Тень, что не отпустит тебя

      Расправа. Там они будут убивать Сеню. Иначе зачем менять корпус и звать всех в обязательном порядке?       Первая мысль — идти сразу, не выжидать три часа, а использовать шанс, чтобы вытащить Сеню. Вторая — не идти туда, бежать, скрываться, искать себе новое место.       И там сойти с ума, прячась в страхе.       Ища их, делая всё, чтобы меня приняли, я только утешал себя, что меня больше не коснутся убийства. Отгораживался от причастности, хоть и был в эпицентре…       Пора бы учиться снижать планку. В первую очередь к себе. Я не герой, не образец морали. Никогда не был первым, уже не стану вторым.

***

      У корпуса никого. Стучу. Два — громко, три — тихо, снова громко и дважды тихо. Открывают:       — Номер показывай, — слух продирает искажённым скрежетом, на груди появляется бледный круг света.       Второй? Руслан?       Вслушиваясь в тишину корпуса, подцепляю металическую петлю. Нашивка медленно светлеет. Он не дожидается окончательного проявления цифр:       — Убирай. Направо, в холл.       Тот же коридор, освещённый редкими экранами. Тогда Руслан вёл меня, я не мог идти сам. Сейчас тот, кто меня встретил, идёт чуть позади. Тогда я издалека слышал шум собравшихся там людей, сейчас — глухая тишина. Только наши шаги.       В холле ещё темнее. Разум, органы чувств силятся уловить хоть какие-то признаки присутствия ещё кого-то, кроме нас.       Щелчок кнопки фонаря — круг света пробегается по стенам, полу, останавливается на лавке. Не говоря ни слова, тот, кто встретил меня, направляется туда.       — Мы одни?       — Тебе нужен кто-то ещё? — он садится, вытянув ноги. — Подходи ближе и рассказывай, кто, кого и как спалил.       — Я… Как я пойму, что ты — Руслан, а не Второй, или ещё кто-то?       — Никак.       Он расслабленно откидывается спиной на стену, продолжая светить себе в ноги. Тени, заплясявшие от движения застывают, по-новому отрисовывая его силуэт.       Внутренне жду, что сейчас он будет торопить, давить, но он молчит. Зависшая пауза будто тянет за тонкую нитку мои внутренности наружу. Медленно, но неумолимо.       — Что с ним будет?       — Зависит от того, как он спалился.       — Он молчал. Ничего не рассказывал. Я бы знал. Он потерял булавку. Искал и… Его за этим поймали.       — М-м. Даже интересно, откуда кто-то ещё знает про булавки?       От меня… Он знал про Сеню, ещё до моего прихода. Позвал меня меня за признанием. Формальным.       — Я сказал. Ещё до того… — тонкая нить, режущая нутро, оглушительно-звонко лопается. Кровь липким, пульсирующим потоком омывает истерзанные органы. — Ты сам отдал комбинезон с ней! Или мне надо было хранить секреты тех, кто чуть меня не угробил?!       — Тем не менее, ты это худо-бедно делал, если верить четыреста шестому, — Сенин номер. Он сам сознался. Сам?       Беспомощно осматриваюсь, снова слушаю, боясь услышать чей-то крик о помощи:       — Он здесь… где-то в капсуле?       — Исключен. Ищет место в корпусе на отшибе.       — Отпустили?       Слышу скрипучий шелест отдалённо похожий на усмешку:       — А надо было его на вертел насадить и поджарить?       — Что? Нет! Я просто…       — Просто увидел во мне карателя?       В висках нещадно пульсирует. К горлу подступает горькое облегчение, напополам с обидой:       — Ты пригнал меня сюда полуживого, заставил убить человека, что мне ещё думать?       — Тебя отпустили.       — И мне тебя за это поблагодарить? Спасибо! Да, правда. Спасибо, что не дал сдохнуть в собственном дерьме, и за то что не поимел, и за вину на всю жизнь. За всё… — не успеваю договорить, он резко подтягивает ноги, явно собираясь встать. Машинально отскакиваю. Эхо слов, вылетевших вместе с болью и гневом, теряется, рассыпавшись в темноте корпуса.       Он снова откидывается на стену, всей позой показывая, что ему достаточно моей трусливой реакции:             — Свободен. Все там где обычно.       Опускаю голову. Собираюсь уйти, но застреваю.       Он не даст мне ответов. Уже отправил меня туда, где их не требуют. Но пусть хоть знает, что они мне нужны:       — Триста сорок третий сказал, что у вас нет целей, только эти сборы. Я ему не верю.       — Я догадываюсь, что ты хотел бы от него услышать, но подумай, чего это может стоить. Для тебя и для остальных.

