Каладрий

— Огонь не жесток, — снисходительно мурлыкнула незнакомка, наверняка усмехнувшись в тот момент. — Огонь и есть жестокость. Он видел лишь черные кучерявые пряди волос, выбивающиеся из под темно-красной бархатистой накидки, в которую та куталась, скрывая лицо. Девушка коварно сверкнула кровяными глазами, в которых злоба вспыхнула также резко, как и крепкие стены главного столичного храма покровителя царской власти — Гора. Верховный жрец заметил лукавую улыбку, освещенную разгоревшимся пламенем, прежде чем ощутил жар на коже, который тут же сделался невыносимым. Обжигающие языки покорно завились у ее подола, не смея подступать ближе. — А я и есть огонь.

***

Это случилось тогда, когда страна наконец погрязла в восстаниях. Там, на западной протяженной границе, полной кочующих диких ливийцев, зачастили набеги. Они грабили, воруя продовольствие и скот, убивали, насиловали, а приглянувшихся женщин продавали в бордели. Но это было так далеко от чересчур безмятежной столицы, что власти такие известия казались чем-то… несущественным. Хворь давно вышла за пределы одного города, охватив по меньшей половину страны. Не то что у заразившегося бедняка, у самого именитого вельможи не было возможности выжить, потому как никаких лекарей, а уж тем более лекарств и в помине не было. Они поняли, что наживать здесь нечего, метнувшись из загнивающей страны в соседнюю, процветающую. Греция приняла всех богачей и тех, чьи умы могли бы послужить на пользу, с распростертыми объятиями. Прилавки на рынках опустели, как и поредели отряды перебитых охотников, потому из самых укромных и темных углов поползла разная, своего рода… нечистота, знающая о воцарившей безнаказанности и с удовольствием пользующаяся ей. Напряжение внутри народа стремительно накалялось. Сначала на улицах помимо жалобного плача были слышны тихие раскаивающиеся шепотки о том, что в затянувшемся неурожае виноваты они сами, затем — разговоры о том, что власть набивает золотом сундуки, пока все в разрухе, а потом и крики о недовольстве верховными богами, бросившими смертных на произвол судьбы. Все близилось, неслось к краху. А они посреди хвори, голода и вереницы из смертей устроили пир. Эвтида поначалу долго не могла определиться с одеянием, потому как все казалось ей недостаточно праздным. Она провела в приготовлениях добрую часть дня, но когда вышла к склонившимся гостям, выглядела безупречно — быть может, это оттого, что с выбором не без удовольствия помог Сет. По пышущему здоровьем телу, ни о каком голоде там речи и не шло, стекала ткань глубоко-винного цвета, подвязанная чуть ниже груди черным лоснящимся пояском. Обнаженные полные бедра, смелый глубокий вырез, кокетливо оголенные изящные ключицы и застывшая на губах лукавая кривая улыбка — она была воплощенной противоположностью целомудрия. Нефтида могла подолгу цеплять хитренькими алыми глазами, умело подчеркнутые стрелками, которые придавали им кошачьей выразительности, какого-нибудь молоденького смазливого черномага, добиваясь его смущения. И даже как-то «ненароком» толкнула язык за щеку, пока ворковала с одним, делая вид, что глубоко задумалась. Ей нравились взгляды, полные восхищения и желания, которые облепляли тело, нравилось пользоваться своим обаянием, порхая по большому залу от сраженного гостя к гостю… и взгляд Сета, недобрый и пристальный, когда она ненавязчиво касалась какого-нибудь мальчишки за плечо, вгоняя его в краску, тоже нравился. Сейчас, едва выговаривая имя возлюбленного, дрожащая и сплошь раскрасневшаяся от охватившего жара, она сполна получала за свои проказы, слыша приглушенные голоса приглашенных за высокими дверьми. Сет был коварен и злопамятен, потому изводил как мог сладкими пытками — раздразнивал до крупной тряски… до состояния, когда достаточно еще малейшего давления для того, чтобы раствориться в безграничном удовольствии, а потом с совершенно бесстрастным выражением лица останавливался, прерываясь на глоток терпкого вина. — Делаешь только то, что хочешь, говоришь? Он со смехом вновь приблизился к ней, прислонившись скулой к внутренней стороне дрожащего бедра и улыбнулся, глядя на то, как Эвтида всем своим видом показывает, что сожалеет о своих словах. Она жалобно заскулила, пытаясь свести ноги, но Сет не позволил. — Будь по-твоему. Но то, чего ты хочешь, решаю я. Поняла? Девушка замотала растрепавшейся головой, буйные черные кудри на ней сделались еще не послушнее, придавая легкой небрежности. Сет находил такое милым. В общем-то, она с такой мольбой в поплывшем мутном взгляде смотрела на него, поджав искусанные губы, что мужчина продолжил услаждать ее умелым горячим языком, раз за разом проскальзывая им по чувствительным складкам. На этот раз он снисходительно пощадил ее, чувствуя, как женская ладонь зарылась в темно-красные корни на протяжном стоне, немо умоляя не останавливаться. Потому через мгновение, быть может два, Эвтида бы сдавленно закричала, не зажми ей Сет рот ладонью. Девушка до кровавых борозд впилась ногтями в бледное плечо, широко распахнув горящие красные глаза, и затрепетала всем тело, выгибаясь в спине. Она громко мычала, пока все удовольствие и его остатки наконец не рассеялись, оставив после себя изредка подрагивающее изнуренное взмокшее тело. Она не могла ни подняться, ни одеться — силы оставались лишь на то, чтобы все реже и сонливее моргать, чувствуя россыпь полуленивых и коротких поцелуев на лице. — Ты стала выматываться быстрее. Теряешь хватку, — зазвучал насмешливый хриплый голос над ухом, после чего кровать возле девушки прогнулась под тяжестью тела. Он опустился возле, собственнически и жадно прижав обмякшее тело к себе вплотную, и, заметив выступившие от холода мурашки на женском теле, набросил сверху одеяло. Нефтида замямлила что-то нечленораздельное сквозь сон — возмущалась, вероятно. Сет коротко усмехнулся тому, как угрожающе свелись женские брови к переносице. Она даже отсутствуя сознанием, умудрялась быть недовольной. Мужская ладонь в излюбленной манере легонько прошлась сквозь спутавшиеся пряди черных кудрявых волос. Сет презирал человеческие слабости: сон, еду и прочую дурость уязвимых слабых существ, способных умереть лишь оттого, что вовремя не положат себе в рот съестного куска. Однако Эвтида, будучи смертной раньше, все же еще нуждалась в том, в чем нуждаются люди. Он относился к этому иначе. Девушка, к примеру, могла есть лишь раз в неделю и чувствовать себя притом вполне сносно. Возможно, все дело было в привычке. Или организм ее перестраивался медленно, постепенно. Сет не заметил, как, вслушиваясь в их смешанное воедино дыхание, убаюкиваемый редкими постукиваниями нечеловеческого женского сердца, прикрыл глаза. Последнее, о чем мужчина с раздражением подумал, было тем, что что-что, а вот спать, уподобляясь смертным, он наверняка не будет. И задремал, бессознательно стиснув девушку в душащих объятиях до раздавшегося жалобного писка.

