незабудки.

      Флинт отхаркивает кровь — в платочек, как у туберкулёзника, липкий от незасохшей крови и комков слизи, прокашливается ещё несколько раз и утирается рукавом рубашки. Его мутит. Платочек от этой крови уже выжимать можно. Рукава всех его рубашек тоже в красных разводах.       Привкус крови во рту не исчезает уже слишком давно. Он проходится языком по нёбу, убирая остатки слизи, мешающие дышать, и сглатывает, почти без отвращения. Язык задевает смокшееся скопление цветов. Чувствуется горечь. Пыльца прилипает к языку — вообще, она сладковатая, но из-за обилия слюны и крови чувствуется только её структура, от которой нестерпимо чешется язык.       От переизбытка неприятных чувств его будто трясёт. Хочется сесть и расплакаться, выпуская подавляемые весь год эмоции. Флинт несколько раз нервно вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоится. Это не помогает ни на десятый раз, ни на пятнадцатый. Нервы сдают в мощнейшей истерике, которая грозит накрыть прямо здесь и сейчас. Руки мелко подрагивают. Зрение расплывается. Маркус сильно трёт руками лицо, размазывая кровь. Кожа от таких действий будто горит огнём. Он трёт ещё раз и ещё, будто пытаясь стереть давно впитавшуюся в кожу кровь.       Сердце, почти вернувшее привычный ритм, снова бешено заходится, отдаваясь блевотным привкусом на дне гортани. Подкатывает тошнота, и Флинт запоздало понимает, что последний раз ел когда-то утром. Возможно, вчера. Желудок спазмирует. Маркус сильнее сжимает зубы, до скрипа и боли в дёснах, но блевотный привкус желудочного сока изо рта никуда не исчезает.       От психует и нервно высматривает ближайший туалет. На этаже он один. Девчачий. Не рабочий. «Похуй» проносится в разболевшейся голове, а потом там же набатом раздаются тяжёлые шаги — почти бег. Он со всей силы хлопает дверью, вкладывая в этот жест всю накопившуюся усталость и раздражение. Помогает это не сильно, рука начинает болеть, а его самого чуть ли не мотает. Не в том он состоянии для подобных широких жестов.       Флинт морщится, несколько раз кривя лицо в гримасах — то ли от боли, то ли от всего происходящего, и почти падает на колени рядом с одним из унитазов. Колени ожидаемо саднит, ощущение круговорота в голове только усиливается. Он опирается рукой о пол и сгибается, опираясь плечом об ободок унитаза. Мерзко. Но голова уже кружится чуть меньше.       Флинт надавливает пальцами на язык и склоняется ниже. Рвота оставляет на языке горькие как желчь комки пищи, а тяжёлое чувство внизу живота никуда не уходит. Его прожигает очередной спазм, и он выблёвывает несколько скользких сгустков крови и непонятной полупрозрачной слизи.       Маркус остервенело трёт рот руками, вытирая остатки еды и желчи, и, пошатываясь, поднимается. Он в исступлении плещет водой на лицо, пытается прополоскать горло, отплёвывается и подставляет рот под струи воды. Живот скручивает от боли. Вода бьёт по лицу и затекает в глаза.       Он сползает на пол. Вода хлещет сильным потоком так, что до него долетают брызги. Сил хватает только на то, чтобы облокотиться спиной на стену и подтянуть к себе одну ногу.       Желудок снова спазмирует, и Маркус едва наклоняется в сторону, чтобы кровь не попала на ноги и мантию. Грудная клетка сжимается. Он громко и сухо кашляет несколько раз, будто задыхаясь, а потом ещё и ещё.       На белом кафеле перед ним расплывается тёмно-красное пятно. Несколько синих цветочков на поверхности насмешливо дрейфуют и медленно начинаю тонуть, пропитываясь кровью. Зрение мерцает тёмными пятнами. В затылке отдаётся тупая боль. Марк отворачивает и устало прикрывает глаза. Рот испачкан в крови. Она капает на ворот рубашки и мантию, стекая по краю подбородка. Где-то во рту перекатываются остатки слизи.       У него получается поднять ослабевшую руку и несколько раз беспомощно провести рукавом мантии по лицу. В голове раздаётся мерный перестук звонких молоточков.       