силуэт человека на светлом фоне поднимает руки над головой и

      В разряженом тишиной воздухе раздаётся хлопок, как от ладони о ладонь. Это только в моей голове, в моей памяти. Оно увязло там и всё брыкается, никак не уймётся.       — На площади были твои?       — Мои живы. Те с площади — нет.       На крыльце останавливаюсь, невидящим взглядом ощупываю безжизненные очертания корпусов, уходящие в чёрное небо. Сам не знаю, чего жду.       Спускаюсь, смутно чувствуя, что то нагромождение в голове уже не такое шаткое. Я просто верю ему на слово? Или мне так проще?       К тому корпусу ноги ведут сами. Осознаю это в метрах ста от входа. Конкретных желаний нет, только размытое: побыть ещё немного вне своего, вне затхлой тишины. От тех, кто находится здесь, я большего и не жду.       Поднимаюсь: на лестнице, между вторым и третьим этажом, прислонившись к перилам и светя фонарём себе в ноги, стоит безномерной. Ещё один, что зашёл раньше меня, обходит его и идёт дальше. А этот продолжает стоять.       Притормаживаю за полпролёта от него:       — Что встал?       — Ближе подойди, чё спрошу, — он щёлкает кнопкой, гася свет.       Поднимаюсь, на ходу отстёгивая свой фонарь. Держусь ближе к стене.       — Темка есть, — говорит вполголоса, когда я оказываюсь на расстоянии одной ступени, — от Руслана. В медблоке давно был?       — Только сегодня оттуда.       — А не, не пойдёт. Проходи.       — Что за «темка»?       — Ты уже не подходишь. Иди, — кивает наверх.       «Темка» Руслана? Он уже успел тут что-то организовать? Я всё-таки говорил с Вторым?       Застываю у этажа для сбора, услышав шаги за спиной, прижимаюсь к стене. В секунду вспыхивает затылок, сдавливает от звона. Безномерной, не обращая на меня особого внимания, быстро проходит мимо. Не туда, куда шёл я, дальше.       Часть меня, осознав, что он сто процентов идёт на ту самую «темку», на которую я не подхожу, хочет догнать его, а там соврать, что я не был в медблоке. Другая часть с насмешкой тыкает носом в то, как я прилип к стене и никак не могу восстановить дыхание.       Даже если я что-то упускаю, у меня нет сил выкручиваться.              На этаже всё не так, как было до этого. У экрана слишком много людей, наверно почти все, кто обычно сидит в секции. Они собрались в полукруг, через который не протиснуться. Притыкаюсь туда, где посвободнее, к безномерному, стоящему без генера, заглядываю за плечо: безномерной в центре держит в руках ещё один экран, такой же по размерам, как и на стене. Экран светится, изредка мограя тёмными полосами. На нём лежит плеер с торчащими проводками.       Тот, что в полукруге, явно со знанием дела тыкает по экрану, но мне под углом не видно, что именно там происходит.       С противоположной стороны возня — кто-то лезет ближе к центру:       — Да куда гонишь? Показывай нормально!       Тот что с экраном нервно рявкает:       — Аккум найди живой — будет нормально!       Решаюсь спросить вполголоса:       — Что он делает?       — Шумы счищает.       — С музыки? Офигеть, — наваливаюсь сильнее, чтоб хоть как-то что-то рассмотреть.       Безномерной, который ответил мне, пихается, отталкивает обратно:       — Охренел лезть?       — Извини. Не специально. Не видел ни разу.       — И я нет, — одернув капюшон, он отшагивает чуть в сторону, давая и мне возможность рассмотреть хоть что-то.       По довольному «о-о, погнали», понимаю, что всё получилось. На экране попеременно мигают три точки, как при загрузке. Полукруг сжимается ещё плотнее, все вытягиваются, почти нависая над центром, мне приходится встать на цыпочки.       — Разойдитесь, а? Дышать же нечем.       Нехотя расступаемся.       Ко мне за спину встаёт ещё кто-то. Прижимается, придавливая генер плотнее к спине, упирается подбородком в плечо:       — Интересно чё там будет.       — А он включит?       — Надёюсь, не зажмёт.       