незабудки.

      Снейп больше не задаёт вопросов, не пытается заставить отлежаться в Мунго и варит Флинту обезболивающее. Которое, к сожалению, нельзя пить слишком часто — чтобы «не вызвать привыкание и отслеживать симптомы», как выразился Снейп. Но даже в небольших дозах это значительно притупляло запах незабудок, оставляя его лишь лёгким шлейфом. Совсем как парфюм.       Флинт почти поверил в то, что это будет не сильно напрягать и отвлекать от квиддича, только вот… Его состояние начало ухудшаться.       Первым неприятным знаком того, что ему всё же не показалось, а его болезнь существует и прогрессирует — хотя бьющий по голове запах тяжело спутать с чем-то другим, стали жгучие боли за грудиной. Когда он вскользь упомянул об этом при Снейпе, тот долго хмурил брови и что-то записал себе на пергамент. К зельям, которые уже принимал Флинт, добавилось ещё одно. Это стало первой причиной, по которой начал проседать квиддич. Капитан, во время тренировки тяжело припадающий к метле и дышащий через раз, не очень обнадёживал команду.       А ему становилось только хуже. Зелья, конечно, помогали, но не слишком ощутимо. Иногда больно становилось до такой степени, что из глаз выступали слёзы. И это, как когда-то неосторожно пошутил Снейп: «были ещё цветочки».       И запах… Запах никуда не исчезал — не ослабевал и уже почти не притуплялся, а только становился сильнее и гуще, плотным туманом окутывая голову. Насыщенный, вязкий и приторный — он заполнял горло и лёгкие и давил на мозг, оставляя лишь звенящий шум. Закономерно появились мигрени и тянущие боли в висках. Снейп тогда ещё вполголоса ругался и в итоге через пару дней вручил ему какие-то маггловские таблетки с непонятным названием. Что удивительно, они даже помогали — правда, между утренним и вечерним приёмом оставались несколько часов, когда действие таблетки заканчивалось, а новую принимать было ещё нельзя.       Флинт был готов выть. К этому постоянному болезненному шуму никак не удавалось привыкнуть. Как и к шуткам новых однокурсников на привычку усиленно тереть виски. «За ум что ли взялся?» насмешливо спрашивали они, отчего голова болела только сильнее. Их голоса отражались от стенок черепа и оставляли после себя желание почесать голову изнутри.       Мигрени только усиливались.       Потом к ним добавились резкие вспышки боли. Они иглами проходили внутри головы так, что на эти секунды мир расплывался тёмными мерцающими пятнами. К голове приливала кровь, и не получалось идти вперёд, а только беспомощно хвататься за стену и глотать воздух.       Собственная идея закончить учебный год перестала казаться Флинту сколько-нибудь хорошей, когда во время очередного приступа на тренировке, он упал с метлы и, пролетев пару метров, ударился о землю. Это происшествие, конечно, в ту же секунду облетело весь Хогвартс, что не избавило от очередных подколов со стороны всех недружественных команд и факультетов. И Вуд, еби его Мерлин через все щели, тоже не обошёл это своим вниманием. К сожалению или счастью, от воспоминаний о той стычке у Флинта остался только грохочущий шум в ушах — от тока крови и головной боли. На тот момент Флинт уже ясно понял, что выйти победителем из драки ему грозит, только если противником по нелепой случайности окажется кто-то из первокурсников. Поэтому в сложившихся обстоятельствах резко пришлось переставать конфликтовать.       Но даже в той ситуации, как потом оказалось, Вуд получил мудрёный фамильный сглаз в рожу. Маркусу об этом рассказал Снейп, чуть ли не истерически спрашивая, как этот сглаз снимать, потому что в ином случае «Макгонагалл снимет тут со всех по три шкуры». Сглаз сняли, а к списку симптомов добавились провалы в памяти.       Ко всему прочему, о том, что постоянная головная боль сказывалась на и так не блестящей учёбе, и говорить не приходилось. Но и в этом вопросе, на удивление, помог Снейп, который, видимо, заделался Маркусу сиделкой на полставки. Конечно, в своей известной саркастической манере, но для Флинта всё равно плюсы от такого времяпровождения перевешивали минусы. Во-первых, у профессора можно было уточнить почти что угодно и, после некоторого количества размышлений об атрофировавшихся функциях его мозга, получить внятный ответ. Даже если спрашивать не один раз. Снейп ругался, но всегда отвечал. Во-вторых, в кабинете у Снейпа было тихо. По-настоящему оценить этот подарок судьбы Флинт смог только после нескольких вечеров в гостиной Слизерина и непрекращающегося гудящего шума, который оставался в ушах почти на всю ночь. Снейп после этого выдал ему какие-то затычки для ушей и заставил практиковать заклинание тишины.       