Одержимость

      Моя память была лоскутным одеялом, сотканным из обрывков воспоминаний. Их связывала смерть, скрепляя в единое целое все разрозненные фрагменты. Она вообще была всюду, витала в воздухе и была почти осязаемой. Она была даже в самом солнечном летнем дне, когда луга были покрыты васильковыми коврами, и босоногие ребятишки со смехом бегали по высокой траве, ловя бабочек, даже тогда смерть могла затаиться, чтобы затем внезапно застать нас врасплох. Она была новостью об утонувшем мальчишке, охотнике, которого задрал медведь, или маленькой девочке, по ужасной случайности угодившей в капкан. У смерти было много обличий, и я помню, как мама подолгу стояла перед иконами в церкви, и молилась о том, чтобы очередной день никого не забрал. Я мало задумывалась об этом, когда была ребёнком, но покорно крестилась и опускала голову, испытывая суеверный страх перед этими строгими лицами с пронзительным взглядом, смотревшими на меня с икон.       Моя спальня была наполнена мягким вечерним светом, но он не будил во мне желания жить и чем-то заниматься. Я лежала на своей широкой кровати и тяжело дышала, а смятое платье, которое я скинула, едва только перешагнув порог, лежало на полу. Корсет невыносимо сдавливал меня, и мои дрожащие пальцы принялись быстро расшнуровывать его. Весь вечер я боролась с желанием подняться к себе и раздеться, избавиться от рюш, шуршащих нижних юбок, и этого адского изобретения, которое сводило меня с ума. Иногда мне казалось, я не успею ослабить его, и умру от удушья, но Соня на это каждый раз округляла глаза, и пыталась убедить меня, что мой будущий брак зависит именно от корсета и утянутой талии. Мужчины, как она говорила мне, сходят от этого с ума. Они сходят с ума от утянутой талии, а я от их сальных взглядов, которые скользят по моей голой шее и ключицам, и затем медленно уходят вниз. Им доставляет удовольствие смотреть на мою талию и округлые груди, спрятанные за тонкой тканью, в то время как мне хочется стыдливо прикрыться и отмыться от этого липкого отвращения. Я ненавидела этот оценивающий взгляд, словно я была куском мяса в лавке, у которого из вариантов было два: быть съеденным, или отложенным на потом. В эти моменты меня охватывала паника, я начинала задыхаться, и особо остро чувствовала присутствие смерти, которая почти стояла за моей спиной. Я вообще думала о ней слишком часто и много. Не только после того, как умерла мама.       Смерть отбирала у меня самое дорогое.       Лёша. Мама. В груди что-то болезненно ёкнуло, и я закрыла глаза. Однажды я уже зареклась думать о нём, потому что эти мысли сводили меня с ума, но воспоминания были слишком болезненно-приятными, и доставляли мне одновременно боль и радость. Радость от того, что он был в моей жизни, пусть и так недолго. И боль от того, что он оставил меня здесь, и исчез.       Я поднялась с кровати и подошла к окнам, задёрнула плотные шторы, не пропускавшие свет. За окнами был сад, в котором мы так любили прогуливаться вечерами с мамой, но сейчас он вызывал у меня лишь раздражение. Заросшие сорняками клумбы с цветами, каменные статуи, покрытые вьюном, высокий сорняк, из-за которого не было видно дорожек, по которым я привыкла гулять. С недавних пор отцу пришлось урезать расходы на содержание поместья, и он был вынужден отпустить садовников. Соня долго охала и причитала, что мы не могли так жестоко обойтись с любимым детищем княгини, в которое она вложила столько усилий, и упросила двух женщин из деревни наняться на работу к отцу. Им двоим он платил в два раза меньше, чем столичному мастеру, но они и не возражали: их дома ждали семеро по лавкам, особого выбора и не было.       В комнате стало темно. Я медленно опустилась на кровать и закрыла глаза. В висках стучало. С первого этажа, где была расположена большая гостиная, раздавались приглушённые голоса и весёлая мелодия, кто-то принялся музицировать за маминым фортепиано. Я закрыла глаза и улыбнулась, вспомнив испуганное лицо очередного мужчины, которого отец пригласил к нам на ужин. После того, как гости изрядно выпили и расположились в гостиной, он (я уже и забыла его имя) почувствовал себя свободнее и дал себе волю. Запах алкоголя, его липкий взгляд и длинные, паучьи руки. Я сжалась, попытавшись сделать расстояние, между нами, больше, и почувствовала, как начинаю задыхаться, в глазах потемнело, и последнее, чего бы мне хотелось – это ощутить на коже прикосновение его пальцев. Единственный, кого мне хотелось касаться и держать за руку, был мёртв       - Вы так бледны! – мужчина с паучьими