Одержимость

      Чёрный катафалк медленно плыл по бескрайним белоснежным просторам в сопровождении факельщиков. Они сжимали в руках горящие свечи и уверенно смотрели прямо перед собой, в сгущающиеся впереди сумерки, словно своим огнём хотели разогнать танцующих в темноте чертей. На лицах каждого – застывшая маска торжества смерти. Они выглядели спокойными и умиротворенными, и смотрели вперёд с какой-то мрачной решимостью, будто это им через десяток метров предстояло шагнуть в бесконечность, а не женщине, чьё окаменевшее тело покоилось в катафалке. Оба молодых человека были, вероятно, студентами, и эта несложная работа казалась им захватывающим приключением, к которому оба отнеслись с чрезвычайной ответственностью. Чуть дальше, в почтительном отдалении, по снегу двигалась облачённая в чёрное толпа, желавшая попрощаться с почившей княгиней.          Вьюга стихла не так давно, но небо всё ещё не прояснилось. Тучи висели так низко, что до них можно было дотянуться рукой, а внизу, под этим серым небом, вспыхивали случайные, боязливые разговоры шёпотом, которые передавались от одного к другому.               - … она была так непохожа на себя перед смертью…да-да, это болезнь…ужасно… но будто бы совсем другой человек…А дочери-то, кстати, уже давно жениха ищут, говорят, в последнее время у них с деньгами не очень.             - Князь даже имение заложил.             - В самом деле?   - Ничего не ела почти месяц. Никого, кроме дочери к себе не подпускала, даже мужа. А, собственно, почему? Вам известно что-то о…? В воздухе повисала многозначительная пауза, которая говорила громче любых слов. - Этой связи уже много лет, говорят, она балерина. - Нет, актриса, всем известно. - Господи, прости нас, грешных! – голоса переходят на шёпот, - Разве это имеет значение сейчас? Нельзя ли разве… -… а я слышала, будто она иностранка.        Я стояла у могилы матери, и чувствовала, как от холода дрожит тело, хотя горничная позаботилась о том, чтобы я не замерзла. Несмотря на пронизывающий ветер, мне не было холодно, я знала, что этот озноб не от январского мороза. Соня была практичной женщиной, и сквозь приступы слёз собрала мне утром наряд, чтобы он не только согрел меня, но и подчеркнул моё княжеское происхождение, словно это для кого-то имело значение. Я посмотрела на свои тёплые рукавицы и почувствовала прилив благодарности к своей гувернантке, жалея о своих резких словах, брошенных ей ранее.       Ко мне то и дело подходили люди, знакомые и нет, и говорили слова, которые, как они думали, должны были облегчить боль, и показать, что я не одна. Я рассеянно улыбалась и кивала, но каждый раз мне казалось, что в сердце вонзалась игла. Мне хотелось закричать, чтобы все эти люди оставили меня в покое, и перестали подходить со словами утешения. Что толку в этих дежурных словах, если они не вернут мою маму? Не сотрут из памяти те ужасные минуты, когда она была в забытии, и не узнавала собственную дочь? Они лишь бередят кровоточащую рану, сами того не понимая.       Когда очередная пожилая пара отошла от меня, я попыталась взглядом отыскать в толпе отца. Он трусливо избегал меня последние несколько дней. Я не была уверена, что он будет рад меня видеть, поэтому не решилась подойти ближе, и лишь издалека смотрела на него с каким-то злорадным, мрачным удовольствием. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Глаза были красными, не то от слёз, не то от бессонницы. Надеюсь, он плохо спал по ночам, он этого заслужил. Я медленно сжала и разжала замёрзшие пальцы в пуховых варежках. Я не думала, что можно чувствовать себя настолько одинокой, будучи окружённой толпой людей, которых знала с детства. Родственники отца, как обычно, держались немного отстранённо и надменно, семейный доктор, который долго не хотел признать, что совершил ошибку, и лечил маму от нервного расстройства, стоял также один, и смотрел на гроб полным ужаса взглядом. Кто-то говорил, он даже рвал на себе волосы, когда узнал, что виной всему чахотка, уже запущенная, а не нервная болезнь. На долю секунды я испытала укол жалости к нему, но это чувство быстро прошло. Ненависти уже не было, только безразличие и бесконечная, съедающая изнутри тоска.       В маленькой деревенской церквушке, которую очень любила мама, было тепло от толпы, от горячего дыхания десятка людей, сжимавших горящие свечи, а здесь, на ветру, холодный воздух проникал под самые тёплые полушубки. Деревья скрипели на ветру, царапая своими кривыми ветками небо, а снежинки медленно падали вниз. Мама так любила зиму, и ушла зимой. В этом было что-то символичное. Этой зимой вообще не стало очень многих, словно это была не зима, а древнее голодное божество, которое требовало человеческих душ.         Я беззвучно шевелила губами, проговаривая про себя молитву. Я не слышала, что говорил священник, лишь бесцельно смотрела на закутанную в тёплые шубы и платки толпу, голые деревья, колышущиеся на ветру, и боялась посмотреть вниз, туда, где зияла чёрная дыра, куда скоро должны опустить мамочку.       Мне казалось странным, что ещё два дня назад я держала её за руку, худую и почти невесомую, но живую и тёплую, и говорила ей на ухо ласковые слова. А сейчас стояла на краю могилы, провожала её в последний путь. Я понимала, что происходит, но не могла этого осознать. За свои неполные восемнадцать лет мне пришлось побывать на похоронах многих людей, и каждый раз это было торжественно и печально, но не задевало меня так сильно, как в этот день, будто вместе с ней в небытие ушла и частица меня.