В такие моменты Флинт искренне переставал понимать, как он планировал учиться этот год раньше. В начале казалось, что придётся потерпеть только последние недели три, когда уже ненавистные цветы начнут прорастать внутри. Теперь же он не понимал, что делал бы без помощи декана.       Ко всему прочему появились постоянная слабость и усталость. Флинт еле-еле вывозил квиддичные тренировки — никаких дополнительных, никаких задержек — не хватало ещё ругаться с гриффами и, не приведи Мерлин, ввязываться в драки. А ругаться всё равно приходилось, потому что, почуяв его слабость, продавить их пытались все, кому не лень. Однако положенное по расписанию время Маркус защищал всё так же ревностно и совсем не фигурально до потери сознания.       Все подобные ситуации заставляли его очень сильно пожалеть о том, что не пошёл лечиться, потому что в таком случае Вуду из его воспоминаний не пришлось бы сталкиваться со злобной натурой Вуда реального. Но они сталкивались и расшибались в дребезги под «что-то ты тихий стал, не заболел ли часом?» и оглушающий гогот близнецов Уизли. Маркус искренне старался не взаимодействовать ни с однокурсниками, ни с сокомандниками, ни с другими учениками Хогвартса без острой на то необходимости, но получалось не всегда. Поэтому если в первые месяцы ему хотелось плакать от собственного бессилия, то к Новому Году желание жить и жалость к себе притупились постоянной болью, как физической, так и психической. Оставалось только скрипеть зубами и закусывать костяшки, чтобы не пугать спящих соседей криками и задушенными всхлипами. Снейп иногда даже разрешал оставаться в его кабинете и стал хранить в шкафу одеяло. Он смотрел, всем своим видом транслируя «какой же вы идиот, мистер Флинт», но ругаться почти перестал.       Потом появились цветы. Мелкие, они застревали между зубами, горчили во рту, оседали на стенках горла, мешая дышать. Снейпу о них даже говорить не пришлось. Маркус однажды закашлялся на его глазах, хватаясь за грудь, а поднял взгляд, уже утирая прилипшие к губам цветы. Тогда Снейп впервые поинтересовался — предельно вежливо и осторожно: «кто она?». Марк, ещё хрипящий и чуть ли не задыхающийся, отчаянно сильно замотал головой. Больше Снейп к этой теме не возвращался, а Флинт старался не вспоминать о том, по чьей вине он сейчас мучился в судорогах, потому что это, блять, было больно.       Особенно «Флинт, чё за хуйня происходит?» в исполнении Оливера. Это было не просто больно, это было нарушением всех тех границ, которые они так старательно выставляли в течение шести лет. Это оставило Флинта в недоумении на несколько секунд и в тупых попытках нормально дышать.       Потому что Маркус может только сказать «нахуй пошёл» с таким нажимом, чтобы у Оливера даже не возникло мысли о том, что ему можно лезть в эту тему. С таким нажимом, чтобы потом от адреналинового всплеска едва стоять на ногах с выступившими на глазах слезами и убеждать себя, что он поступает правильно. Что Оливеру, мать его Оливеру-блядскому-Вуду, нет места ни в его мыслях, ни в его жизни.       Однако, первое правило Маркус регулярно нарушает сам же. Позволяет тягучему «Оливер» течь по языку и мелодично струиться в ушах. От сладкой неги мыслей отрываться стало всё сложнее и сложнее — она притупляет боль и дарит желание жить, но с каждым разом всё неприятнее и неприятнее становится возвращение в реальность к красным — совершенно точно не от сдерживаемых слёз — глазам и холодному зимнему воздуху. Сердце отдавалось неприятной резью каждый раз, и каждый раз Маркус старался поскорее забыть о его существовании. Благо, болезнь прогрессировала — кто бы ему сказал, что это будет радовать, пусть и по такому поводу, и расслабляться не получалось. Вуд уходил из мыслей, затянутый кроваво-красной пеленой постоянной боли.       Скрывать цветы стало сложнее, чем всё остальное вместе взятое. Ими пропахла одежда, зубы, руки и, кажется, всё вокруг. Флинт, почти привыкший к густой пелене их запаха, как будто заново учился дышать. Мысли о Вуде не успевали просачиваться. Сосредоточиться получалось только на тренировках и приёмах зелий и таблеток, чтобы хоть как-то существовать.       