. Иду пригнувшись, сжавшись, будто это как-то поможет.       От моего корпуса веет тухлой водой и гнилыми простынями. Знаю, что в реальности это не так, обоняние всё ещё сбоит, но мозгу всё равно. Не хочется туда, но больше некуда. По территории я уже находился до тошноты.       Собираю стирку. На первом этаже шумят машинки на отжиме. Группка парней собралась у крайней от двери. Они сторонятся, увидев меня, дают пройти. Но никто не расходится.       Пока загружаю одежду, незаметно для себя включаюсь в их разговор. Он не о работе, не о штрафах, а о том, чем бы заняться летом, когда установится погода и можно будет ходить без генеров. Рядом есть площадка, как раз под футбол.       Предлагаю купить мяч на свои, чтобы остальные вернули бы мне часть батончиками или батарейками. Я смирился с тем, что единицы мне нужны лишь для перекрытия штрафов и таких вот вещей. С моим нестабильным балансом на большее рассчитывать нет смысла.       Но что-то идёт не так. Совершенно искренне предложение воспринимается настороженно. Все замолкают. Потом начинаются вопросы: на каком этаже живу, давно ли переехал, из какого корпуса. Отвечаю честно, хоть и чувствую себя загнанным в угол ни за что.       Правда работает против меня. Один из них был в корпусе Митяя на обходе, ещё до Пересчёта. Досмотр его сильно оскорбил:       — Вы чё, на всю концепцию НКТР хуй клали? Вас кто-то нанял или чё? Чё за особый режим устроили?       — А ты переломился от того, что задание показал? — ещё я перед ними не объяснялся за то, для чего и как был организован патруль.       — Ну а чё ты не там, а? Хули сюда приполз?       — Может, и мне про «концепцию НКТР» тебе напомнить? Имею право заселиться в любой корпус при наличии свободной капсулы.       Возразить ему нечего, но и разговаривать со мной больше никто не хочет.       Провал вгоняет в чёрную тоску. Глядя в молчании на мельтешащую за стеклом одежду, еле дожидаюсь окончания цикла сушки. Поднимаюсь на свой тухлый этаж и забиваюсь в капсулу.       Теперь уже ощущения один в один как тогда в ящике. Я в норме физически, но морально мёртв.

***

      Сон немного сглаживает острые углы восприятия. Подъём до сигнала браслета ощущается приятнее, чем от него. Но мне страшно оставаться наедине с собой надолго. Я себе и своему облегчению не доверяю. В любой момент может накрыть. Нужен тот, кто выдержит меня, кого не так просто вывести. Чтобы ему было плевать на реальную мораль, но он точно бы одёрнул меня, если разговор пойдёт не туда. И не грузил ничем тяжелее тупых подъёбок про Митяя.