Его голос кажется смутно знакомым. Могу ошибаться, но похож на безномерного из туалета.       Взгляд всё ещё направлен на экран, а сознание начинает метаться, навязчиво сканируя каждую точку контакта с телами стоящих впереди и сзади. К низу живота приливает тяжёлый жар. Отстраниться назад оказывается не самым верным решением. Не желая притираться к тому что спереди, неловко толкаюсь в того, что сзади. Он реагирует моментально — рука оказывается на моём бедре:       — Не ходил ещё? — пальцы чуть сжимаются, прощупывая меня сквозь комбинезон.       — Нет, — сглатываю слюну. Слова «не собирался» застревают от сладко поднывающего чувства собравшегося в паху.       Дёргаюсь, поведя плечами:       — Я хочу посмотреть. И послушать.       — Ага. И я хочу.       — Знаешь, как он это делает? Убирает шумы.       — Ну через ту хрень. Взломаный экран.       — Да понятно. Наверно. Нет, вообще не понятно.       — А мне другое интересно. Кто эту музыку на плееры кидает? Тут говорят, что она почти вся до цифровой фильтрации записана и попадается та, которая должна была попасть под зачистку. Как будто всем похер, главное затёрто.       Ну да, слова затёрты. Но это же не значит, что… Нет, да быть не может.       — Зачищенная? — дёрганно посмеиваюсь. — Здесь?       — Пока сам не услышал — не верил. Одно дело за периметром у кого-то в архивах, а тут почти в свободном доступе.       Он говорит так просто о каких-то архивах, а у меня идёт трещинами мозг.       … период, который ваши родители застали в детстве. Речь об эпохе информационного хаоса — времени, когда контент никем не фильтровался, а государство…       … рост потребления деструктивного контента вёл к росту подростковой агрессии, снижению эмпатии и, как следствие, к реальным преступлениям…       … опираясь на объективные данные, инициировало разработку правил, а после и запуск цифровой фильтрации. Благодаря ей были скорректированы и удалены…       … дестабилизирующий, разжигающий рознь, оправдывающий террор, нормализующий садизм и девиации…       … вы живёте в мире, где культурная среда не травмирует психику, не развращает и не озлобляет, а выполняет свою истинную функцию — возвышает, объединяет…       Я ни дня не сомневался, что всё, что должны были, зачистили. Так заложили базис для новых поколений. Никто не отрицал, что склонность к проявлениям диссидентской нейросемантики толкает людей на создание новой, подобной той, что была раньше. Но о полном удалении деструктивных материалов, музыки, фильмов, книг говорили, как о свершившемся факте. А сейчас я слышу об обратном. И сомневаюсь. Но не в словах этого парня. Ему нет смысла врать.       Точки чаще мигают на полосящем экране, а всё, что я знал о цифровой фильтрации, о её тотальном охвате, стремительно рассыпается в пыль.       Правда всегда была рядом, чуть ли не с первых дней… Но я был убеждён, что этой музыки больше нет. Затёрто? Значит, так нужно, чтобы не вносить в головы кандидатов отвлечённых идей. Явно не больше.       Даже когда услышал от Митяя, про «старьё» ничего не заподозрил, смысла в этом не видел. А Митяй знал наверняка. Он точно слышал что-то из архивов за периметром… Как и этот парень. Как, должно быть, многие здесь.       Вывод, всплывший на поверхность, вызывает лёгкую усмешку. То что я тут слушал пару раз никак не повлияло на меня. И Лену довели совсем не песни. Там и слов-то не было.       Не понимаю для чего нам лгали, почему даже не перефразировали, а говорили именно об асолютной зачистке. Они не знали? Или этого не должны были знать мы?       У меня нет ответа, но сами вопросы воодушевляют просто тем, что они есть. Мне как будто подали дополнительный воздух в респиратор. Свежий до оглушения.       Забываю, зачем, где и с кем стою, вздрагиваю, когда из хрипловатого динамика пробивается ненавязчивое, расслабленное:

О чём с тобой говорить, потеряли нить.

Быть не собой перестать и дома спать.