***

— Ублюдок! — надрывалась она, вереща, вся красная от злости. На женском лице, исказившемся в зверином бешеном исступлении, даже проступила испарина — настолько горяча и пылка девушку была в своей неукротимой дикой ярости. Ее глаза превратились в два вспыхнувших кровяных огонька, которые, будь поместье сейчас без освещения в виде пробивающихся солнечных лучей, наверняка были бы способны что-то подсвечивать собой. На чрезмерно бледном мужском лице играли желваки, а на лицо падала тень от раскидистого деревца в горшке, потому, пролегая у его обжигающих алых глаз, придавала чего-то зловещего и полубезумного Сету. Словно сорвется с места в любой миг, как дикий зверь, и растерзает в клочья. Всякий бы замер от ужаса, увидев бога ярости в таком взвинченном состоянии. Но Эва… Эва сама до такого доводила. Они даже скалились одинаково, обнажая нечеловечески острые клыки, стоя так близко друг другу, что воздух меж ними ощутимо сгустился и потяжелел. — Зубки прорезались? — мужчина пытливо склонил голову вбок, а уголки тонких губ, иссушенных знойными пустынными ветрами, недобро поползли вверх. Сет мог бы поклясться, что глядит в зеркало — на ее лице отразилась совсем такая же, сулящая беду коварная гримаса, пропитанная чистым сумасшествием. Бог хаоса в который раз убеждался, что создал собственную женскую ипостась. Сет ненавидел себя за то, что сделал с ней, но свойски любил то, чем она стала с ним. — Я с такими родилась, — с промелькнувшей обманчивой лаской в голосе заверила та, делая еще один точно выверенный, кошачий шажок к нему. А за стеной, чуть поодаль, в панике вцепившись в корни собственных волос, стояла хозяйка обители, должница Сета — госпожа Афири. Она была племянницей былой кормилицы самого фараона, потому жила на широкую ногу и ни в чем себе не отказывала. Однако мало того, что после ночного приема разгромленный пьяными гостями зал ждало долгое, очень долгое восстановление, так еще и сейчас Эвтида перевернула с ног на голову почти все в покоях. Афири не знала, как подступиться к раззадоренной ссорой паре, но и допустить дальнейшего погрома не могла, с грустью глядя на разлетевшиеся по полу осколки, которые когда-то были ее любимым кувшином. — Рот закрой, — прорычал Сет, до синевы больно сдавив ее щеки, и дернул скорчившуюся девушку на себя. Нефтида, только-только приблизившись на достаточное расстояние, плюнула ему в лицо, и, воспользовавшись моментом, вырвалась, подавшись назад. Она как-то истерично рассмеялась, сверкая глазами, после чего зло зашипела, походя на змею: — Шлюх своих будешь затыкать. И хвататься с такой силой! Затем начался такой страшный гомон, когда мужчина осознал, что она сделала, что Афири и две ее служанки решили, что жизни дороже покоев, унося ноги. По стене побежала трещина от того, с какой силой он вжал в нее девушку, у которой на несколько мгновений потемнело в глазах. Когда же зрение прояснилось, та смогла видеть до пугающего искаженное гневом лицо перед собой. — А ты сама по-твоему кто? — процедил он с жуткой яростью. Она опасно понизила голос, едва заметно дрожа от переполняющего от головы до пят едкого гнева: — Та, кто способен сжечь страну дотла. И мы разведем наше войско там, где сказала я, не то я непременно поступлю именно так, будь уверен, — прошипела она с нешуточной решимостью, надменно вздернув подбородок. — Пеплом да прахом станешь править. Сет на мгновение отвернулся от нее, пытаясь унять клокочущую злость, чтобы не сломать упрямой кудрявой дряни шею. — От скромности не умрешь, бестолочь полоумная. Задрала нос и не видишь дальше него, — прошипел он ей в ответ. — Ты никогда не вела войско. Ты перечитала папирусов по военному делу и решила, что разбираешься лучше меня. Ты думала над тем, что у тебя не хватит на такое сил, хотя бы потому что та часть, которую ты хочешь отрезать от их армии, втрое превосходит ту, что ты собралась вести? Нефтида весело захохотала, обнажая клычки, и успокоилась еще не скоро, ведь наконец поняла, в чем на самом деле заключается его беспокойство. Она встретилась с мужчиной взглядом и заговорила серьезно, и без тени прежней усмешки: — Обязательно поплачешь над моим телом после того, как займешь трон. Мы должны развести войско, во чтобы ни стало, ты и сам все понимаешь. Сторонников Гора и царской власти впрямь по-прежнему больше, но мы возьмем хитростью. Если та часть их армии окажется заключенной в кольцо у южного берега, тебе ничего не будет стоить перебить всех оставшихся на пути ко дворцу. Я буду должна увести их как можно дальше, в пустыню. Они, сбившись, не протянут долго, будь уверен, а если и протянут, ты успеешь вернуться. Риск оправдывает цель. Только тогда мы победим, Сет. Ты победишь. Сет рывком схватил со стола карту, почти ткнув девушку в нее лицом, и она не помнила, когда в последний раз видела возлюбленного таким хмурым. — Видишь южный берег?! — мужчина указал в место у пролива пальцем, после чего, отложив едва ли не два локтя, яростно тряхнул ей. — Они перебьют всех, прежде чем вы дойдете туда. И что ты будешь делать тогда, вояка? Нефтида прямо таки оскорбилась, глаза на ее лице недобро потемнели и засверкали, и девушка в знак немого протеста поставила руки на пояс. — Я что, на толпу идиотов управы не найду? Главное — увести их подальше от столицы, — вполголоса ответила та, сводя брови к переносице. — Нет, скажи-ка мне, ты что же, думаешь, что я слабая?! — не выдержала та, повысив голос, спустя миг, а дыхание девушки потяжелело. Сет словно подбирал ответ пожестче, перекатывая слова на языке, чтобы наверняка отбить у нее все желание, раз уж она поинтересовалась. Вернув наконец к ней внимание и взгляд, заметил в потускневших глазах собирающиеся хрустальные слезы. Нет-нет-нет… Она поджала дрожащие губы, простояв так еще мгновение, прежде чем зарыдала громко и навзрыд, как рыдают маленькие дети, когда у них отнимают любимую игрушку, и посреди солнечного пригожего дня отправляют спать. Эвтида уткнулась руками в ладони, то и дело вздрагивая на каждом громком всхлипе, а потом замямлила, не глядя на растерявшегося мужчину: — Ты мне жизнь сломал, — он нервно выдохнул, — А я, несмотря, на это, дура этакая, всегда любила и рядом была… Всех пережила. Моей платой стало это?! То, что ты не доверяешь мне? Не ставишь ни во что? Слабой кличешь? Сил моих нет! Сет плотно поджал губы в тонкую линию, сжимая руки в кулаки. Неукротимый гневный огонь в его глазах потух, залитый горькими девичими слезами, и на дне алых поугасших омутов засвербила вина. Все то он знал — и как со всяким оружием искусно обращаться, и как снабдить на поле боя воина так, чтобы ни в чем не нуждался еще четверть века и любую хитроумную стратегию мог в уме прикинуть, лишь поглядев на карту несколько мгновений… но одного не понимал — как обращаться с хнычущей во время ссоры любимой женщиной. Она растянула полные губы в лукавой полуулыбке, когда на спине сомкнулись сильные мужские руки, мягко утягивая в объятия. А потом, уткнувшись мокрым носом в плечо возлюбленного, продолжила всхлипывать еще громче. Это было выше его сил, потому Сет выдавил из себя, прежде сделав глубокий вдох: — Я не сказал, что ты слабая. Я переживаю за то, что ты не уцелеешь. Нефтида захлопала густыми ресницами, шмыгнув носом и подняла на него округлившиеся глаза, спросив совсем-совсем невинно и глупо: — Почему? — Потому что я люблю тебя, — сцедил тот, недовольно сощурив глаза. — Чего ты вытаращилась? Я должен быть в восторге оттого, что моя жена решила убиться? — Жена? — она аж подавилась слезами, горечь которых явственно оседала во рту, и в этот раз удивилась вполне себе искренне. Сет коротко усмехнулся, на этот раз сочтя удивление неискренним, хотя знал наверняка, что за это слово она зацепится. — Жен-а-а, — протянул тот в ответ, закатывая глаза, будто не особо-то рад был такой перспективе. — И что здесь поразительного? Ты как-то давно спрашивала об этом. С нашими-то посыльными, считай, что ответ задержали — это дело привычное. Мужчина не заметил, как быстро все горе испарилось с ее лица — так, будто бы девушка и не захлебывалась рыданиями пару мгновений назад. Она приосанилась, хитро сощурив алые глаза, и проворковала: — Для такого мое согласие надобно и свидетель. У тебя ни первого, ни второго. Сет пытливо склонил голову вбок, и Эвтида отчего-то такому жесту умилилась, едва сдержав рвущуюся улыбку. — Чего? — переспросил мужчина, приподняв уголки губ. — Ты плохо соображаешь с похмелья…? Как-то слишком щедро для той, кого ты только-только назвал своей шлюхой, не кажется? Она тоже была