***

             Нервно стучусь в кабинет и сразу вхожу:       — Я по делу, — с хлопком закрываю дверь.       Коротко глянув в мою сторону, Витя, возвращает своё внимание к панели установки для тестирования:       — И тебе доброе утро, Артём. А я на работе. Хотя тебя это вообще никогда не останавливало.       Сажусь на лавку у входа, откидываюсь на стену:       — Мешать не буду. Помогать тоже. Поговорим. Тебя, как я понял, это развлекает.       — А ты настаивал на том, что тебя бесит.       — Да, бесит, но я потерплю.       — Сегодня у меня слишком пацифистский настрой и я в принципе против пыток. Особенно над ментально нестабильными личностями, — Витя поднимает голову, чтобы кивком указать направление: — На выход.       — Не хочу. Ты продолжай, работай. А то у тебя сегодня, наверно, много на пересдачу.       — Могу прерваться, — он неспеша переходит к следующей установке, — чтобы выпроводить тебя по-другому, если слов не понимаешь, — да он не хочет, чтобы я уходил, перед алгоритмами выделывается.       — Не надо, — встаю, энергично взмахиваю руками над головой: — ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ! ВИТЯ ПЫТАЛСЯ МЕНЯ ВЫГНАТЬ! НО Я НЕ ПОДДАЛСЯ! ОН НЕ ВИНОВАТ, ЧТО ОТВЛЕКАЕТСЯ.       Оперевшись рукой о стол, он устало трёт затылок:       — Это было лишним. До вечера не потерпит?       — Да я до вечера умом тронусь.       — Тогда тебе надо не ко мне, а туда, где тебе помогут.       — Да! Точно! Ты прав. Давай, прямо сейчас бросай всё и проводишь. Я… Дорогу не помню! Сейчас же уйду куда-нибудь в шахты. Или вообще из головы вылетит, куда шёл, да и, — шагаю, демонстративно подставляю себе подножку, с грохотом складываюсь на пол, — айч-ш-ш… с координацией проблемы. И локоть теперь болит. И нога. Нужно сопровождение. Очень.       Этот спектакль я не планировал. И в медблок не собирался. Но, видимо, я идеально попал в его желание прогулять работу.       Прихрамывая на камеру в холле, опираюсь на Витино плечо. Он слабо дёргает им:       — Я, конечно, понимаю, что твоя «травма» свежее моей, но давай ты хотя бы сторону поменяешь. Так и мне удобнее будет.       — Говорил, что уже лучше, — обхожу его, вставая справа.       — Надёжности в этой ноге теперь не чувстую.       Выходим, молчу, пока не оказваемся метрах в ста от учебки. Он отключил всё в кабинете, оставил объявление на двери, но теперь кажется, что так и ищет глазами, кому бы меня сбагрить.       — Спасибо, — дрожу, во мне всё бьётся, просится наружу. — Думал, откажешь.       — Я бы соскочил, если б уже кто-то был на пересдаче, но ты слишком рано пришёл.       — Не спалось, вообще плохо сплю.       — Врачу не забудь об этом сказать.       — Зачем? Они же всё видят. Когда лёг, когда встал. И корректируют. Штрафуют.       — Если бы всё решалось этим, стали бы они врачей на осмотры держать? Дают возможность — говори.       — Они тоже по протоколам работают.       — И я правила соблюдаю. Вот веду того, кто очень нуждается в сопровождении. Всё по правилам.       — Ну пожалуюсь, и что? Намекаешь на препараты? Типа сказать, не сплю — выпишут, чтоб отрубало? Мне уже советовали, а ещё про «нужные слова» говорили. Чтоб таблетки посильнее дали. Мне так не надо, мне от них плохо.       — М-да. Здорово же в твоей голове помещаются и убеждённость в подчинении протоколам, и явное подозрение в их нарушении.       — Да! Всё так и устроено! И ты сам лучше меня это знаешь. Везде, во всём! Даже в самом центре, на производстве. В сезон шаттлы забиты до отказа, всех привлекают, зато летом без конца пересдачи. Я теперь там был и понимаю, что надо очень постараться, чтобы вылететь за брак.       — Согласен, в сезон работается легче. Летом, объёмы меньше, но если дело было только в них, то ничего не мешало бы убирать людей оттуда через простое сокращение квот. Тогда бы я действительно лишился большей части работы.       — Да конечно. Ты бы нашёл способ выехать и на каком-нибудь одном криворуком неудачнике.       Витя глухо крякает в респиратор:       — Вот опять: система всесильна, но лично я бы её нагнул. Забавно, — вместо усмешки слышу приглушённый вздох. — Отрицать, конечно, не буду: я сюда вписался даже лучше, чем ожидал. Но точно не потому что старался ради этого.       — Да! Да! Тут вообще опасно хоть во что-то вкладываться, прилагать усилия.       — Ну… Усердным долбоёбам здесь и правда сложно.       — Ты сейчас про меня? — притормаживаю, он что-то слишком быстро идёт и меня тащит. — Предлагаешь с местностью слиться? Вот не поверишь, пробовал — последнее заберут.       — Планку ожиданий опусти и легче будет.       — Куда уже ниже? Я вчера просто мяч предложил за свои взять, на всех, а меня сразу начали подозревать в чём-то, допрашивать.       — Ну не побили? Уже успех.       — Да уж, целое достижение.       — Тебе разжёвывать надо, почему ты объебался со своей благотворительностью? На халяву помогать тут принято только тем, чей некролог может испортить утро. Остальная активность, кроме обязательной, подозрительна по умолчанию. Даже правила начисления под это перестроили, чтобы было накладно забивать на тех, кто физически себе не способен помочь.       — Тогда о какой ресоциализации вообще может идти речь?       — О самой лучшей и эффективной. Какой же ещё.       — Ну да. «Лучшей». Даже если ты считаешь по-другому, то об этом не скажешь.       — Я считаю, что система со своей задачей справляется. Причём на все сто. Если бы это было не так, то я бы столько в жизни бы не вкалывал.       Замедлившись, поворачиваю голову, проверить, точно ли со мной идёт Витя.       От него, от человека пробывшего здесь больше пяти лет, мне слышать это жутко. И даже не важно, врёт он или правда так думает. Критика может быть расценена, как диссиденсткое высказывание, но у нас нет обязательств хвалить систему.       — Я тут видел и испытал такое, что… Не знаю, как с этим жить. Всё висит на мне. Давит, давит, давит. И тащит постоянно куда-то, как будто, если остановлюсь и пущу что-то на самотёк, всё закончится плохо.       — И об этом врачу расскажи.       — Да им всё равно.       — Расскажи так, чтобы не было. Пиздец в голове мешает и тебе, и работе, и людям вокруг. Сам подумай, что из этого лучше озвучить на опросе. Не соврёшь же, оптимизируешь. У них сейчас время ограничено, не распыляйся. Только важное. Самое. Тогда помогут эффективнее.       — Опять ты таблетками меня хочешь напичкать? Я им не доверяю, сам сказал, что подсесть можно.       — Можно. Запросто. Боишься — кому-нибудь на хранение сдай, чтобы раз в день выдавал.       Ниже поясницы меня осторожно похлопывает ладонь. Он, блин, хочет, чтобы я на это отвлёкся и согласился?! Совсем дураком меня считает?       — Тебе? Ещё чего. Ты сам постоянно в каком-то не том состоянии. Или тебе мало?       — Я и не предлагал себя тебе в няньки. Мне хватит того, что ты в учебке поселишься. Не только же препараты назначат.       — Снова курсы?       — А тебе больше по вкусу лоботомия? Огорчу, но её тут вряд ли делают. Так что придётся мне терпеть тебя в учебке. Если ты, конечно, не пожалуешься только на больную коленку.       У медблока стоит, подпирая стену, кандидат. Не понимаю, чего он ждёт, пока он не окликает меня:       — Куда, бля? Очередь.       Оказывается, в этой части периметра открыт только один медблок. Мне не сильно надо, стоять не хочу, отправляюсь назад. Но Витя караулит меня у рамок: не успеваю дойти к ним, машет, чтоб я разворачивался обратно.       Ну да. Он же меня «сопровождал». Мог бы уж тогда лично меня передать врачам.

