Одержимость

      Свеча медленно догорала. Я дочитала почти все исписанные страницы, составлявшие мою жизнь, откладывая каждый прочитанный в сторону. Я ещё не решила, что хотела с ними сделать: сжечь, выбросить, спрятать среди своих старых книг или забрать с собой, куда бы я рано или поздно не отправилась. Кружевная шаль медленно сползла по плечу, обнажая кожу, и я обхватила руками колени, покачиваясь на стуле.       Остался последний лист. Он лежал в стороне, куда почти не достигал тусклый свет моей свечи, но я всё равно различала косой почерк с сильным наклоном. Внутри всё болезненно сжалось. Я смотрела на этот исписанный лист, кусая губу до тех пор, пока не почувствовала во рту металлический привкус крови. Я больше не хотела убегать от воспоминаний, прятаться, и делать вид, что этого не было.       Я вздохнула, смирившись с неизбежным, дрожащей рукой взяла лист и принялась читать. ***       Была зима. Почему-то всё самое страшное случается зимой. Я однажды спросила Соню, свою гувернантку, почему это происходит именно зимой? Она погладила меня по голове и сказала, что время года тут ни при чём. Каждый день кто-то умирает, кого-то убивают, а кто-то узнаёт о страшной болезни, и от времени года это не зависит.        В то утро всё пошло не по плану. Я сильно кашляла последние несколько дней, и мама не позволяла мне выйти из дома, даже в сад. Ей самой было нездоровиться, но она не спускала с меня глаз, и я была очень раздражена, что не могла сбежать к Лёше. Даже отец, живший отдельной от нас, какой-то своей внутренней жизнью, с удивительным для меня рвением начал следить за моим здоровьем. Он вдруг вспомнил о том, что у него была дочь, и по-настоящему испугался моей пустячной простуды. Отец бесконечно спрашивал, как я себя чувствую, нужен ли мне доктор, не ухудшился ли мой кашель. Я раздражалась на него от этих вопросов, одновременно пугаясь того, что и я могла заболеть чахоткой.       Через молоденькую кухарку я передавала Лёше записки, и не находила себе места последние несколько дней. Я не могла читать, не могла шить, не могла сфокусироваться ни на одном занятии. Мне хотелось только одного – увидеть его как можно скорее, и все препятствия, казалось, ещё сильнее разогревали во мне это желание.       За завтраком мама раздражённо заставила отца убрать со стола письма, потому что это было временем для семьи, а дела могли подождать. Я, как обычно, сделала вид, что ничего не заметила, но от меня не укрылся этот взгляд, которым мама проследила за стопкой бумаг, которые отец собрал и отложил в сторону. Думала ли она о том, кто мог ему написать? Проверяла ли она хоть раз, кто был его адресантом? Я ни разу не слышала, чтобы отец о чём-то с ней спорил. После нашего переезда из города он вдруг стал слишком податливым, молчаливым, и соглашался на все колкие реплики, которыми осыпала его мама, будто таким образом пытался загладить вину. Ещё пару секунд она молча смотрела на него, как вдруг сзади раздался громкий всхлип.       Мама всегда остро чувствовала эмоции других людей, и сама начинала переживать, если видела, что кому-то плохо. А мы с папой были другими. Я редко показывала свои чувства, наверное, поэтому считала проявлением эмоций других людей слабостью. Но мама всегда была участлива ко всем домочадцам, и не важно, были ли это члены семьи или прислуга.       - Что-то случилось? – она отложила приборы и развернулась к служанке. Та спрятала лицо в ладонях, её тело сотрясалось от рыданий.               Я почувствовала дискомфорт и поёрзала на стуле, рассеянно пытаясь вспомнить её имя. Мама подошла к женщине и усадила её за стул, затем кивнула другой служанке, и та поднесла ей стакан воды.       - Вы…вы… - она (Евдокия? Ярослава? Как же её звали?) сильно заикалась, и мама поднесла к её губам стакан. Та сделала глоток и немного успокоилась, но слёзы не перестали стекать по щекам, - не слышали вестей из деревни? Господи, что у нас произошло!       - Что произошло? – вдруг резко спросила я. В горле пересохло, и на какое-то мгновение я даже забыла, как дышать. Я жадно впитывала все новости, которые касались деревни или её жителей, каждый раз надеясь, что услышу что-то об Алексее или его отце. Пусть я и видела его часто, но услышать о нём от кого-то другого было очень волнительно и приятно.       - Кузнеца молодого медведь задрал! – столовая снова утонула в рыданиях, мама принялась гладить служанку по спине, одновременно убеждая её сделать ещё глоток воды.       - Какого кузнеца?! – чуть не закричала я, вскочив на ноги. Глаза отца удивлённо расширились, он протянул ко мне руку, чтобы я села на место. Я оттолкнула его руку. – Как его зовут?       - Лёшка, Лёшка-кузнец, - раздалось из-за приглушённых всхлипов. Мама рассеянно посмотрела на меня, очевидно, не понимая, о ком идёт речь. Она ведь ни разу не спрашивала, как звали сына кузнеца, который часто выполнял её заказы. Отец громко вздохнул, то ли жалея кузнеца, то ли жалея об испорченном завтраке, и отложил в сторону газету.       - Сделайте глоток…Вас ведь всю трясёт…       Я непонимающе смотрела на рыдающую женщину, вокруг которой суетилась мама, обмахивая её газетой, и убеждая выпить воды. Зачем она носится с ней и заставляет пить эту чёртову воду? Я услышала то, что она только что сказала, но не могла понять смысл её слов. Я видела моего Алексея пару дней назад, он смеялся, держал меня в своих руках, где было так спокойно и безопасно, а сейчас эта женщина говорит о том, что он мог быть мёртв? Как смеет она говорить об этом?       Я почувствовала, как во мне медленно поднимается гнев, и я, не сдерживая себя, в несколько шагов пересекла столовую и залепила звонкую пощёчину этой мерзкой женщине.        Рыдания резко стихли, и глаза её в изумлении округлились. Она приложила к щеке дрожащую ладонь и в изумлении уставилась на мою маму, словно требуя от него какого-то объяснения, а та в полом ужасе смотрела на меня. Повисла гнетущая тишина, в которой было слышно, как за окном завывал ветер, и тикали на стене часы. Я чувствовала на себе взгляд отца, слуг, которые вышли с кухни посмотреть, в чём дело. Я не могла осознать, что я только что сделала, потому что меня полностью захватила злость на эту глупую бабу, которая так мерзко и громко рыдала, и ничего не могла внятно рассказать. Ладонь, которой я только что ударила служанку, буквально горела огнём. Я никогда в жизни, ни к кому не применяла физическую силу, но в этот момент мной словно управлял кто-то другой. Какая-то злая, жестокая сила захватила меня, и я не могла унять бушевавшую внутри меня злость.       - Прекрати здесь рыдать! – с отвращением резко сказала я, едва сдерживая крик, - Говори внятно, что произошло?       Мама ободряюще положила ей на плечо руку, не отрывая от меня не то испуганного, не то растерянного взгляда. А та женщина, тем временем, начала рассказывать о случившемся довольно путано, но, увидев, что полностью завладела вниманием слушателей, чуть воспряла духом, голос её обрёл уверенность, и рассказ начал обрастать всё большим количеством деталей.       Деревенские мальчишки отправились за хворостом в лес и набрели на медведя-шатуна. Это случилось совсем недалеко от деревни, и на их крики прибежал Лёшка. Их кузница как раз была на опушке, поэтому он был первым, кто услышал крики. Парень, дурная голова, едва успел схватить отцово ружьё, и бросился в лес. Такой он у нас бедовый парень. Никогда не попросит о помощи, всегда сам в омут с головой бросается. Разъярённый зверь бросился на него, и Лёшка только успел крикнуть мальчишкам, чтобы те быстрее бежали за подмогой. А когда мужики прибежали на указанное место, вооружившись, кто чем, то увидели разодранный тулуп на снегу, кровь, грязь, и всё было утоптано медвежьими следами, кажется, даже не одного медведя. А тело парня так и не нашли, стало быть, утащил его зверь в самую чащу, куда даже с ружьём полезать боязно. Долго искали, прочёсывали всё вдоль и поперёк, но никакого следа кузнеца не было. Как и медведей, его задравших.       - Почему никто не сказал нам сразу! – воскликнула мама и оглянулась на мужа. Тот пробормотал что-то невнятное. – У нас есть охотничьи ружья и собаки, может, мы сможем найти…       Служанка только покачала головой и утерла слёзы.       - Там и искать-то нечего, медведь – зверь свирепый, особенно сейчас, зимой… они ничего не оставили от парня. А нынче такая метель была, ни следов, ничего нет…Мужики прочесали весь лес, но ничего, кроме разодранного полушубка не нашли. Дальше идти боятся. А у него ведь отец уже старик совсем, как он с этим жить будет… ***       Я пришла в себя уже ночью. Мама сидела у моей кровати и читала книгу при свете керосиновой лампы, а увидев, что я открыла глаза, она принялась целовать мой лоб и плакать. Сказала мне, что я слишком впечатлилась новостями и лишилась чувств, перепугав всех. Отец тут же послал за врачом, и слуги помогли родителям перенести меня в спальню. Врач сказал, у меня была лихорадка, всё тело горело, и я долго не могла прийти в себя. Это всё последствия простуды, которую я тяжело переношу, уверил он родителей.       - Мама… - прошептала я, пересохшими губами, прервав её рассказ. Внутри меня словно горел огонь, мне хотелось раскрыть окно и впустить в комнату ледяной ветер, но меня волновало совсем другое, - Он мёртв? Это правда…?       Мама поджала губы, и я увидела, как на её глазах навернулись слёзы. Она дотронулась ладонью до моей щеки, и я поняла, что самое страшное, чего я не могла представить даже в самых кошмарных снах было правдой.       - Нет…Нет, мамочка, нет! Это не может быть правдой!       Я не знала, что мои лёгкие обладали такой силой. Этот жуткий крик не мог принадлежать мне, но это был мой голос, который я слышала будто со стороны. Я металась в постели, рвала на себе волосы и рыдала. Мы ведь виделись не так давно, я всё ещё в мельчайших деталях помнила нашу встречу. Нет, это просто невозможно! Мама закричала, и в спальню ворвался отец. Оба кое-как удержали меня, и когда силы покинули тело, я перестала вырываться.       - Так бывает…Так бывает, милая, это жизнь…       Когда слёз уже не осталось, я забылась в тревожном сне, изредка просыпаясь от слёз или крика, и мама неизменно сидела рядом со мной, гладила по голове, и говорила какие-то ласковые, успокаивающие слова, смысл которых я не понимала.       Так прошло несколько дней. А когда я окончательно пришла в себя, и улучила момент, когда мамы не было рядом, на ватных ногах, держась обеими руками за перила, спустилась на кухню. Леся, молодая кухарка, всегда относившая ему мои письма, бросилась ко мне и крепко обхватила руками, чтобы я не рухнула на пол. Чуть позже, от неё я узнала, что пустой гроб, принадлежавший Лёше, уже был в земле, на кладбище за деревней. Она сорвала фиалок из домашней оранжереи, и воткнула их в заснеженный холмик.       - Я сказала ему, что это цветы от вас, - чуть смущённо произнесла она, глядя на меня блестящими от слёз глазами.       С тех пор Алексей начал приходить ко мне во сне. Он не говорил со мной, только молча смотрел, взглядом, который я не могла понять. Полным грусти, желания, и будто затаённой злобы на свою судьбу. Когда я впервые увидела его, я проснулась от собственных слёз, и не смогла уснуть. Затем я с нетерпением ждала ночи, в надежде, что снова увижу его. Я снова говорила с ним, видела его лицо, ямочки на щеках и голубые глаза. И каждый раз я просыпалась в слезах, чувствуя, что задыхаюсь.