злопамятной. Сет громко засмеялся, смазанно поцеловав возлюбленную в уголок губы. — Главное — следи за тем, чтобы остальные вдруг не расплакались на моем плече во время ночи. Видишь ли, я, кажется, к такому чувствителен, потому ты рискуешь стать первой женой из… пяти. Он захохотал еще громче, когда девушка прямо таки побагровела от злости и возмущения, смерив мужчина убийственным взглядом исподлобья — ей было вовсе не до смеха. — А десять не хочешь? — прошипела та, сжав руки в кулаки. — Да и если столько женщин плачут после ночи с тобой, то это наверняка повод прямо сейчас задуматься о разводе. Сет хмыкнул, пятерней зачесав темно-красные шелковистые пряди назад. — Ну ты то вчера явно не от горя плакала… — мужчина подмигнул ей, вгоняя в краску. — Да и… Подожди, развод? Значит, в какой-то момент ты таки успела согласиться на брак? Занятно. Подловил. Нефтида захотела откусить себе язык. Ей пришлось мучительно примиряться с тем, что обмен любезностями был проигран и с вселенской печалью, заточенной в тонких чертах лица, наблюдать за тем, как бог хаоса не сводит с нее глаз, даже не пытаясь скрыть своего торжества и ликования. Девушка поборола желание ударить по смазливому лицу кулаком, с тяжелым вздохом отвернувшись. Она молча оторвалась с места, поначалу продолжая сохранять с ним напряженный зрительный контакт, и подошла к столику, в уже привычной манере покачивая бедрами — Эвтида поочередно открыла четыре большие шкатулки с украшениями, а затем, обернувшись на него с премилой улыбкой, вытряхнула из них все на пол. Сет лишь лениво вскинул брови, не очень старательно изображая недоумение — ко всем ее выходкам был давно привыкшим, и, казалось, удивить бога хаоса таким было невозможно. Девушка ткнула пальчиком в пустующее дно, захлопав густыми ресницами, после чего пролепетала: — Про подарки не забудь. Чтобы полными до краев были. К вечеру. — Увы, все подарки после первой брачной ночи. Традиция такая. Вдруг ты порченная? — не сдерживая смеха, ответил он, уже прикидывая, откуда их возьмет. — А вдруг мы оба порченные? — Полагаю, что в таком случае в этом нет ничего страшного. Нефтида внезапно улыбнулась и, ловко лавируя между разбросанными по полу вещами, очень быстро оказалась возле него, порывисто заключив мужчину в объятия. В нос ударил самый приятный для нее пряный аромат, который источало неестественно разгоряченное тело, и она почти все его лицо с озорным смехом радостно расцеловала, исступленно переминаясь с ноги на ногу. Девушка гладила шелковистые красные прядки, запуская в них свои ласковые руки, мяла кончик заостренного уха и играла с его серьгой, как кошка. Сет удивленно хлопал глазами, не заметив, в какой момент в ней случилась такая перемена в настроении, но держался от того, чтобы не начать мурчать — настолько нежной возлюбленная была. Притом в женская ласка вовсе не была двусмысленной, и оба хорошо понимали, что никакого продолжения в разгоряченных простынях за ней не последует. От этого было вдвойне приятно. — Ты чего…? — выдавил из Сет на выдохе, прикрывая глаза, пока Эвтида все никак не собиралась отставать от его уха. — Я самая счастливая жена. Догадайся, почему. — девушка убрала руку, мягко улыбнувшись, и прислонилась к его лбу своим. — Потому что у тебя сегодня будет четыре новых шкатулки с украшениями? — Потому что твоя. И поцеловала его, почти благодарно. Мягко, неторопливо и размеренно, чувствуя, как по спине загуляли большие шероховатые ладони, с которыми никогда не хотелось расставаться — она тихо заурчала, когда Сет быстро перехватил инициативу, склоняясь над ней сам, не вынуждая возлюбленную стоять на носочках. Сет перекинул кудрявые и буйные, как и она сама, волосы за спину, положив большой палец девушке на щеку, которым с такой бережностью оглаживал бархатистую кожу, будто надави он чуть сильнее — она рассыпется. Они наслаждались, насыщались и упивались друг другом долго. А могли бы еще дольше, если бы при входе что-то не зазвенело. — Извини…извините! Я просто… Мне тут приказали … Извините! — пунцовая от стыда служанка так и замерла с таким выражением лица, будто смерть свою встретила в их покоях. — Вон пошла, — рявкнули оба одновременно так громко, что вздрогнули даже стены, резко повернув голову и сверкнув красными глазами. — Господин Ахом попросил сообщить своей госпоже, что им удалось поймать охотника, о котором она просила, п-потому… мерзавец в темнице. Извините… Нефтида понадобилось мгновение на осознание, после чего та расплылась в широкой коварной улыбке, сулящей беду — рабыня едва слышно пискнула от страха и виновато уставилась в пол, встретившись взглядом с недовольным Сетом, от которого воодушевленная девушка сразу же после известия отстранилась, проносясь в коридор. Эвтида захлопала в ладоши, совсем как ребенок, а затем опомнилась, высунув голову в проем, и сладко промурчала новоиспеченному мужу на прощание: — Люблю тебя до одури. Сет коротко кивнул, шутливо склонив голову с полуулыбкой: — О, любовь такой женщины мне льстит, так и знай. Эвтида поклонилась ему в ответ со смешком. — А мне такого мужчины, — он самодовольно усмехнулся, и девушка сощурилась, бросив напоследок: — Не зазнавайся, — быстро скрывшись из виду, она оставила мужчину наедине со служанкой, которая отчего-то в присутствии божественных господ дрожала от испуга, пока подбирала с пола осколки. Сколько бы Эвтида и Сет не ругались, не спорили ожесточенно, заставляя стены дрожать от громкой, нескончаемо льющейся ругани, их всегда, всегда объединяло одно — они были друг от друга без ума, и всякий раз после ссоры каждый из них с недовольством ловил себя на это мысли. Девушка неприязненно сморщилась, сворачивая за угол. На ее скромный взгляд, поместье было обставлено весьма посредственно, но такие мысли насчет довольно изысканного интерьера были вызваны скорее неприязнью к хозяйке, нежели действительной безвкусицей. Коридор был залит солнечным светом, падающие мягкие лучи от которого ребячливого играли на высоких стенах, вдоль которых прорастали величественные колонны. Отсюда можно было разглядеть запущенный хозяйкой сад — единственное, из того что там росло сейчас, были раскидистые ветвистые финиковые пальмы, тень от которых падала на журчащий позеленевший пруд. Деньги на содержание были, однако огромный облагороженный цветник в таком-то положении всего народа, мог вызвать у кого-то вопросы. Эвтида хмыкнула, подумав о том, что принципиально бы приказала внимательно следить за каждым кусточком и веточкой, лишь бы потравить видом спелых сочных фруктов душу беднякам. А еще в красках представила людской плач и мольбы о том, чтобы угоститься ими, и прямо таки приободрилась еще больше, на кого-то налетев. Очередная взбалмошная служанка стояла перед ней с аккуратненькой, слегка растрепавшейся от нескончаемой беготни косой, в скромном белом калазирисе и рабской покорностью взгляде — и ту, к слову, в ней было тяжело разглядеть в силу того, что она боялась поднять глаза. Однако на личико хорошенькая. Она несла на большом подносе крупные гроздья винограда, и Нефтида со смехом положила сладкую ягоду себе в рот, заметив, как рабыня вцепилась в него до побеления костяшек. Эвтида искренне не понимала, отчего они все так трясутся при виде нее — охоту на служанок они с Сетом затеяли лишь единожды… Подумаешь, много выпили. Он поймал шесть, она — семь, но та была уверена в том, что мужчина поддавался, поэтому негласным победителем считала бога хаоса. — Куда полетела, птичка? — сладко и беззаботно протянула госпожа с расползшейся по лицу лукавой ухмылкой, полной чего-то, что отдаленно напоминало воодушевление. Эта ее ухищряющаяся гримаса напугала рабыню еще сильнее, и служанка нервно сглотнула, пытаясь сдержать подступившие слезы. — Молчи-и-шь? А не боишься, что крылышки оборву? — засмеялась Эвтида, а в игриво сощуренных глазах разжегся очень явный огонек озорства, и она толкнула рабыню в стену одной лишь ладонью без особого труда, заключив в ловушку обеими руками. — Почему твоя госпожа все еще не прибежала ко мне, рассыпаясь в поздравлениях? Передай же Афири, что когда я стану царицей, моим первым указом станет понизить ее до прачки. Будет грязные тряпки своих былых рабов поласкать — с ее то любовью перемывать мне косточки, это довольно великодушно. Да, милая? — Госпожа разбирается с последствиями устроенного вами приема, и… — несмело и вполголоса отвечала служанка, изредка запинаясь и вздрагивая, пока Нефтида накручивала на палец прядь чужих волос. Она встретилась взглядом с ее затравленными, полными отчаянной безнадежности глазами и отчего-то это рассмешило — Эвтида разразилась громким хохотом, глядя в побледневшее от животного ужаса лицо. Искусанные до крови губы девчонки затряслись, а глаза заблестели от влаги. Госпожа вместе с тем все заливалась смехом, даже не пытаясь успокоиться, пока не услышала до боли родной голос. По телу пробежал холодок, и от былого веселья в ней не осталось ни следа. — А как же я?