      С настойчивыми прикосновениям того безномерного я не просто свыкаюсь и не сопротивляюсь им, они дополняют то непривычное умиротворение, что разрастается во мне. Боюсь сбить это чувство, его хочется больше, хочется усилить.       Накрываю его руку своей, тяну туда, куда подсказывает желание. Он поддаётся, мягко стискивает меня:       — Чё, прямо здесь?       — Нет, — мотаю головой и при этом жадно хватаю его за бедро.       — А я бы хотел, — с нажимом проводит пальцем под тканью, скрывающей молнию в нижней части комбинезона.       Я бы не хотел, но уже хочу.       Он тянет за язычок замка. Медленно, сильнее раздразнивая. Сердце колотится, разгоняет жар по телу, чувствую каждый щелчок бегунка спускающегося вниз по молнии.       Когда его пальцы вскальзывают под комбинезон и с нажимом проводят вдоль ствола, обтянутого нательным, музыка обрывается.       Плеер разрядился.       Полукруг, разомкнувшись, пропускает безномерного с экраном к основной секции. Тот парень резко убирает руку мне на живот:       — Подождёшь? Тут. Я быстро, — теперь, когда он говорит громче понимаю, что обознался. Точно не тот из туалета. Но так даже лучше.       — Я сейчас генер сниму… Давай если что у экрана.              Он всё-таки идёт со мной под предлогом проверить свой генератор. И в туалет иду в сопровождении. Ему же тоже надо, он туда и собирался.       На входе в санузел хлопаю в ладони.       — Дрочилы боишься? — не дожидаясь ответа, он проходит вперёд, светя себе под ноги тусклым фонариком.       — Нет. С чего бы?       — Да стрём же, — повышает голос. — Слышал, а?! Тихо сиди!       — Сам меня хотел в коридоре раздеть.       — Тебя же, не себя. И ты первым начал, — он хлопает дверью кабинки.       Теперь, когда дурманящее желание немного выветрилось, начинаю волноваться. Он ведёт себя так, как будто знает наверняка, что от меня ждать, а я очень смутно представляю, как всё будет. Семён хотя бы прямо сказал, что собирается делать и к чему готовиться.       Пассивы сидят, активы зовут.       Ещё бы знать точно, а не догадываться, что значит одно и второе. Я не сидел, но он позвал…       Так ничего, кроме того, что я не хочу отказываться, не решаю.        Держась стены, потом вдоль капсул проходим вглубь секции, в противоположную сторону от скрипов и звучных шлепков. Он ведёт меня, ухватив за предплечье, слышу, что расстёгивается на ходу.       Снимаю респиратор, торможу его, дёрнув за комбинезон:       — Если честно, — запинаюсь, хрипя от волнения, продолжаю вполголоса: — У меня опыта нет почти.       — Ну будет, значит, — он обвивает меня руками, крепко стискивает в объятиях, настойчиво впивается в губы, вдавливает в капсулу. Мне этого достаточно, чтобы отпустить ситуацию.       Целует он мучительно долго, покрываюсь испариной, тело зудит от нетрпения и жара. Наощупь расстёгиваюсь. Когда он отстраняется, торопливо стаскиваю одежду: низ — до щиколоток, верх нательного пихаю в рукав. Тот безномерной не отходит, раздеваясь, касается меня. Стоит так близко, будто мы зажаты стенами с четырёх сторон. Снова наваливается, жарко, с очередным поцелуем, смазано попадающим мне в висок, спускается к шее. Шумно вдыхает, трётся, прижимается своим членом к моему. Ещё плотнее, животом к животу, рёбрами о рёбра, до боли, чуть ли не до хруста.       Сгребаю в кулак его волосы, натягиваю, направляя вниз. Он рвано выдыхает, опять впивается мне в губы, сильно вталкиваясь языком, после всё же опускается на колени. Облизывает член снизу вверх, втягивает головку, плотно сжимает ствол рукой, второй, с упором на живот, придавливает меня к стенке капсулы.       Горячо, приятно, влажно, но так мало. Хочется толкнуться глубже, но он не даёт это сделать, как будто пытает меня в размеренном темпе. Сладкое напряжение хоть и растёт медленно, но с каждым движением оно всё ближе к невыносимому. Постанываю, безуспешно давлю на упрямо сопротивляющийся затылок.       