руками резко отпрянул от меня, его глаза округлились. В панике он оглянулся на моего отца. Тут сразу подскочил и крикнул Соне, чтобы та скорее увела меня в спальню. В гостиной резко стало тихо, голоса умолкли, и десяток сочувствующих глаз проводили меня к лестнице. Я услышала, как кто-то за спиной громко цокнул языком и назвал меня «бедняжкой», но отец поспешил уверить, что всё в порядке, обычные девичьи капризы. Затем он предложил кому-то прийти на следующей неделе, когда «княжна почувствует себя лучше», и в ответ услышала неуверенное бормотание. Я спиной чувствовала неодобрительный взгляд отца, когда поднималась по лестнице, но мне было всё равно, что он обо мне думал. Очередной покупатель мяса будет искать себе другую лавку.       - Зачем вы это делаете? – напустилась на меня Соня, едва мы переступили порог спальни. Она раскрыла окна, впуская поток свежего воздуха. – Я знаю, вы специально, чтобы не знакомиться ни с кем. Но так нельзя, понимаете? Вы не сможете вечно представляться больной и сбегать, однажды вам придётся повзрослеть и принять предложение одного из этих людей!       Мне хотелось запустить в Соню книгой, накричать на неё, сказать, что она забывается, но сил говорить не было. Она быстро перемещалась по спальне, шурша платьем, словно большая пчела, и что-то беспрестанно говорила об ответственности, деньгах, семейном долге. Я устало закрыла глаза и представила, как поток воздуха подхватывает её и уносит куда-то далеко.       Я давно догадывалась о том, что отец влез в долги. После смерти мамы он пристрастился к алкоголю, и начинал пить уже за завтраком, несмотря на неодобрительные взгляды немногих оставшихся слуг, и меня. Я сидела рядом и смотрела, как он подливал в свой стакан виски, затем злился на себя, и на меня, за то, что я была свидетелем его слабости, ругался, и прогонял меня из столовой, как собаку. Затем просил прощения, плакал, клялся, что возьмёт себя в руки, но затем всё начиналось вновь. По началу я плакала вместе с ним, умоляла его перестать разрушать себя, и даже грозилась сбежать из дома (какая же я наивная дурочка), если он не прекратит. Но ни угрозы, ни мольбы на него не подействовали, и князь, у которого некогда было два десятка слуг и суконная фабрика с сотней рабочих, превратился в тень, жалкого, сгорбившегося и обрюзгшего человека.       Я в немом ужасе смотрела на то, как от прежнего отца остаётся всё меньше и меньше, и ничего не могла с этим поделать. Страх словно парализовал меня, когда я понимала, что всё повторяется вновь: я вижу, как гибнет мой близкий человек, и не могу помочь ему, только смотрю, в надежде на то, что однажды всё изменится. Чем больше пил отец, тем реже приходили к нам старые друзья семьи, и всё более странная публика располагалась в гостиной. Я не знала, кем были эти люди, и где их встречал мой отец, но мне интуитивно хотелось держаться от них как можно дальше. Каждый раз я долго заставляла себя спуститься вниз, как того требовали правила приличия, и надевала самую неприглядную и закрытую одежду, из-за чего мне приходилось ругаться с Соней.       - …и ещё придёт немец, да, конечно, придёт, всё решают насчёт фабрики с князем. Голос Сони вырвал меня из потока мыслей, и я открыла глаза. Из гостиной продолжали доноситься голоса и звуки музыки.       - Куда придёт? Сюда?       Соня округлила глаза и принялась с ещё большим усердием взбивать подушки. Щёки её раскраснелись от негодования.       - Вы не слушали, что я только что сказала? На следующей неделе ожидают гостей, и ещё будет тот немец, который хочет купить фабрику князя. Вы уж наверняка всё это знаете лучше меня. Не люблю иностранцев, от них всегда столько хлопот, опять готовить комнаты, переделывать всё меню, ах, если бы только не я одна этим занималась.       Я скинула с себя платье и ногой отправила его в угол комнаты, чем вызвала вспышку праведного гнева у своей горничной. На самом деле, Соня была почти управляющей поместьем, без её ведома здесь не решался ни один вопрос, она была всезнающей и вездесущей, как комар. Я сделала вид, что меня не удивили новости о продаже фабрики, поэтому легла на кровать и уставилась в потолок. Соня ещё раз прошлась по комнате, собрала лежавшие на полу вещи, попутно что-то громко мне рассказывая, а затем вышла, громко хлопнув дверью. Я изучала лепнину на потолке, думая о том, что долго всё это и правда не сможет продолжаться. Как бы я не хотела признаться себе в этом, но Соня права. Лошади, которыми так гордился отец, теперь фабрика, а что будет дальше? Что будет со всеми нами?