… Света в коридоре в миг стало в разы меньше, да и теперь не то что солнечные лучи — мрачные беспроглядно-черные тени от предметов, отдающие мерзлотой, стягивались к месту, в котором они стояли. Голос звучал всюду — он мучительно отбивался о виски, смешивался со стуком размазывающегося о ребра сердца и отражался от стен коридора, который погряз в давящей на уши мертвенной тишине. Ее одновременно бросило и в нестерпимый жар, и пробирающий до костей холод — внутренности болезненно стянулись в тугой узел, и девушка словно вросла в землю. Изумленно распахнув заслезившиеся глаза, та так и не смогла пошелохнуться. Каким бы сильным не было заветное желание броситься бежать без оглядки, стирая ноги в кровь, она не могла. Нефтида медленно опустила поплывший взгляд вниз, неровно глотая ртом раскалившийся воздух, и чувствовала, как сильно в панике дрожат ее ладони, сжимающие чужие плечи. — Ты…? — спросила та едва слышно надтреснувшим от ужаса голосом. Эва, казалось, была настолько болезненно худа и изнеможенна, цветом осунувшегося бледного лица сливаясь со своими подранными окровавленными лохмотьями, что едва держалась на ногах. Поредевшие спутанные волосы паклями свисали с тощих плеч. Ее глаза, до красноты сухие и уставшие, с невыразимо сильной печалью, въевшейся в тусклые бесцветные зрачки, утратившие жизненный блеск, тяжело, пристально и немигающе смотрели куда-то сквозь девушку. Нефтида словно встретилась взглядом с самой смертью. Эва полоснула ее мягкой беззлобной улыбкой, внушившей изводящее, разъедающее изнутри чувство вины, от которого к горлу подступила тошнота, ласково обхватив мертвенно холодными худыми пальцами румяные щеки. Нефтида задрожала под болезненным прикосновением и искусала губы до крови, пока девушка медленно и неторопливо шарилась взглядом по ее лицу, от которого сердце сводило судорогой, сипло, отчаянно переспрашивая: — А как же я?… Почему ты забыла? Что ты сделала со мной…? — она прошлась по ней липким ощутимым взглядом, полным горького разочарования. — С нами? Почему не помнишь? Отчего так жестока? — Прости… — девушка стыдливо отвела глаза, не выдерживая сковавшего напряжение, — Прости-прости-прости! — затараторила Нефтида сквозь слезы, запинаясь. Ты обещала не стать чудовищем. — Что мне твои пустые извинения? Где же толпа людей, которую ты зарекалась вылечить? — уголки треснувших бледных губ медленно поползли вверх. — Мертвы? Голос спокойный, обещающий скорую расплату. Ей было нечего ответить — тяжелое непослушное тело, налившееся свинцом, отказывалось подчиняться, а язык лип к пересушенному небу. Эва печально улыбнулась, прежде чем отвесила хлесткую справедливую пощечину, от которой встрясся мир, и повсюду зазвучал оглушающий звон. Из глаз посыпались искры. Нефтида крепко зажмурилась. А затем бессознательно коснулась мокрого рассеченного виска дрожащей рукой, невольно делая два шага назад. Когда же она поднесла плывущую перед глазами ладонь ближе к лицу, то заметила на коже продолговатый влажный след. Кап.Кап.Кап. Время, вязкое и тягучее, как ударившая каплями о пол горячая черная кровь, начинало застывать. Мир перед глазами расплывался, и девушка попыталась сдвинуться с места, однако перед ней появилось несколько ярких вспышек. Это ты натворила! Ты! Подняла мутный взгляд. Раскаленная человеческая кровь, сочась из под крыши, струями потекла по стенам, заставляя поверхность пузыриться с мерзким хлюпающим звуком. Запах жженой плоти ударил в нос, впитываясь в ткани одеяния. Эвтида громко вскрикнула, и ее уже не просто трясло — панически колотило. Это ты столько пролила! Ты! — Нет! Та упала наземь, когда попыталась сорваться на бег, потому как запуталась в своем же длинном багряном подоле, окончательно потерявшись в пространстве. Она отчетливо услышала раздавшийся влажный хруст — что-то ли девушка сломала себе или с таким звуком о ребра размазалось сердца, та не знала. Эвтида просидела так, держась за звенящую голову, еще несколько мгновений, прежде чем коснулась виском холодного пола, пустыми стеклянным глазами уставившись в окровавленный край брошенного подноса, валяющегося рядом. — Исфет! Хети, что ты натворила?! — раздраженно выругался подбежавшая запыхавшаяся женщина, прежде чем нервно отдать приказ. — Брось к тому охотнику, к которому она собиралась, и развяжи его. Умрет — скажем, что он и напал… Поторапливайся! Эвтида наблюдала за ними мутным взглядом из под опущенных, изредка вздрагивающих густых ресниц, но не видела никого, кроме возвышающейся над собой девушки, тянущей хладные уста в холодной хищнической улыбке. Горящие, но вместе с тем леденящие отцветшие радужки, источающие гробничный холод, неотрывно и колко цеплялись за нее. Эва, все равно что живая полуразложившаяся мертвечина, уронила голову так, словно держать ее ровно давалось с большим трудом, но пялиться продолжала, ни разу не моргнув. — Какого это, когда сердце сгорело? Когда его столько выклевывал твой же возлюбленный, а ты… — она жутко сипловато рассмеялась, — Ты все терпела, терпела-терпела-терпела! Пока не стала чудовищем! Теперь вы чета! На застолье будете пить вино из броженной крови? А потом править прогнившими костями? В чем теперь твоя счастье, Эва? В том, что ты навсегда потеряла себя? Ты безумна! Она не услышала прокатившихся по коридору перепуганных вздохов, когда приподнялась на дрожащих локтях, недобро уставившись в цель. В туманном рассеянном взоре не было ни капли осознанности, лишь жгучая едкая ненависть. И злость. Злость опалила в ней все скудные остатки разума, и, раскаляя кровь в жилах, заставила сердце колотиться в два, а то и в три раза быстрее, побуждая к действию. — Сюда… иди, — прошелестела девушка, исподлобья глядя на женский силуэт, идущий рябью, пока несколько раз свалилась на землю, разбивая колени, пытаясь встать на негнущиеся ноги. И ей, с ее то упрямством, оно удалось. Едва ли странные шатающиеся перебежки на плетущихся конечностях, метания от стены к стене, с тянущимся за ним густым кровавым следом, можно было назвать шагами, но та медленно подбиралась к себе же, подталкиваемая жаждой… справедливости? Она столько мучала Нефтиду, столько ожесточенно изводила, из раза в раз заставляя чувствовать себя виноватой за что-то, за что девушка вовсе никогда не была в ответе. Или была, но ей упорно хотелось это отрицать. Нефтида резко схватила Эву за волосы, не зная, откуда в ней взялось столько силы на это, и с тем же остервенением ударила ту головой об стену, удовлетворенно прикрыв глаза на громком характерном хрусте. Она сделала так еще несколько раз, прежде чем напрыгнула на нее сверху, разрывая острыми ногтями ткань на груди и с довольной расцветшей улыбкой наблюдала за тем, как перемазанная запекшаяся кровью ткань омывается свежей. Она вошла во вкус при виде глаз, округлившихся от страха, и животных болезненных воплей, потому спустя миг уже иступленно не царапала — драла голыми руками кожу, не трудясь вытирать горячие брызги с лица, и все шире скалилась, чувствуя долгожданное облегчение. Ни вины, ни гнетущего чувства стыда — ни-че-го. — Сердца у меня нет?!… — рука погрузилась в нечто теплое и вязкое и через мгновение раздался последний, отчаянный крик. — У тебя его тоже больше нет! И в ее окровавленной ладони продолжало постукивать оно под мерцающим переливающимся рубиновым взглядом, полным обожания. Затем в ней что-то надломилось, радужки потускнели и похолодели, а девушка с звериным ревом вцепилась в шею бездыханного тела под собой, яростно завизжав в свое оправдание: — Я не хотела! Я ничего этого не хотела! Ты не знаешь, через что я прошла… Не знаешь, как горела заживо, прежде чем начала сжигать сама! Никто не знает! Я желала…любви, потому никто не смеет меня судить! Я не безумна! Эвтида до проступившей синевы била ее по щекам, сдавленно рыдая, и продолжала повторять последнюю фразу, как в бреду, пытаясь, верно, убедить в этом труп. Девушка нервно рассмеялась также внезапно, как и заплакала, когда на ее лице в разводы смешались слезы и чужая кровь — Нефтида мазнула по одному из них пальцем, погрузив в рот, и сглотнула приятную пряную горечь, проворковав со скомканной улыбкой: — Но ты права. Я чудовище.