Поднявшись, он разворачивает меня спиной к себе. В приоткрытый рот проникают пальцы. От неожиданности смыкаю на них зубы. Слышу чертыхание, а после просьбу «оближи».       Пальцы снова притрагиваются к губам. Пропускаю их в рот, послушно обводя языком. По телу от ягодиц щекотно разбегаются мурашки. Невольно сжимаюсь, представляя, что дальше пальцы проникнут в меня, но вместе с этим ощущаю приятное потягивание в паху. Выгибаюсь пояснице, расставляю ноги — он с силой надавливает на спину ладонью.       Проникновение ощущается болезненно-жгучим, но в этот раз я могу не сдерживаться, стонать, скулить, драть горло, не боясь каких-либо последствий. Так я глохну к дискомфорту и вот уже принимаю не пальцы, а его член. Себя я стимулирую хоть и часто, но невесомо, держась в томительном напряжении столько, сколько могу. Срываюсь раньше него, спускаю прямо на стенку капсулы. Он ускоряется, проникает глубже, шлёпает бёдрами по моим ягодицам. Скулю в такт шлепкам, размазанный приятным бессилием, пока он не выходит из меня, чтобы кончить прямо на спину.       После он не спешит уходить. И меня плохо слушаются ноги. Складываюсь на пол. Он — рядом. Прислоняюсь к его плечу — тяжело взыхает, нащупывает мою руку, потирает пальцы:       — Моим будешь?       — В смысле? — нехотя приподнимаюсь, освобождаю руку.       — Больше ни с кем, только со мной.       — Мы не знаем друг друга. Номер говорить не буду.       — И не надо. Просто в следующий раз встречаемся не здесь. А где-нибудь. Где скажешь. Летом всё равно таких сборов не будет.       — А как тогда?       — Если как прошлым, то просто ноль вместо номера корпуса будет приходить. И делай, что хочешь. Главное больше двух не собираться. С конца весны так было и до осени.       — Да? А кого тогда летом я видел? Тоже без номеров. Впятером, может, больше.       — Точно не меня. И никого из наших. Нам чётко сказали в их бардак не ввязываться. В летний Пересчёт стало понятно почему. Руслан знает, что делает. А Тени хрен пойми, что хотели. А Руслан хоть и жестить может, но порядок держит, нас оберегает, — меня захватывают неожиданно-крепкие полу-объятия. — Хочешь, я так же тебя буду? Ты же первый год здесь?       — Откуда?.. Почему ты так решил? Я себя выдал, да?       — Ну я больше по запаху. От тебя ещё не так сильно ОБР разит.       — Я не чувствую. Нос переломан.       — Да? — он притрагивается к уху, к щеке.       Хватаю его за запястье, не давая дальше ощупывать лицо:       — Не надо, убери. И защищать меня не надо. Я тебе девочка что ли?       — Да ну ладно, просто предложил. Надо сразу обижаться? — тыкает пальцем в бок. — Как девочка.       — Иди на хер.       Он глухо смеётся, снова притягивая меня к себе:       — Так чё? Договорились? Чисто в постобработку, без деанона, обещаю.       — У тебя же уже был кто-то? Летом, да? Что с ним?       — Какая разница?       — Никакой. Но тебе сказать сложно?       — Всё, понял. Ты не хочешь. Не понравилось или есть кто-то. Так бы сразу и сказал.       — Нет у меня никого.       — Так и не будет, если не найдёшь.       — Меня устраивает.       — Ну как хочешь.

***

      Отмываюсь основательно уже в корпусе. Прокручиваю снова и снова тот разговор. Я не раздумывал, отказался без сомнений и сейчас мне не кажется, что я ошибся в этом. Тот безномерной явно перекрывал мной что-то. Он был одинок летом? Или потерял кого-то сейчас?       Как бы то ни было, меня напрягло его желание решить всё сразу. Витя прав. Здесь подобное подозрительно по умолчанию.       Принимаю таблетки, которые я должен был выпить ещё несколько часов назад. Через время, наконец, засыпаю спокойным сном.

