Одержимость

      С тех пор, как не стало мамы, меня всё чаще и чаще преследует мысль о конечности жизни. Каждый из нас рано или поздно покинет этот мир, я знаю, это естественный порядок вещей. Но сейчас смерть не кажется мне чем-то далёким и абстрактным, как было раньше.              Я ясно видела её, когда держала маму за окоченевшие пальцы, или шла за гробом, продуваемая насквозь ветром, до конца, не осознавая реальности происходящего. Когда всю ночь провела у гроба, думая о том, как нелепо, что молодая женщина лежит сейчас там, и её оплакивают эти дряхлые старушки, в которых было силы достаточно для того, чтобы в такую метель подняться на холм, где мы жили.        Даже сейчас, когда я сижу, склонившись над своими разбросанными по всему столу бумагами, среди которых на маленьком блюдце стоит огарок свечи, я чувствую эту конечность, которая ждёт меня где-то впереди. Каждый вечер я пишу. О людях, которых любила и люблю, о детских воспоминаниях, о своих наивных мечтах. Почему-то мне кажется важным это сделать, но, возможно, я просто стараюсь убежать от реальности, спрятавшись в коридорах своей памяти, где меня никто не найдёт. Я беру случайный лист и принимаюсь читать.             «Мне 11. Всё вокруг кажется мне увлекательным приключением, особенно сейчас, когда мы сидим в поезде и направляемся куда-то далеко, уложив самое необходимое в несколько чемоданов. За окнами сменяют друг друга леса, поля, деревянные избы, изогнутые кресты и церкви. Я прильнула к окну, вглядываясь в этот удивительный мир, поражаясь его масштабам.       Родители не разговаривают друг с другом всю дорогу. Я не понимала причину, но мне кажется, это как-то связано с нашим отъездом, и с тем, что происходило до. В последнее время они часто ругались, и мама плакала в своей спальне, называя что-то «позором». Я не решалась спросить её, так как интуитивно понимала, что что бы ни происходило между ними, меня это не касалось, но в голове, как заноза, застряло это слово, которое словно источало зловоние и всюду преследовало нас. В какой-то момент мы перестали куда-либо выезжать и принимать дома гостей, причин я не спрашивала, но думала о том, было ли это как-то связано с тем самым словом.             Мама поймала на себе мой задумчивый взгляд и улыбнулась.             - Всё будет хорошо, - в очередной раз сказала она, и провела мягкой ладонью по моей щеке, а мне хотелось спросить, откуда она это знала. Отец сидел рядом и прямо смотрел перед собой, казалось, не замечая нас. Его ладонь лежала на подлокотнике и пальцы нервно постукивали по кожаной обивке. Он был необычно бледен, в глазах виднелись красные прожилки, словно он не спал уже долгое время.             - Папа, ты хорошо себя чувствуешь? – не выдержав, робко спросила я. Мама тут же поджала губы и отвернулась к окну.       Он ничего не ответил. В последнее время отец резко переменился, и к маме, и ко мне. Я не понимала причин, и часто приходила в его кабинет, чтобы он, как обычно это делал, усадил меня рядом, взъерошил волосы, и начал читать мне книгу, называя меня «мой Сашка», а я надувала губы и говорила, что я девочка, от чего отец каждый раз заливисто смеялся. В последнее время его кабинет всё чаще был заперт на ключ, а сам отец возвращался домой поздно, когда все в доме уже спали.             Спустя несколько часов мы шли по тенистой аллее к новому дому, прекрасной летней усадьбе, утопавшей в зелени. Слуги несли наши чемоданы, а я то и дело порывалась побежать вперёд и первой оказаться в этом красивом доме, на которого каждый из нас возлагал большие надежды. Он пах свежей краской и деревом, каждая комната была залита солнечным светом, и всё в нём казалось таким уютным, что я, завизжав от восторга, бросилась наверх по лестнице, заглядывая в каждую открытую дверь. Много лет этот дом был летней усадьбой одного писателя, который решил провести свои последние годы за границей, и продал дом моему отцу.       