В ее хриплом голосе зазвучали отголоски гордости. Не за то, кем стала, а за то, что смогла признаться в этом, не почувствовав укора погибшей вместе с прежней собой совести. Она уставилась в перепачканные ладони, даже не пытаясь убрать слипшиеся от крови пряди волос с лица, и, как ни в чем не бывало, направилась дальше по коридору, придерживаясь за стену.

***

Тизиан, как и всякий охотник, посвятивший излюбленному ремеслу добрую часть сознательной жизни, часто спускался в пыточные, полные отчаявшихся черномагов. Они, обычно, раскалываясь волей под жестокими допросами, теряли свою гордость, потому часто прижимались головой к холодной ржавой решетке, с мольбой вытягивая дрожащие ладони. Затхлый воздух, отдающий чем-то гнилым и заплесневелым, вызывал в мужчине желание прокашляться и поскорее вернуться наверх, дабы приступить к любой другой работе. Сейчас он оказался по ту, другую сторону, закованный в цепи, режущие тело, и совсем не мог пошевелиться — разве что дернуть гудящей головой, в попытке вытереть о колени выступившую от сырости испарину на лице. С крыши что-то нескончаемо капало прямо за шиворот, и ему бы хотелось верить в то, что это не кровь. Тизиан не помнил, как оказался здесь, ему было под силу лишь разлепить кое-как разлепить тяжелые веки и обрадоваться прорисовавшимся в чернильной тьме очертаниям — не слеп, и то приятно. Охотник с большим трудом огляделся, силясь вспомнить, как все могло выйти… вот так. Загноившаяся глубокая рана на затылке неприятно заныла, как только вся туманность сознания окончательно рассеилась, уступив место… страху. Страх этот быстро затопил сознание, скопав все тело. Цепи с удвоенной силой впились в кожу, когда тот задергался и закричал на грани отчаяния и панического ужаса. Пыл его поумерил лишь недобрый протяжный глухой скрип отворившейся дверцы и ввалившаяся внутрь тень, от которой в воздухе поднялся ворох осевшей пыли. Повеяло могильным холодом. — Кто вы… такие? — раздался сиплый мужской голос, полный напускной злости, за которой укромно пряталась нервозность. Ответа не последовало. Охотник устало прикрыл глаза, пытаясь уверить себя в том, что видит кошмар. И без того хлипкую надежду разрушило прикосновение мертвенно холодных пальцев к подбородку, настолько невесомое и осторожное, почти призрачное, что взаправду могло сойти за сон. И оно показалось мгновенным, поскольку рука с нечеловеческой силой тут же больно пережала челюсть, заставив мужчину взвыть от боли, и широко распахнуть глаза.  Перед ним жарко горели алые хищные радужки. — Я? Теперь я гневная длань Сета. Его слуга. Его пламенная госпожа, — шепот был до того пробирающим, что по его коже пробежали мурашки. Тизиан вздрогнул, пораженный неутешительной догадкой, которая как удар молнии рассекла сознание — нелюдь. В руки кровожадной твари он попал, упивающейся человеческим страхом, и сейчас тянущей губы в усмешке, сулящей мучительную погибель.  — Ти-и-изиан…Столько воды утекло с момента, когда мы виделись в последний раз… — нараспев проговорила та, хихикнув, после чего отняла от него руку, позволив вдохнуть полной грудью. — Мне следовало встретить тебя лучше. Одно маленькое происшествие, — так Эвтида назвала случившееся убийство, — Выбило меня из колеи. Девушка, дабы осветить помещение, дунула на свою ладонь, как если бы посылала кому-то поцелуй, и беспросветную густую темноту разрезало алое пламя.  — Эва?! Ты?! Как такое возможно?!  Тизиан, полный удивления, негодования и смеси из множества других эмоций, пустивших по телу разряд, поражено дернулся. Она пытливо склонила голову вбок. Уголки изогнувшихся губ украсили ее лицо снисходительной улыбкой. Глядя в кровяные глаза, словно обожженные чем-то, заостренные кончики ушей, украшенные вытянутыми серьгами, о которые в пору было порезаться… странную манеру речи, с пробившейся привычкой растягивать слова, не согласиться было нельзя — воды действительно утекло много. — Я думал… думал, что ты мертва, — запинаясь, протараторил он, не скрывая дрожи в голосе. Она засмеялась — звонко, хлестко и беззлобно. — Размечтался. Нефтида начала присаживаться, и охотник подумал о том, что она вот-вот упадет, ведь в помещении не было ничего, кроме треснувшей перевернутой плошки, в которой умерла мышь, но под ней, точно сотканная из воздуха, мгновенно появилась тахта. Тизиан рассеянно моргнул и вот, в руке та уже держала позолоченную чашу с вином, делая первый глоток. — О чем это мы? Ах да… Я живее всех живых, как видишь. А ты там что? Как Герса, дражайшие дочери? Охотник аж фыркнул от абсурдности ситуации, даже не пытаясь предугадать, что еще может взбрести этой женщине в голову. — Ты убьешь меня? — спросил он первым делом. — Если ты еще раз ответишь вопросом на вопросом — обязательно, — раздраженно процедила та, сверкнув глазами. — На деле, тебя ждет кое-что хуже, чем смерть. Ты последний из них. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Что?… — Я создала оружие из проклятых человеческих душ, — будничным голосом сказала та, опустив задумчивый взгляд в насыщенно-красную жидкость, и повертела чашу в ладони, с печальной улыбкой наблюдая за тем, как на поверхности образуются пузырьки. — Что за оружие?… Слегка ссутулившись, девушка лишь спустя достаточное количество времени будто бы наконец вспомнила о том, что с кем-то говорит, приподняв на измученного мужчину голову.  — Оно способно уничтожить мир. С его помощью мы свергнем Гора, — рубин на ее пальце зловеще сверкнул. — Беспрекословно подчиняющиеся бестелесные души, заточенные в моем кольце… Ты станешь их частью. Я перебрала так много способов… И теперь, пройдя через столько, наконец чувствую себя сильной. Тизиан, не будь связанным, непременно повертел бы пальцем у виска. Он смутно помнил Эву девчонкой неприглядной, тихой и острожной, без конца тормошащей свою толстую косу и кусающей до крови губы. Помнил, как она вместо того, чтобы ужинать самой, подкармливала сбежавшихся к поселению кошек и любила напевать что-то незамысловатое себе под нос. До того… Как случилось то, что случилось. Но ведь сделанного спустя столько лет не воротишь. Она заметила его странный пристальный взгляд и отвернулась, зло поджав полные губы. — Что же произошло, пока ты была в бегах?… — зазвучал тихий вкрадчивый голос, от которого Нефтида едва заметно вздрогнула, впившись ногтями в ладонь. — Ты утомляешь меня. Это слишком долгая история. Скоро я вернусь и обреку тебя на вечные страдания, подумай-ка лучше об этом, — девушка резко вскочила с места и собралась уходить, напоследок смерив Тизиана гаденькой полуулыбкой. Чуть было вышла оттуда, уже успев обхватить рукой решетку, однако мужчина сказал: — Времени здесь для меня нет. Поэтому будь то даже… долгая история, это не имеет значения, я бы с удовольствием ее выслушал.  Она вскинула брови со смешком и повернулась к нему, чуть сощурив глаза:  — Чего это ты добиваешься?  Он и сам не знал. Но увиденное… преображение, если это можно было таковым назвать, до того поразило мужчину, что Тизиан счел бы свою названную смерть напрасной, не узнай перед ней тайну его свершения. И слегка дернулся, словно показывая ей, что связан, обезоружен и уязвим. — Это все еще гложет тебя, не так ли? Я выслушаю. Все равно совсем скоро… расстанусь с жизнью. Позволь скрасить ожидание смерти, раз уж мы старые знакомые. Эвтида мрачно хмыкнула и еще долго молчала, отведя взгляд, словно что-то обдумывала. Какая-то чаша весов в ней наконец перевесила, и девушка едва слышно заговорила:  — Жила я в безбедной обители, расположенной к югу от нашей второй негласной столицы…

***

Около восемнадцати лет назад.