Хлопают двери где-то в глубине замка, стучат лестницы, стихают и становятся громче чьи-то смешливые крики. Доносится приглушённый гомон из Большого Зала. Через открытое окно слышны переругивания за игрой в снежки и звонкий смех. Жизнь идёт, весело перекатываясь, своим чередом, а Маркус лежит в неработающем женском туалете и не может найти в себе силы подняться. Его почти тянет засмеяться — истерически, до выступающих на глазах слёз, чтобы сделать вид, что хочется совсем не плакать. Удаётся лишь подавить жалкий всхлип в груди и уставиться на потолок, занявшись счётом трещин на кафеле. По коридору стучат негромко чужие шаги. Маркус только тяжело вздыхает и едва двигает затёкшей шеей. На полу растекается пятно крови, но сил, чтобы встать и убрать его нет…       Раздаётся грохот двери и чей-то негромкий вскрик. Флинт разлепляет веки, чтобы увидеть перед собой чью-то размытую фигуру. Зрение возвращает привычную чёткость, и фигура становится вполне определённой. Фигурой Оливера Вуда.       От желания засмеяться в голос сводит мышцы живота. Наверное, он забыл выпить какое-то из зелий — иначе подобную неуравновешенность сложно объяснить. Хотя… Быть неуравновешенным — его жизненное кредо, да и в такой ситуации более, чем нормально.       Однако этот порыв быстро проходит. Мысли начинают застревать в голове, будто в паутине. Где-то вдалеке мерно тикают часы.       Время струится вязкой патокой. Он проваливается в нём, утопая в растёкшемся вокруг пространстве, теряя осознание происходящего, медленно и приятно, будто в сахарной вате. Мысли становятся такими же неторопливыми и размеренными. Не причиняют боли — только острый, на кончиках пальцев дрожащий кайф.       Флинту кажется, что он сейчас умирает. В какой-то книжке, прочитанной слишком давно, говорилось, что перед смертью ты не чувствуешь боли. Только мир и покой.       Только этого неисправимого гриффиндорского идеалиста не хватало до полного счастья. Хотя… Да, пожалуй, его не хватало. Флинт улыбается своим предсмертным галлюцинациям. Улыбается легко и приятно, так что самому на душе от такой улыбки становится тепло. Он немного поворачивает голову, чтобы внимательно рассмотреть Вуда из-под полуприкрытых век — можно же хоть перед смертью насладиться? Сердце сжимается невозможно сладко. Перед смертью ему наконец становится хо-ро-шо.       — Флинт, — как-то слишком замедленно, будто в шоковом оцепенении, начинает говорить, вырывая из размышлений, Оливер. Реальный Оливер. Вуд. Вуд-Вуд-Вуд. Это сразу же вызывает раздражение. Былое умиротворение снимает, как рукой. Вуд. Сплошное благородство в белом пальто. В реальности с ним никакого «хо-ро-шо» быть не может. Они — заклятые враги. И всё же Вуд не пройдёт мимо кашляющего кровью Флинта, сделав вид, что ошибся дверью и ничего не заметил. Такой до ужаса правильный, что аж тошно.       Вуд будет жалеть. Конечно, Вуд его пожалеет. Он гриф-фин-до-рец. Ему положено. Только то, что надо ему не жалеть, а признаваться в любви, Вуду определённо неизвестно. Или лучше не взаимодействовать с Флинтом. Никак. Было бы замечательно, но… Сопереживающих придурков штампуют огромными партиями. Ему нужен только один, но какое всем до этого дело?       Флинт снова морщится.       — Ёбана в рот, что это? — чересчур громко спрашивает Вуд наконец. Мир перед глазами Маркуса плывёт и смешно покачивается из стороны в сторону. То ли от громкости, то ли от внезапности, то ли действительно — умирает.       — Ту… — Марк заходится в кашле, вымученно раскрывая глаза шире и хватаясь за грудь. — Беркулёз, — выплёвывает он, собравшись с силами. Слишком хрипло и слишком тихо. Ненавистное «ханахаки» даже не появляется в его мыслях. — Съеби от… — он запрокидывает голову и снова кашляет. Капли попадают на лицо и мантию и, походу, ещё на кафель. — Сюда, — он немного прочищает горло, но это не помогает ни от ощущения слизи на языке, ни от удушливого незабудкового запаха. — Я заразный, — кривит лицо от очередного спазма.       Вуд внимательно вглядывается в растёкшееся по полу пятно и как будто совсем его не слушает. Дубина. Его только что послали прямым текстом, а он не пошёл. Придурок, каких поискать. Нахера он Флинту со своим состраданием? Вуд всё также не обращает внимание на разгневанный взгляд в свою сторону, лишь чуть ближе подходит, чуть ли не касаясь носками ботинок крови.       Один из немногих дотянувших в луже до этого момента цветков насмешливо сияет яркой голубизной. Синий, с жёлтой серединкой и приторным запахом. Флинт заклинает его сгинуть вместе с Вудом, но цветок лишь слегка покачивается и не стремится тонуть.       Вуд определённо его замечает.