Меня переполняло счастье, когда я ворвалась в комнату, предназначенную для моей спальни, и запрыгнула на мягкую кровать, едва не утонув в перине. Рядом стоял туалетный столик, тонкие занавески колыхались от тёплого ветра, и я улыбнулась, чувствуя, что здесь всё будет по-другому, мама и папа будут счастливы, и это непонятное слово, вызывавшее во мне внутреннюю тревогу, растворится во времени.»                                                                                                                                              ***             «С Алексеем мы познакомились случайно, - я отложила перо и уставилась в окно, чувствуя знакомую саднящую боль в сердце. Погружаться в свои воспоминания, то же самое, что прикладываться к бутылке, думала я. От этого нет никакой пользы, но словно сам чёрт толкает меня на то, чтобы предаваться этим пустым грёзам и рисовать в своей голове сюжеты, которые никогда не сбудутся. Я часами брожу по лабиринтам памяти, как по музею, смотрю на экспонаты, до которых не могу дотронуться, а затем прихожу в себя, и вижу этот серый мир вокруг, в котором больше нет тех, ради кого мне хотелось жить.       За окном медленно падал снег, перенося мои мысли в то пасмурное осеннее утро. Я вздохнула и продолжила писать. Я больше не доверяла своей памяти, потому что каждый раз, когда закрывала глаза, не могла вспомнить, какой у него был оттенок глаз? Они были голубыми или серыми? Каким был его голос? Каждый раз мне приходилось напрягать свою память, и я не была уверена в том, что тот образ, который она мне предлагала, был верным. К своему ужасу, я поняла, что начинала забывать его, и мне отчаянно захотелось сохранить его где-то, хотя бы на страницах моего дневника. Я знаю, что больше не смогу к нему прикоснуться, но даже когда воспоминания станут совсем зыбкими и призрачными, я смогу возвращаться к нему каждый раз, когда почувствую тоску, и он будет ждать меня там, на страницах дневника. Дома было много маминых портретов и несколько фотографий, но всё, что осталось от Алексея было лишь моими зыбкими воспоминаниями.             «Мама беспокоилась о том, что у меня совсем не было друзей. Мне было хорошо одной, и я не помню, что когда-либо испытывала дискомфорт от своего одиночества, но она постоянно брала меня с собой в гости к подругам, у которых были дети моего возраста, в надежде, что мы подружимся, и я больше не буду грустить (хотя, я никогда и не грустила). Я недолго жила в пансионе, пока не начала часто болеть, и меня забрали домой, доверив рукам французской гувернантки. Те немногие подруги, которые у меня появились, со временем отдалились от меня, и я легко отпустила их без какого-либо сожаления. Я не думала о том, что на самом деле была одинока до тех пор, пока не встретила Алексея.             Я увидела его совершенно случайно. Возможно, я бы не обратила на него внимания, если бы он прошёл мимо меня по улице, мой взгляд, возможно, задержался бы на нём чуть дольше положенного, но образ его наверняка не запечатлелся бы в моей памяти. Мы подошли к кузнице, и её хозяин, которого представили маме, как лучшего кузнеца в округе, встретил нас у ворот своей мастерской. Я стояла чуть поодаль, с любопытством разглядывая деревянные избушки, возле которых бегали чумазые дети, и думала о том, что оказалась в другой стране. Так странно было видеть эту, совершенно другую жизнь, которая была совсем рядом с нами, с нашей богатой усадьбой на холме, яблоневой рощей и тенистыми аллеями, слугами, неслышно скользящими по длинным коридорам, и поддерживавшим жизнь в нашем доме. Я встала чуть поодаль, с лёгким испугом глядя на этого бородатого великана-кузнеца, пока не заметила тощего паренька с каштановыми волосами, примерно моего возраста. Он выронил из рук какой-то инструмент, когда увидел меня, и глаза его удивлённо округлились. Он всё это время стоял за своим отцом, и я даже не заметила его.       - Ну, нечего пялиться! – рявкнул на него великан. Мальчишка виновато поднял свой инструмент и скрылся в кузнице, бросив на меня украдкой любопытный взгляд. Мне стало жаль его, он казался слишком болезненным и худым для того, чтобы работать физически. Я сказала об этом маме, когда мы возвращались домой, но она лишь покачала головой.       - Не смотри на то, как он выглядит. Он сильнее нас, пусть и кажется таким хрупким.   Маме нравилось ходить в деревню, и она часто брала меня с собой, видя, как я радуюсь этим прогулкам. Ей нравилось заниматься домом, покупать какие-то мелочи для кухни, свежую зелень и овощи. Благородной даме не пристало заниматься такими вещами, о чём ей непрестанно говорил отец, но моя мама была упряма (это я унаследовала от неё), поэтому каждый раз брала меня с собой, а я счастливо глазела по сторонам и ловила на себе любопытные взгляды деревенских жителей. Я часто встречала Алексея, так звали этого тощего мальчишку, и каждый раз мы обменивались робкими улыбками. Он ненароком выглядывал из дверей кузницы, когда мы проходили мимо, а затем, в тайне от отца, начал встречать нас на дороге, по которой мы спускались в деревню от нашей усадьбы. Показал нам рынок, церковь, дорогу на старое кладбище, заросшую чертополохом, и мама радовалась этому, как ребёнок, я видела, как она буквально начинала оживать, и даже стала немного добрее к отцу.       Затем, когда мы оба достаточно осмелели, мы начали убегать к реке, ловили рыбу, собирали полевые цветы и ягоды. Мама позволяла мне это делать, потому что видела, как счастлива я была, но просила гувернантку всё время быть где-то поблизости. Мы умудрялись сбегать от неё, и каждый раз проводили всё больше времени вместе. Я была ребёнком, и не обращала внимания на разницу, между нами, которая, в глазах взрослых, была катастрофической. Алексей стал недостающим пазлом в мозаике моей жизни, и я впервые поняла, как это здорово, когда есть кто-то, кому можно рассказать обо всём на свете, и он никогда не осудит.»                                                           ***       Прошло несколько лет, и я больше не чувствовала себя маленьким ребёнком, которому целыми днями хочется рвать на болотах камыш и дразнить деревенских гусей, босоногой бегать по полям и набивать полные карманы репья, чтобы затем ненароком цеплять его к юбке моей гувернантки. При каждой возможности я стараюсь улизнуть из дома и скрыться ото всех в тени ветвей ивы, под которыми было так прохладно и спокойно. Весь остальной мир, в котором кричали петухи, звенели церковные колокола и стучал о наковальню молот в старой кузнице, оставался где-то далеко. Я быстро спускалась по склону к реке, воровато оглядываясь, не идёт ли за мной, запыхавшись, моя горничная или кто-то из слуг.       Алексей по обыкновению ждал меня внизу. Он резко вскочил на ноги, когда увидел меня, и я не могла не улыбнуться ему в ответ. Я быстро разгладила юбку, стараясь успокоить дыхание, и мы уселись на старое одеяло, которое Алексей предусмотрительно взял с собой. Иногда он приносил с собой яблоки, а я – шоколад, томик любимых стихов, а иногда французский роман. Мы устраивали пикник на берегу реки, я рассказывала ему о любимых книгах, а иногда он, заметно смущаясь, просил почитать меня вслух на французском.       - Мне нравится, - нервно говорил он, стараясь не смотреть мне в глаза, в то время как краска заливала его лицо, - Мне нравится, как это звучит. Это очень красиво. После этих слов мне хотелось рассмеяться и поцеловать его в щёку, но я лишь благосклонно улыбнулась, скромно опустила глаза, и не торопясь открыла страницу с любимым отрывком. Я видела, как неловко ему было признаваться в своих слабостях, или показывать, что он чего-то не знал, и это чувство превосходства и в некоторой степени покровительства приятно грело в груди. Хотя, какое превосходство я могла иметь над ним, когда он был так высок и красив? От его детских черт не осталось и следа, и я чувствовала, как у меня замирало дыхание каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд.       Я начала читать, стараясь сосредоточиться на той части, где молодая женщина, потерявшая мужа, впервые открыла в себе романтические чувства к другому человеку. Героиня страдала и металась между живым человеком и воспоминаниями, мучая себя и других, а я чувствовала на себе напряжённый взгляд Алексея, который не отрываясь смотрел за мной, и заметила, что всё чаще начинаю сбиваться, а голос начал дрожать. Я кашлянула, чтобы придать ему уверенности и перелистнула страницу.       - У меня кое-что есть для тебя, - он вдруг прервал меня и нервно облизнул губы. Я с едва скрываемым облегчением отложила в сторону книгу и вопросительно уставилась на него. Разгладила на юбке невидимые складки, выпрямила спину и улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. Моя гувернантка сказала бы, что я вела себя слишком жеманно, но я хотела по полной насладиться своим воздействием на Алексея. Его нервными движениями, долгим взглядом, которым он искоса смотрел на меня, неуверенность и желание, перемешанное вместе со страхом от прикосновения ко мне. Тогда я не понимала, какое влияние уже могла оказывать на молодых мужчин, и всё это было чрезвычайно волнительным для меня.       Близость Алексея заставляла сердце учащённо биться, и я чуть ослабила ворот платья, чтобы почувствовать немного прохлады на коже. Мне казалось, несмотря на лёгкий ветер, от меня буквально исходил жар, как от раскалённой печи, и я постаралась незаметно отодвинуться от него, чтобы Алексей этого не почувствовал. Он быстро взглянул на меня и затаил дыхание.       - Я что-то сделал не так? – тихо спросил он.       - Нет-нет, - поспешно сказала я, и схватила его за руку, - Я просто…сяду немного удобнее.       Алексей нервно улыбнулся, откинул со лба чёлку и сунул руку в карман рубахи. Вытащил оттуда скомканный платок и слегка дрожащей рукой протянул его мне. Я смотрела на его тонкие, изящные запястья, и пальцы, которыми мог бы гордиться пианист, и не могла поверить в то, что он работает в кузнице.       - Что это? – с вежливым любопытством спросила я, протянув ладонь. Я знала, что у Алексея не может быть денег на то, чтобы купить мне подарок, поэтому едва сдерживала любопытство, чтобы как можно скорее не развернуть тряпицу. В ней было завёрнуто что-то тяжелое, что приятно холодило ладонь. Я немного подержала её на весу, пытаясь угадать, что там. Наконец, Алексей утвердительно кивнул, не сводя с меня взгляд, в котором было всё, и страх, и робость, и нетерпение. Затаив дыхание он смотрел, как я медленно разворачиваю платок дрожащими пальцами.       У меня на ладони лежала брошь в виде цветка из чёрного металла. Я тихо охнула от изумления и поднесла её к глазам. Она была гораздо красивее всего, что я видела в ювелирный домах и на платьях маминых гостей. Это была искусная работа, изящные изгибы крошечных лепестков, и несколько чёрных цветов в центре, переливающихся на солнечном цвете.       — Это… это так красиво! – прошептала я, пытаясь прикрепить её к лифу платья. - Я хочу, - вдруг начал Алексей, и его голос дрогнул. – Я хочу, чтобы она был там, где её никто не видит, кроме тебя.       - Но почему? – искренне изумилась я, уставившись на него. Деловая жилка, которую я унаследовала от отца, подсказывала, что так делать нельзя, — Это же так красиво! Все будут спрашивать, чья это работа, и я…       - Нет, мне не нужны заказчики. Я сделал это не для них, а для тебя. Я знаю, что…У тебя наверняка много всякого есть, и это не стоит ничего, но, пусть оно… пусть оно станет твоим оберегом. Ты обещаешь, что будешь его хранить? Я сделал цветок, потому что…понимаешь, для меня ты сама, как цветок, такая же нежная и красивая. Но он из металла, его не так просто сломать. Нужно постараться, и даже если приложить достаточно силы, сделать это вряд ли получится.       Я слушала его, затаив дыхание, и чувствовала, как в глазах начинает предательски щипать. Это самое прекрасное, что мне доводилось слышать.       На секунду между нами повисла напряжённая тишина. Я сжимала в руке его брошь, и чувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди, не то от волнения, не то от одолевших меня незнакомых чувств, гораздо сильнее меня самой, и, позабыв все правила приличия, я вдруг резко подалась вперёд и обхватила его крепкую шею руками. Меня всю захватил этот необдуманный порыв, я прижалась к нему, крепко зажмурившись, вдыхая запах чего-то древесного. На какое-то мгновение я испугалась, что он отстранится, но вместо этого я почувствовала тепло его рук, обхвативших меня.