Она была извечно полна свежести из-за пышущих благоуханием цветников. Небольшой двор ограждало внушительное укрепление, а тень от него падала на дом, потому жара никогда не утруждала девушку даже в самые знойные дни. На высоких стенах вились, подобно змеям, жухлые отцветающие лозы. Пустыня за ограждением расстилалась бескрайными коврами из раскаленных песков, а солнце там, вне этого чудного места, запекало заживо людей, словно намеренно обходя пристанище слуги Сета. До Фив было рукой подать, но для Эвы этот город сделался непостижимо далеким, как и все, впрочем, в стране. Шезму упорно скрывалась от преследований, когда прослыла в столице едва ли не самой коварной отступницей от законов Маат. Разнесению дурной славы охотно способствовал верховый эпистат. Мужчину, правда, понять было можно — Эвтида сожгла фиванское поселение, попытавшись устроить на него покушение. Амен выжил, но вины за посягательство на жизнь это с нее не снимало, тот, как-никак, второй человек в стране. И вот, найдя укромный уголок в небольшом отдалении от снующегося города, Эва все больше превращалась в затворницу — ткала, варила яды и гуляла вдоль своих клумб. Девушка бы соврала, если бы сказала, что живет хорошо. Соврала бы, и сказав о том, что когда-то желала такой жизни, ведь мало-помалу сходила здесь с ума. Нет, сходить с ума она начала куда раньше. Если люди и видели изредка кошмары по ночам, то для Эвтиды с моменты смерти Исмана они начали претворяться в жизнь. В саду ее, бывало, явиться к ней тень — заговорит о цене свободы, о том, что куда бы Эва не спряталась, она никогда не сбежит от себя. И это бесцветное и неброское существо со временем обрело довольно ясные очертания. Хотелось бежать от него, но тело не слушалось, всегда впитывая пугающие слова, и колотилось в паническом ужасе. Эва сидела на своей мягкой тахте, нервно обрывала цветок, и внимала словам себя же, но сидящей напротив. Девушка, дабы не думать, что сумасшедшая, назвала свою гостью Нефтидой. Нефтида не выбирала времени для встреч, а являлась тогда, когда было угодно ей самой, и, кажется, радовалась, случись довести Эву до слез. Но тень боялась Сета. Когда он был рядом, видения не мучали душевнобольную девушку. А если шезму жаловалась на грубую сумасбродную гостью, то пустынный бог смотрел на возлюбленную со смесью жалости и задумчивости, а затем заключал в объятия. Эва любила Сета. А Сет любил Эву. Ночами они порой выбирались на прогулки в пустыню, особенно полюбив это делать тогда, когда в глубокой ночной синеве неба рассыпались тысячи сверкающих звезд. Сет в такие мгновение выглядел особенно восторженным, по-детски радостным, потому как единение со своими владениями приносило ему немало удовольствия. Эти бескрайние просторы он обожал. Эва поначалу не понимала, что здесь может нравится, но ей так полюбилась улыбка своего господина, что, вообщем-то, и девушка в пустыне со временем нашла толику чего-то прекрасного. Босые ноги вязли в мягком прохладном песке, разгулявшийся ветер заставлял черные кучерявые волосы развеваться, а шезму держала бога хаоса под локоть, идя не слишком торопливо. — Меня терзал кошмары, — она обхватила его руку чуть сильнее, когда едва не споткнулась об свою же ногу, и устало сомкнула глаза, под которыми отчетливо виднелись синяки из-за недосыпа, — Будто в дом нагрянули охотники. Сет коротко усмехнулся беспричинности страха, после чего поцеловал девушку в темную макушку, наверняка желая успокоить ее, что такого никогда не случится. А если и случится, то не поздоровится явно не ей. Но Эва тут же продолжила: — Но во мне совсем не было страха. Мертвенная пустота, да и всего. Словно неживая и бестелесная, я сидела в тени кипариса и очень ждала, что меня найдут. Я хотела, чтобы меня нашли. И я не понимала, что лучше — наконец умереть или остаться сидеть там, одной, вечно. Они перевернули весь дом, выглядели даже скорее испуганными, чем удивленными, но ничего не обнаружили. А я начала кричать, мол я здесь, прямо перед ними. Меня не услышали и ушли, навсегда ушли. Эва, видно слишком изнеможенная, рухнула на землю, а потом смехом легла на спину, уставившись в небо. — И я поняла! Знаешь, что поняла, Сет? Самое страшное — не боязнь смерти, не смерть. А гореть вечно, как та звезда, — она выставила руку, указав в небо, — По-настоящему страшно бесконечно долго умирать, как ты, быть бессмертным. Его голос зазвучал, как убаюкивающий шелест пересыпающегося песка, как свист разгулявшегося знойного самума, или рокот грома над головой. Сет исчез, казалось, но на деле остался, ведь был повсеместно, и теперь с ней говорила сама пустыня: — Люди рождены со знанием того, что умрут. Мы рождены со знанием того, что вечны. И то, и то, покажется чуждым тому, чьей природе противоречит, Эме. — Но я бы желала страдать с тобой непрерывно, если позволишь, — прошептала девушка, — Слуги бога зла, как и их господин, обречены быть отвергнутыми. В своем изгнании я так отвыкла от людей, что, кажется, разучилась их понимать. Я вижу, слышу, дышу лишь тобой, Сет. Ты всегда был частью меня. А я, стало быть, твоей. Измученная, истерзанная своей жестокой судьбой, она соглашалась, но на что? Эвтида пережила смерти всех, кого любила. Она так грезила проснуться однажды и увидеть перед собой хотя бы одно знакомое лицо, что изводила себя воспоминаниями о казнях Дии, Рэйммса и Реммао, надеясь на то, что в кошмарах к ней явится чей-то образ. Как назло, из раза в раз являлась только тень. А если и не тень, то губительные воспоминания о ночи с… двенадцати, кажется, охотниками, которая показалась ей тогда бесконечной, ведь драли они ее не хуже стаи беспородных голодных псин, бросившихся на кусок мяса. И все с разрешения Амена. У нее и слез не оставалось — они ссохлись под пустынным солнцем, за все время, проведенное здесь. Могла ли она, сидя в своих покоях в храме Тота, поразмыслить о том, что вся эта поездка в фиванское поселение обернется… так? Эва не знала, сколько времени утекло с того момента, но зато было твердо уверена в другом — едва ли не в одночасье она повзрослела на пару десятилетий. И поседела. Жалеть себя уже не было сил. Шезму не жила, а волочила жалкое существование, мучаясь со своим цветущим, в отличии от нее самой, недугом. Но Сет разжигал в ней желание жить одним появлением, взглядом и кривой улыбкой. Сет спасал. Сет оберегал. Сет всегда приходил за ней, и тогда, в ту ночь, он вызволил ее, грязную и оскверненную, успокоив. И сейчас, вверяясь ему всей душой, всем телом, и своим существом, в ней не было ни тени сомнения. Она была так разбита и потоптана, что сама из себя, кажется, уже ничего не представляла, забыв какого это — искренне улыбаться. Или смеяться до того громко, что начинало болезненно щемить в груди. Вся радость и юношеский пыл угасли так быстро, будто их никогда в ней и не было. От прежней нее остались лишь глаза — печальные и задумчивые, а взгляд ее часто делался отсутствующим и блуждающим, и, в такие моменты казалось, что она едва ли узнает окружающее посредством зрения. Небо над пустынными землями зарокотало слышным громом, быстро разносящимся по округе. Странно сгустились клубни почерневших хмурых туч, затянув звездный свод в пучину чего-то мрачного. Шквалы песчаного разыгравшегося ветра уже был не в силах никто не остановить — пути назад не было; Эва его и не искала, смирно лежа в холодном песке. На нее налетела настоящая клокочущая буря, а затем по округе разнесся женский болезненный крик, возмутивший мертвенную тишину Та-Дешрет — в нем было слышно безнадежное прощание. Прощание с былой жизнью и домом, стало быть, ведь больше прощаться было не с кем. Эва заживо горела, объятая неведомой изводящей силой, начавшей растекаться по венам жгучим ядом. Все человеческое существо противилось тому, что было слишком чуждо ее природе, но облачная дымка все никак не переставала без устали кружить над ней, выжимая все соки. Душа девушки болезненно распадалась, и она думала, что вот-вот умрет, но с земли взметнулась ее едва заметная тень, пресытив тело силой. Эта сила заставила ее прежде грустные глаза блистать двумя яркими искрометными огнями; она облила порумянившееся лицо жизнью, которое тотчас просветлело в лучезарной улыбке, заблистав в ребяческом пылу и неукротимой страсти, упоенное почти что детским воодушевлением. Буйные кудри, прежде успевшие изрядно поредеть, оживленно завились в тумане алого марева, как змеи. И все в ней — озорная улыбка, извилистые локоны и пробившаяся первобытная дикость во взгляде, — кричало о чем-то неприрученном, буйном и демоническом, теперь наконец пробившемся в Эве сквозь ту печаль, в которой она погрязла. Кровь прилила к похудевшим впалым щекам, обдав мягким здоровым румянцем. И, вообщем-то, девушка уже не выглядела чахлой и хворой, как прежде, с сострадательностью на нее взглядывать не хотелось. Она взметнулась вверх с счастливым задорным хохотом, походя на птицу, выпущенную из клетки, обратившись в красноватый туман. Ее поглотило рассветающее пунцовое небо, полное мягких розоватых облаков; Эва пролетала маревом над пустыней, чувствуя ту долгожданную свободу, готовая расплакаться от счастья. Ее больше ничего не стесняло, все земные оковы были сброшены, оттого небывалая легкость заставляла взмывать все выше и выше — к большому, облитому светом солнцу. Жар в груди был