***

      Курсы встали в дни, не занятые работой в цехе. Короткие перерывы между занятиями не дают возможности куда-то уйти. Совсем как летом, только столовая не работает. Можно добежать до ближайшей или перебиться сухпаем, которых здесь в достатке.       Делаю второе и, пока есть время, заглядываю к Вите.       — Привет. Посижу?       — Подмети лучше, — обернувшись, кивает в угол, где стоят щётки.       — Всё уже сегодня? Заканчиваешь?       — По пыли противно ходить. С угла начинай.       — Угу, к двери выметать, помню. Мне в медблоке препараты выдали. Если интересно. Всё как ты и сказал.       — Если проблема есть, то лечение не могли не назначить. Я тут не при чём.       — Знаю. Кейс, кстати, другой. Я с собой не взял… Он как у Макса, может, помнишь.       — Помню. Макс — наркоман. Склонный к самодеструкции, если говорить в этиопаттернах.       — И что это значит? Я тоже?       — Я не врач. И это вообще может быть никак не связано.       — Никак это и не связано, не знаю зачем ты об этом. Мне всё равно, что там у него. У меня другое. Просто принимать надо строго по времени. Я с первыми нарушил, позже выпил. Мало того штраф вкатили, так ещё и еле проснулся. Чуть на шаттл не опоздал. Теперь всё вовремя делаю и уже лучше себя чувствую. Гораздо.       — Что-то быстро. Соблюдение режима творит чудеса, да?       — Не только, ещё и… — останавливаюсь, думая как бы сформулировать то, что пришло ко мне ещё до препаратов. Но никак не могу, не знаю, как подступаться к этим темам. Да и надо ли? Про банды он сто процентов что-то знает, но говорить не будет. И точно не разделит моего облегчения, не поймёт, чего хорошего в том, что убивают они редко и не без повода. Про архивы тоже ничего не скажет, их же «нет». Да и мне самому не очень понятно, как факт их существования вдруг, вместо очередной подножки, превратился в какую-то опору. А уж говорить, что в пустых курсах я нашёл для себя окно передышки от работы, как-то совсем глупо.       Пауза затягивается, Витя неожиданно поднимает голову от монитора, встречаясь со мной взглядом:       — И?..       Смутившись, отворачиваюсь:       — Ничего. Всё. Только режим. Дыхательные техники освою — совсем хорошо будет. Пока от них только голова кружится, но говорят это нормально для начинающих.       Мету дальше в непривычном молчании. И Витя непривычный. Другой. Раз смотрю на него, потом ещё. Не понимаю, что не так. Возится с лоткамт медленно, как и обычно. Сопит, вздыхает, чешется, лоб точно скоро себе сотрёт.       Всегда казалось, что он имитирует огромную занятость, а сейчас я это явно вижу. Вот какой смысл возвращать лотки на то место, откуда ты их убрал пять минут назад?       — Тебя оштрафуют, если просто сядешь и будешь ждать, пока кто-то не придёт?       — Конечно, если к занятиям ничего не готово и я задержу этим людей.       — А тогда? Когда ты на улицу вышел.       — Перерывы никто не отменял.       — Вить, сейчас обед. И никого.       — Ну а ты кабинет подметаешь. А сейчас, как ты верно отметил, обед.       — Да, это тупо. Пошли тогда на воздух.       — Бросишь на половине и оставишь на меня эту кучу пыли? Хм. Ладно. Идём.       На улице он так же, не надев респиратор, встаёт с закрытыми глазами лицом к низко висящему над периметром солнцу:       — Самое нормальное время. Ещё в марте неплохо.       — Потом же лучше ещё. Не так холодно, день длиннее.       — Не вижу в этом плюсов. Разве что магазин будут чаще пополнять. И, может, жратвы не такой пресной доставят.       — Модули должны новые привезти.       — Ага. А потом и новеньких. Стену ещё не расширили, есть вероятность, что всех сюда и в соседние заселят. Зря я губу раскатал на переселение и новую учебку. И тут мест пока достаточно.       — Достаточно. Если корпусы так же, как в этом году, загибаться не будут.       — Считаешь, это случайно выходит? Просто так целые здания простаивают? Пфт. Подумай лучше.       — Я-то думал. И понимаю, что не случайно. Но ты об этом всё равно говорить не захочешь. Завернёшь всё в какую-нибудь индивидуальную стратегию. Так же правильней будет назвать всё это, да?       Он тихо ухмыляется, растянув губы в довольной улыбке:       — Можно и так. Да, отличное название. Заверну, пожалуй, в него.       — В это всё можно завернуть.       — Тем оно и прекрасно.       — Как сказать. У Лены индивидуальной стратегией было умереть. А если и у нас так же? Ну вдруг.       — Тебя это тревожит?       — Сейчас нет, — «щупаю» себя изнутри, да, и правда, не тревожит… Печаль есть, но тревоги нет совсем, — Подышал, наверно, правильно или таблетки всё-таки помогают.       — Рад это слышать.       Браслет показывает, что через пять минут мне уже надо быть в классе.       — Вить, а ты до вечера, как обычно?       — Постараюсь не задерживаться.       — У меня ещё курсы. Могу после зайти.       — Мучает совесть за ту кучу пыли? Если так, то оставлю её для тебя.       — Только из-за этого ждать будешь?       Он поворачивается, обдавая меня хмурой усталостью:       — Даже не представляешь, насколько я ненавижу уборку.