Постепенно пропадало желание есть. Флинту с силой приходилось запихивать в себя почти утратившую вкус еду, зачастую перемешанную с горьковатыми лепестками. Иногда ему становилось настолько смешно от всего происходящего, что он заходился в истерическом хохоте. Снейп говорил, что это от нервов. После очередной смеси не пойми чего с не пойми чем — очередные, но уже какие-то новые лекарства непонятного вида и ещё более непонятного вкуса — Флинт почти успокоился. «Успокоился» — считал он сам. Снейп называл это состояние апатией. Желание есть из слабо выраженного ушло совсем. Из-под в прошлом крепких мышц стали проглядывать рёбра, кожа будто повисла на скелете, но сам Флинт пытался не обращать на это внимание. Выступили скулы, глаза провались куда-то глубоко, окружённые чёрными синяками.       Флинту откровенно плевать на то, как он выглядит, тем более, что красавчиком он никогда даже близко не был, а вот другие аспекты болезни причиняли ещё больше неудобств.       В течение дня постоянно приходилось полоскать горло и чистить зубы, чтобы проклятые цветы не были слишком заметны для остальных. Теперь уже радует, что это привычные милые незабудки, а не какие-нибудь розы с громадными лепестками.       Он, кажется, литрами пил Крововостанавливающее и Бодроперцовое, но лучше себя не чувствовал. Окончательно пропало желание есть, поэтому приходится силой заталкивать в себя пищу, чтобы не чувствовался голод, острыми иглами пронзающий желудок. Приходилось силой подавлять рвотные порывы и отвращение к еде. Всё будто теряло вкус, а на языке оставался привычный привкус крови и мерзкое ощущение склизких сгустков.       В его жизни становится слишком много этого всего — слизи, стекающей по горлу, окровавленных платков и крошечных горьких цветочков.       Помимо этого всего происходит то, что Снейп называет «сенсорной перегрузкой». В понимании Флинта это те моменты, когда хочется выть, кататься по полу и раздирать себе лицо и горло, только не от невыносимости боли, а от её обилия. От громадного сборища признаков того, что он умирает. От невыносимого количества различных, слишком обострившихся, ощущений. В итоге он пару раз просто сидел на продавленном диване в кабинете Снейпа и глотал слёзы, чуть ли не задыхаясь.       Снейп это никак не комментировал, только давал удвоенную дозу успокоительных и зелье Сна Без Сновидений. О подобных случаях позора Маркус старался даже не вспоминать. Маггловские таблетки всегда помогали при этих кратковременных вспышках, но всё равно рано или поздно выливались в подобные глухие истерики.       То, что у него начались какие-то проблемы с башкой — и не только с ней, уже неоднократно отмечал не только Снейп, но и куча других преподавателей. Однажды его даже позвала Макгонагалл, и тогда он находился в одной секунде от того, чтобы сказать, что проблема, в общем-то, заключается в её любимчике Вуде. К счастью, удалось совладать с собой и нагрубить в привычном стиле, отмазавшись чем-то вроде «это не ваше дело, профессор». Насколько женщина-кошка ему поверила было непонятно, но Флинт определённо не собирался разбираться с этим.       Хуже стало, когда даже в команде — ребята и раньше интересовались его состоянием, но пока ему удавалось убедить их в том, что он лишь «перенервничал из-за предстоящих экзаменов» — стали говорить о том, а не пора ли ему сходить в Больничное крыло на осмотр. Пора было ещё очень давно, но не говорить же им? Тем более, уже поздно. Очень поздно. А от того, что он даже им ничего не может сказать, становилось до слёз досадно. Но он не мог.       Однако, ребята всё же оказались достаточно настойчивы — и, что менее вероятно, заинтересованы его судьбой, что вытребовали ему со Снейпа запрет на полёты в течение двух недель. Снейп, очевидно, не смог отказать.       Поэтому последнее время Флинт сидел на трибунах в полуобморочном состоянии, кутался в плотный шерстяной шарф — потому что для полного счастья ему не хватало только простуды, и ругался на сокомандников с помощью Соноруса. Без заклинания увеличения громкости его голос был тихим и охриплым, даже Снейп постоянно переспрашивал при личных встречах. Маркус пытался говорить громче, но получалось только более хрипло, как в дешёвом радио.       Он серьёзно начинал подумывать над тем, что Астрономическая башня будет лучшим выходом, чем ещё пара таких недель.