не в силах остудить не попутный легкий ветер, не приятная, охватившая ее на высоте прохлада. Сердце девы остыло, окончательно исполнившись покоем лишь тогда, когда она влетела в дом эпистата молнией, и обитель начала грязнуть в жадных до крови языках пламени. Громкие раздавшиеся крики ласкали слух не хуже искусно исполненной на систре мелодии. Эва слегка оторопела тогда, когда услышала раздавшийся детский плач — неужто эпистат успел обзавестись отпрысками, пока она укрывалась от его преследования? На кроватке в самом деле лежал мальчик, перепуганно хлопая большими серыми глазами. А волосы у него были такими же светлыми, как у отца. Она ласково погладила его по голове, тотчас сумев различить лепет: — Кто ты?! Почему я не вижу тебя? Мама! — А меня нет, я тебе снюсь. И огонь тоже снится. Ты должен снова лечь спать, будь умницей, — с нежностью проговорила девушка, с умилением наблюдая за тем, как мальчик послушно кладет голову на простынь, — Ты увидишь маму, как только проснешься. — Моя мама меня не любит, она злая. А ты добрая. Ты не хочешь стать моей мамой? — пролепетал мальчонка, очевидно обделенный родительским вниманием. — Я никогда не смогу стать мамой из-за твоего отца, — она как-то слишком резко выпалила это, тут же смягчившись, — Да и не добрая я больше. Но ты спи… Девушка с грустной улыбкой оставила на лбу мальчишки невесомый смертельный поцелуй, потому в кроватке теперь покоилось бездыханное тело. Беспощадный огонь успел перекинуться и в эту, западную, часть просторной обители эпистата, оттого в то же мгновение отовсюду повалил густой темно-серый дым, отравив собой воздух. Но Эва была так счастлива. Так необъяснимо счастлива, свободна и необъятна, что смогла позволить себе рассмеяться опять, вылетев на оживленную людьми улицу, начавшими голосить, рыдать и умолять богов о милости. Она больше никогда не смилуется, укоренившись в мысли о том, что люди зверски жестоки. Они устроили за ней, молодой девчонкой, не успевшей испытать ни первой юношеской любви, ни одной другой прелести без того короткой жизни, страшную погоню, намереваясь прилюдно растерзать. Эва всегда была благоразумной, зла никому не желала, страдала сильной жалостью к убогим, и жизнью то, впрочем, рисковала всякий раз, силясь помочь тем, кто трясся от нетерпения, чтобы суметь поглядеть на нее, взобравшуюся на эшафот. Не было в этом бренном мире не справедливости, не чьей-либо доброты, в которую девушке до последнего хотелось верить; все отравил человеческий порок, заражающий людей не хуже хвори. Ей так долго хотелось верить… верить и знать, что Сет, заверявший о безнадежности смертных, был нисколько не прав. Девушка желала разубедить возлюбленного в этом, доказать обратное. Быть может, даже изменить его отношение к людям. В один момент все странным образом переменилось — он изменил ее, а не наоборот. — Нравится то, что видишь? Тихий, но вместе звучащий повсюду шелестящий мужской голос, который под силу было услышать только ей, сквозил неприкрытым удовольствием. Ему, бога хаоса, наверняка нравилось видеть переполошившихся смертных, охваченных животным ужасом. — Я… — Эва не смогла и рта разинуть, подавившись своим согласием, которые едва не слетело с губ. Все же, что-то в ней очень старалось воспротивиться тому, чтобы сознаться в том, что бесчинство радует глаз. Они не видели друг друга, но Сет хорошо чувствовал сомнения возлюбленной и терзающие ее противоречия, поэтому, будь оба сейчас не двумя бестелесными существами, девушка наверняка бы удостоилась его снисходительной полуулыбки. — Я полна обиды на них, но если стану радоваться чужому горю, то чем буду отличаться? — едва слышно прошептала та в задумчивости, а ветер, в противовес ей, подхватил эти слова вместе с огнем, потому дом напротив ярко вспыхнул. Едва слышный мужской смех был также хорошо различим для нее, как если бы раздавался прямо в голове, отбивая виски. — Ты говоришь одно, а делаешь другое. Горю не радуешься, но становишься той, кто его порождает. Сет ведь знал, знал и чувствовал наверняка, что поднявшаяся в воздухе гарь, разносимый порывами ветра пепел и женский плач — все тешит ее. Эва молчала, наблюдая за тем, как беспощадное пламя начинает опалять стены третьего дома. И останавливаться, кажется, не собиралась, притом приговаривая что-то себе под нос о том, как ей жаль, не желая выглядеть жестоко. За каждого всегда говорили не слова, а поступки — вот что было истинно, и вот чем думал Сет, даже не силясь останавливать девушку. В ней по-прежнему не было смелости признаться ни себе, ни ему, в том, что потаенная в покалеченном сердце злоба начала разносить по телу отравленную кровь — то, что происходило сейчас, было прямыми тому доказательством, как бы ей не хотелось корчить из себя добродетель. Когда первые мягкие лучи рассветного солнца коснулись оставшегося от домов пепелища, духом они уже давно были не там. Стесненные холодными прогнивающими стенами обители, оба грелись в объятиях друг друга. Эва устремила взгляд к его лицу, и они рассматривали друг друга с таким интересом и продолжительностью, как если бы увиделись впервые. Мужская рука мерно поглаживала шелковистые мягкие кудри, то и дело исчезая в густой черной копне. Им было спокойно и хорошо, и для того, чтобы понять это, можно было и рта не разевать, а лишь единожды пересечься взглядами. Девушка, убаюкиваемая долгожданной безмятежностью, моргала все рассеяннее и реже, наверняка готовая уснуть. А Сет внимательно вглядывался в ее умиротворенное выражение лица, примечая для себя каждую черту, после чего проговорил с едва заметной улыбкой: — У нас одинаковые глаза. Эва тоже растянула полноватые губы в какой-то сонливой полуулыбке и потянулась к нему за поцелуем. Сет вовсе не утруждал ее пылкими страстными лобзаниями, какие умел и какие любил, зная о том, что девушке требуется покой, оттого она почти не ощутила их соприкосновения, настолько невесомым и легким оно было, но его стало достаточно для того, чтобы улыбнуться чуть шире. Сет всегда заботился, защищал и оберегал. Всегда был рядом. Всегда приходил за ней. Всегда. Теперь они могли наслаждаться друг другом вечно, возвышенные над всем земным. С ним она была счастлива, по-настоящему счастлива и спокойна, особенно сейчас, сквозь свою забвенную дремоту ощущая прикосновение теплых шероховатых пальцев на щеках, слыша его редкое дыхание. Руки бога войны, успевшие огрубеть от тысячи проведенных сражений и впитать в себя вражескую кровь, были способны на ласку, в чем ее когда-то пытался разубедить наставник. Реммао, кажется, его звали. Все, что было прежде, больше не имело значение — значит, следовало поступать с этим так, как когда-то учил Сет — представлять, что гложущее воспоминание можно уничтожить, заперев где-то на задворках сознания. Эве, бывало, впрямь такое сильно помогало, оттого она сейчас постаралась проделать то же; но в ней отныне жила нечеловеческая сила и… как только она последовала совету возлюбленного, голову словно объял огонь, подобный тому, в котором сгорел эпистат. Все в ней рушилось, и она от безнадежности замотала головой, но, кажется, было поздно — память в Эвтиде неминуемо гасла. — Быть может, это даже к лучшему? — протянул мужской голос, а его рука продолжала ласково гладить кудри. После слов Сета девушка успокоилась и перестала даже пытаться бороться, ведь словам бога всегда верила. Хрупкие плечи расслабленно опустились, Эва прикрыла глаза и вся как-то странно обмякла, прижимаясь ближе к мужчине, как слепой беспомощный котенок. Сет никогда не желал ей зла, он ограждал от него. Он был ее божественным покровителем, защищающим от напастей всю жизнь. И как Эва могла не слушать его? Как могла не любить? Особенно после того, как мужчина проявил неслыханную милость, такую несвойственную, казалось бы, для бога зла, позволив ей стать такой… свободной, подобной ему. Неужели Сет бы сделал это, не любя свою слугу? — Сет? — осторожно позвала его она, посильнее обхватив мужскую руку, словно боялась, что бог хаоса исчезнет. — М? — он заправил прядь волос ей за ухо, с интересом склонив голову. — Тень… — рвано выдохнула та, впившись ногтями в собственную ладонь, — Она не вернется? — У тебя больше нет тени, — Сет опустил взгляд к своим ногам, и, действительно - ничего, — Но, почему ты боишься ее, а она тебя — нет? Эва напряженно молчала, а затем разбавила гнетущую тишину неловкой улыбкой — помогло мало. Было видно, как девушка разволновалась при упоминании своего сущего кошмара, вжавшись в возлюбленного сильнее, словно желала раствориться в нем. — Если она будет относиться к тебе также, как и ты к ней, то станет обходить стороной, — задумчиво произнес он, обведя линию ее челюсти большим пальцем. — Что мы можем сделать? Эва странно, почти раздраженно насупилась, мотнув головой, отчего ее буйные кудри сильнее разметались по плечам. — Ничего, — отрезала та. — Я ничего не могу, я пробовала, но… — Ты стала сильнее, — заверил Сет, завладев вниманием алых глаз, исполнившихся детской надеждой, — Подумай над этим. Если… — Если, — ловко перехватила девушка, слегка привстав на локтях, — Если я смогу сделать с ней что-то куда более ужасное, чем она со мной, то… она станет бояться меня. Станет же? И покинет, покинет навсегда. На мужском лице отразилась одобрительная улыбка, которую сопроводил короткий кивок.