***

      Куча пыли действительно ждёт меня. Немного рассыпавшаяся, со следом от обуви, но на том же месте.       — Вить, вот она тебе не мешала?       — Ещё как. Ходил и бесился на того засранца, что мне её оставил.       — Попросил бы кого угодно. Да и вообще я не думал, что ты этой фигнёй будешь заниматься.       — А мне всё ещё странно, что тебе не нужен повод, чтобы приходить сюда.       — Повод? Да легко! Слечу с производства, приду к тебе без очереди.       — И хуй за щеку получишь. Устроит? Мети давай.       — А я приду. И ты не откажешь.       — Не, даже такому заёбе, как ты, придётся. Вне очереди и трижды за день больше никого не принимаю.       — Из-за Валеры? Из-за того, что он… переработал? Тебе, значит, не всё равно?       — Ты начнёшь уже мести, если я просто соглашусь?       Не задумывался, но похоже за лишние допуски к экзамену Витю не штрафуют. Всё больше сомневаюсь, что взятки тут как-то контролируют, но он мог это делать и за что-то невещественное. Например, чтобы его не трогали. Перестал и получил… А по сути не такое и плохое дело делает, когда кого-то не допускает. Сказать же правду о переработках напрямую не может. Только так.       И с допусками какая-то странная схема. Системе надо, чтобы мы работали. Но она же и отстраняет. И она оценивает навыки. При этом зачем-то нужен Витя и такие же как он. Ради этих лишних допусков? Так в самой системе можно перенастроить. А он теперь вообще на очерёдность не хочет влиять. Но всё ещё работает. Не понимаю.       На улице уже стемнело. Если б не вышел днём, то и правда бы солнца не увидел. Из темноты в темноту. Хотя я почти так же проводил зимы дома. В обед иногда было окно перед тренировками, но я тратил его на заучивание чего-то вроде параграфов о «губительном наследии», архивы которого они, как оказалось, и не уничтожили.       Идём молча, неспеша. Голова у меня занята совсем не тем, о чём он готов разговаривать. Но хочу подступиться к тому, почему он здесь. Если бы лучше слушал Митяя или раньше расколол Семёна, то явно бы больше начал понимать и о том, что там, за моим личным периметром:       — Вить, ты же давно тут и, вроде, срок у тебя большой. Семён говорил, что лет десять в сумме.       — Пиздит твой Семён. Но я б хотел, чтоб было так. Десять мне останется, если Пересчёт пройдёт нормально.       — За что?       — В заключении указано «комплексные причины» и все негативные этиопаттерны из основных в наличии.       — Я не про заключение. И даже не про степень. Явно же отправили не за то, что ты не работал и за жил за чей-то счёт.       — Хм. Раньше ты не сомневался в справедливости начисления сроков ресоциализации.       — Раньше я считал, что нет смысла врать, когда тебя уже поймали. Ты что-то говорил про… Каким-то ты был «свободным художником».       — И у тебя это не вызвало вопросов. Впаяли и впаяли, так ему и надо. Смысл откровенничать с теми, кто к плебеям типа меня со снисхождением?       — Да я тогда, после карантина, в прямом коридоре мог заблудиться. А ты про какое-то «снисхождение».       — Удобно как. Мненьице, что тебе обязаны говорить правду, как-то даже в том состоянии сохранилось. Никто не выходит из карантина чистым листом. Иначе и смысла в ресоциализации бы не было. Пропахали б череп, рассказали бы сказку и всё, свободен. Да, кое-что в реакциях сбоит, но мы сюда входим теми же, кем и были за периметром.       — Ну и кем ты был?       — Не знаю, морпехом.       — А если правду?       — Не похож?       — Я же не отстану.       — Буду этим с удовольствием пользоваться. Мне стеллажи бы двинуть. В другой конец кабинета. И обратно, если не понравится как стоят. А мне не понравится. Я пробовал.       — Да? Тогда, может, попробуешь не выкручиваться. Хоть раз, а?       Он останавливается, неспеша смотрит по сторонам, останавливается взглядом на мне:       — Ты про Изолятов когда-нибудь слышал?       Осторожно киваю.       