***

[25.02.20ХХ, 08:57. Обращение кандидата 441-А]

[Запрос анализа логов кандидатов 209-В, 196-Р]

[209-В — ситуативное сопровождение] [196- [Внесена запись в расчётные суточные логи кандидата 209-В]

[Кандидату 441-А назначен специалист (врач №Н-2)]

______________________

[25.02.20ХХ, 11:30. Кандидат 441-А. Рутинный осмотр]

[Показатели: ЧСС: 83 уд/мин. Сатурация: 98%. Уровень глюкозы: 4.7 ммоль/л. Нейроимпульсы: смешанный паттерн с доминированием альфа-ритма (8-11 Гц), единичные включения тета-активности (5-6 Гц), спорадические бета-колебания (15-18 Гц) в ответ на внешние стимулы. Действия: проведена проверка целостности датчиков: корсет В-57, чипы мониторинга (зоны С1, М2). Активность имплантов стабильна]

[Субъективные жалобы: спутанность сознания, головокружение (несистемное), эпизоды REM-парасомнии, цефалгия на момент осмотра]

[Результат осмотра и опроса специалистом (врач №Н-2): диагностирован субсиндромальный депрессивный эпизод (аффективные нарушения в пределах допустимого уровня, суицидальный риск отрицается). Выявлена параноидная симптоматика легкой степени (подозрительность, настороженность, транзиторные идеи референции). Соматический статус на момент осмотра в пределах индивидуальной нормы. Прогнозируется снижение эффективности трудовой продуктивности на фоне сохраняющихся когнитивных и аффективных нарушений. Присутствует риск соматической декомпенсации при прогрессировании аффективных нарушений]

[Рекомендовано: стандартный набор препаратов фоновой регуляции «НП-30/2». Поддерживающие коррекционные видеоматериалы: «Дыхательные техники» (версия 1.2), «Самопомощь в снижении стресс-факторов» (версия 2), «Семья НКТР» (версия 4.8), «Основы поведения и безопасности» (версия 14.3), «Трудовая дисциплина. Путь к успехам» (версия 2.5)]

***

      На улице Вити уже нет. Не удивительно. Меня продержали больше двух часов. Пока сидел, ждал, дурное чувство рассыпания мозга немного схлынуло, но когда пришёл врач, я всё равно сказал о симтомах, сделав упор на том, что они мешают работе. Мне всегда казалось это очевидным, в определённый момент — бесполезным, поэтому я ни разу не пробовал.       Опрос был, вроде, обычным, не похожим на тот диалог, на который со мной вышли после смерти Лены. И чего-то личного, что реально беспокоит, я не сказал. Зато вылил кучу жалоб на то, как тяжело я стал переносить поездки в шаттле, как после этой тряски сложно поймать ритм работы с дробилкой. Сказал, что это не субъективно: с соседних на меня то и дело смотрят, явно готовясь в любой момент эвакуироваться. Пожаловался, что из-за каши в голове теряюсь на складе, забываю зачем пришёл, что, опять же, сильно влияет на темп работы. Охотно ответил про интенсивность и повторяемость каждого из симтомов. Да, определённо, мне задали больше вопросов.       Или мне теперь так кажется из-за того количества таблеток, что я получил?       Кейс еле влезает в карман. И сам по себе он другой, с автовыдачей, не с окошками на каждый день. Тяжёлый, пластик плотный. Такой кейс я видел только у Макса, ещё когда он вышел из карантина.       Интересно, что на курсы в этот раз меня записали они сами, ещё когда я ждал выдачи таблеток. Все названия не успел посмотреть, но их, судя по количеству быстро сменивших друг друга уведомлений, аж пять штук. В учебке придётся поселиться. Вот Витя обрадуется. Может, искренне. Своим ощущениям до конца не верю, но подозреваю, что ему всё же нравится, что я прихожу.       Да и я не против. Даже если ничего полезного больше не скажет, разговаривать с ним интересно. И бесплатно.

***

      В столовой во время ужина получаю номер корпуса. Тот, в котором меня держали в ящике. Перед цифрами стоит восклицательный знак.