***

— Ты бесчеловечен, — с рассекшим воздух осуждением холодно произнесла надменная богиня, заводя руку за себя, чтобы отвесить хлесткую пощечину. Сет со спесивой улыбкой сделал шаг назад, жарко блеснув огненными глазами, и, предугадав выпад, всего-навсего лениво наклонил голову вбок почти с любопытством. Рука, требующая правосудия, промахнулась, заставив женщину сделать пару шустрых шагов вперед, дабы не упасть в его ноги. Он рассмеялся, хлестнув верховную богиню своим высокомерием — никто прежде не смел так обращаться с ней. — Та-а-к предсказуемо, — протянул мужчина, хитро сощурив алые глаза и снисходительно улыбнулся ей, окончательно взбесив Селкет. — Ты и все твои слова. Как я могу быть человечен, покуда бог? — Да я сейчас… — зарычала та, вся раскрасневшись от злости, и поправила небет , величающий голову, но слегка съехавший от резкости движений. Сет рассмеялся еще громче, на сей раз жестче и холоднее, после чего темный переулок озарил кроваво-красный свет , и Селкет силой удара впечатало в стену, по которой побежала трещинка. — Ну что ты? Что? — подначивая, с самодовольной улыбкой на сухих губах забавлялся над ее беспомощностью он, плавно подбираясь ближе, а потом в один миг сделался настолько хмурым, что в небе едва ли не засверкали молнии, — Не суйся своей пронырливой мордой туда, куда не надо, идиотина. Следи за своим мужем — один глаз, понимаешь ли, заслуживает куда больше внимания и заботы. Селкет слизала выступившую на губах кровь, рассеянно моргнув, и подняла на него полные бессильной ненависти глаза, слабо зашипев: — Что же ты за чудовище, использующее чужие слабости? Тебе ли не знать, как она слаба и послушна перед тобой? Хочешь вылепить из ее души такую же покареженную, как твоя собственная? Сет усмехнулся. — Ты не из жалости это говоришь, а из страха. Это было правдой — то стало понятно из ее дрогнувших губ и вытянувшегося в удивлении лица. Селкет бы похвалила заклятого врага своего мужа за проницательность, если б была женщиной честной, но лишь возмущенно вскинула брови, потребовав: — Нефтида Меренсет отправится в Дуат и пройдет через суд мертвых, как того полагает порядок. — Порядок? — захохотал он и не мог успокоиться так долго, что богине стало неуютно, — Я сделаю все… все, чтобы ее душонка, принадлежащая мне, наворотила столько бед, сколько вы не в силах будете сосчитать. Она вскочила на ноги и завизжала, замотав головой: — То, что ее душа принадлежит тебе, не дает права распоряжаться ей после смерти! Ты нарушил все устои! Ты пошатнул наше равновесие, сотворив такое со смертной женщиной! Слышать эти гневные беспомощные восклицания ему было всласть, Сет прямо таки пресыщался клокочущей злостью богини, питающей силы бога ярости. — Но она не мертва, — безразлично всплеснул руками он, пожимая плечами, — И не жива. Тем, что осталось от нее, застряв здесь, обладаю я. И вам, к слову, — Сет блеснул нечеловечески острыми клыками, скалясь в подобии улыбки, — Не так-то просто будет ее убить, поэтому можешь не пытаться. Проведи с Гором оставшуюся вечность за тем, чтобы пытаться спасти Та-Кемет. Он сделал к ней шаг, приблизившись к уху, и понизил голос до заговорщического полушепота: — Я наконец уничтожу или вас, или, если и не выйдет — все то, чем вы правите. Теперь ты понимаешь, в каком вы положении? Селкет побледнела, нервно сминая свой подол, и отшатнулась от бога хаоса, как от прокаженного, широко распахнув глаза. Богиня, стало быть, хотела начать плеваться ядом, но они оба обернулись на раздавшийся позади слабый, почти странный голосок: — Сет… Вымотанная и выглядевшая так, словно из нее выжали все жизненные соки, взмокшая Эва стояла в проходе дома, который покинула, оперевшись плечом о косяк. На ее пунцовых щеках, которые отчего-то обдало густым румянцем, виднелись влажные дорожки, переливающиеся в свете луны — свидетельницы ужасного грехопадения. Она облизала слегка дрожащие губы, но потом, со слезами в уголках глаз при всей болезненности своего вида, счастливо улыбнулась, заправив за ухо прядь волос. Задев липкой ладонью лицо, девушка оставила на нем продолговатый бордовой след. Ее кожа была сплошь в чужой, но притом самой родной крови — крови матери. Эва, правда, рассекая податливую плоть клинком подумать не могла о том, что лишает жизни ту, кто эту самую жизнь ей подарил. Не помнила… Зато помнил Сет, не спроста приведя девушку именно сюда. — Я доказала… Я сильнее? Сильнее ее? — хрипло и вполголоса сыпала вопросами она, жаждая услышать его подтверждение. Короткого кивка было достаточно, чтобы пресытить девичье любопытство, и сделать Эву едва ли не самой счастливой и радостной — она бросилась к нему, пропахнувшая чужой, запекшейся на ней кровью, и крепко обняла, слыша над ухом смешок, отворяющий дверь в совсем другую, новую жизнь. Она не замечала ни Селкет, ни весь остальной мир, потому что ее собственный сосредоточился в возлюбленном, их дыхании, смешивающимся воедино и жаре, который источало мужское тело. — Она не будет мучать меня? Не будет приходить? — пролепетала девушка, чувствуя, как мужская рука гладит ее по голове. — Теперь ты и есть она. Больше нет.

Дитя,

Раскрой же свои уши,

чтобы слышать и внимать.

В любви невозможно владеть собой,

но возможно владеть тем,

кто любит тебя.

Так кого же полюбила ты

И кто овладел тобой?

Узнай.

Вслед за тем вернись к свету,

Не обманывайся.

Взгляни моими ясными глазам,

Узри.

Селкет сверкнула глазами и растворилась в воздухе, заметив, что от голоса, разразившего голову, девушка испуганно вздрогнула и схватилась за нее рукой.