Перед глазами проносятся картинки, слишком чёткие для будничных воспоминаний. Кожа покрывается колкими мурашками, спина холодеет.       Это из химии. Но название я услышал раньше, чем начал её изучать.       Мне было лет десять. Отец собрал нас смотреть новости. А там они. Изоляты. Их разгом. После ещё долго ни дня не проходило без упоминания подробностей, новых фактов об этой секте. В школе провели не один урок. Каждый раз нам показывали то, как органы правопорядка задерживают основателя — тощего, лысого мужчину в расколотых очках. Как выводят плачущих женщин, чумазых детей, с территории, которую они присвоили самозахватом, обнесли забором. Как сопротивляются мужчины, устроившие засаду. Они дрались как звери, кидались с рёвом, брыкались, даже будучи полностью скованными. Кровь, искажённые яростью лица. Летят бутылки с зажигательной смесью. Они изолировались и деградировали из-за нежелания получать идентификаторы общего образца. Их лидер, брызжа слюной, орал, что против, что это путь в рабство, напал на журналистку, которая пыталась узнать подробности их внутренней идеологии и хоть какие-то здравые мотивы.       Звук, вырвавшийся из моего горла, похож на натужную икоту:       —… кмх… Нет. Ты шутишь,?! Нет, ты не оттуда, ты не мог, их же…       — Да, ликвидировали восемь лет назад. Большую часть, вроде, отправили на «лечение». Про детей только догадываюсь… Знаю наверняка только про тех, кого помариновали в «комфортабельных квартирах» на одну персону, «вежливо расспросили», а потом отправили сюда, в почти такие же коробки. Везли вместе, но тут я никого не встретил. Думаю, их даже не выпустили из карантина. Или они сами не захотели выходить, — коротким жестом снизу вверх он показывает, как бы снял с себя корсет. — Мы боролись ровно против того, куда нас запихнули. Одно время было стыдно, что мне не хватило смелости на то же, что и им. Я побоялся выбраться. А сейчас уже и смысла нет. Я врос сюда.       — Подожди. Нет, — путаюсь в словах, спешу, будто он прямо сейчас передумает, возьмёт и снимет. — Стой… Я… Мне в Пересчёт подкинули бумажку: лучше вдох без корсета, чем вечность в клетке.       Витя тихо посмеивается, прижав кулак ко лбу:       — Даже если бы это были они, в этом нет никакого смысла. Там порешали всех. В момент. Как и отца Игната тогда.       — Порешали? Так его же вывели.       Витя качает головой:       — Не знаю, кого из отцов вам показали вместо него, — он трёт висок, опустошённо глядя сквозь меня. — Может, вообще подставного подсунули.       Становится мерзко до тошноты. И не знаю от чего больше: от того, что могли реально подменить, вот запросто, или от того, что наврали не во всём.       — Но «отцы» у вас были. А вы все были ничейными. Настоящих родителей не было. Как в стае.       — До сих пор не понимаю, вот это-то чем плохо?       — Да неправильно. Не должно быть так у людей. Деградация в чистом виде. Но тебя научили по-другому, да?       — Кто бы сказал, как должно быть… Я бы сейчас всё равно не поверил. Идеально там не было, уж точно. Но вам нас явно показали иначе. Да и не важно. Их уже нет. А я здесь.       Борюсь с нахлынувшим опустошением. Тогда эти события вызывали лишь ужас. Да мне в кошмарах снилось, как кто-то врывается в наш дом, как я, маленький, напуганный, оказываюсь вдали от семьи, оставленный на незнакомцев и не нужный никому. От страхов спасало только то, что Изолятов больше нет. Разгромлены, ликвидированы.       А сейчас передо мной Витя. Мне давно уже не страшно. Но его теперь жаль, только не понимаю почему. Из-за того, что он жил там? Или потому, что оказался здесь?              Витя вдруг сгибается, обняв себя руками. Сквозь его респиратор прорывается хриплый смешок. Он запрокидывает голову, закатываясь уже в голос.       Смотрю на него, продолжая пребывать в шоке теперь уже от его сраного, уродского поведения:       — Не говори, что ты мне только что наврал.       — Отличная была бы шутка.