Одержимость

      Я нерешительно стояла в пороге гостиной, не понимая, что мне делать. Мне казалось, что я уже полгода жила будто в гостях, где мне ничего не принадлежало и всё было чужим. Обычно наполненные людьми комнаты с распахнутыми настежь окнами, выходившими в сад, сейчас казались неуютными и пустыми. К тому же, из-за разыгравшейся непогоды в гостиной царил полумрак. По окнам струйками стекал дождь, и где-то в отдалении были слышны раскаты грома.       Отец сидел боком ко мне, в кресле у камина, в котором ещё тлели угли, на кофейном столике рядом стояла рюмка с коньяком. На его коленях лежала какая-то бумага, в которую он с напряжением вглядывался.       - Папа? – я нерешительно кашлянула, давая ему знать о своём присутствии. За эти полгода мы, и так далёкие друг от друга, стали настоящими незнакомцами, которые иногда завтракали вместе и встречались за ужином, пытаясь завязать неловкие разговоры. Я иногда украдкой наблюдала за ним, пока он медленно пил горячий чай, или увлечённо читал газетные статьи, и то и дело порывалась спросить, чем заслужила его равнодушие?       Особенно сейчас, когда не стало мамы, мне отчаянно хотелось его участия и тепла, хотелось просто поговорить с ним о чём-то глупом, но, главное, почувствовать, что он был со мной рядом, и не только в физическом смысле. И каждый раз я прикусывала язык, страшась услышать ответ. Большую часть времени отца не было дома, и кто-то из слуг ненароком обронил, что он уезжал в город по личным делам. Это прозвучало так недвусмысленно, что я разозлилась, и пресекла дальнейшие попытки развить эту тему. Та женщина, Федора, от которой я узнала о смерти Алексея, продолжала работать у нас, оставаясь вездесущей летучей мышью, от которой не могла ускользнуть ни одна деталь жизни её хозяев. Каждый раз, когда я смотрела на неё, вспоминала то проклятое январское утро. Я умоляла отца рассчитать её, но не могла назвать причину, поэтому он каждый раз отказывал мне, называя это глупостями.       - Ты что-то хотела? – он поспешно свернул бумагу и сунул её в карман брюк. Затем развернулся ко мне и вопросительно на меня посмотрел. За окном вспыхнула молния, на долю секунды осветив лицо папы, и я с каким-то неприятным для себя чувством вдруг отметила, будто он стал выглядеть намного лучше. Даже его глубокие морщины на лбу слегка разгладились, а лицо не казалось таким осунувшимся, каким было во время болезни мамы. Я не оправилась ни душевно, ни физически, и давно перестала смотреться на себя в зеркало, но отдохнувшее, и посвежевшее лицо папы в каком-то неприятном смысле поразило меня. Возможно, время и правда лечит.       Я не хотела сейчас думать об этом, потому подошла к нему и села на соседнее кресло. Уже долго я боролась с навязчивой мыслью, прочно засевшей мне в голову, и поняла, что, если не поговорю об этом с папой сейчас, то сойду с ума. Кажется, он понял, что я настроена на серьёзный разговор, и беспокойно поёрзал в кресле.        - Ты хотела со мной поговорить? – чуть настойчивее повторил он, заглядывая мне в лицо. Я вдруг почувствовала жар на щеках, и чуть ослабила ворот платья. Затем разгладила на юбке складки и медленно кивнула.       - На самом деле, - дрожащим голосом начала я, - Я получила письмо от одной…от одной моей подруги, с которой мы долгое время ведём переписку.       - И что же было в этом письме, от чего ты так разволновалась?       - Я… - мысли в голове путались, и я боялась посмотреть отцу в глаза. Сколько раз я пыталась отрепетировать в голове этот разговор, всё было без толку, - Она окончила университет в Париже, и сейчас работает в одной газете, и я…Я подумала, быть может, я могу навестить её? Пожить, какое-то время, за границей...Я знаю языки, я…Я могла бы работать гувернанткой, или заниматься переводами, чтобы содержать себя…       - Суфражистка?! – с ужасом выдохнул отец, буквально впившись в меня округлившимися глазами.       - Что?       - Она суфражистка?       - Папа, я не…       - Эти ужасные женщины, которые ведут себя, как самые неотёсанные деревенские мужики? Те, которые выходят на улицы, кричат о своих правах, и выглядят при этом, как…как… - он запнулся, подыскивая подходящее слово, - И ты дружишь с одной из них? Ты хочешь жить с ней рядом? Может, ты тоже хочешь стать такой же?       — Это какой же?! – вдруг перешла на крик я и вскочила с кресла. Во мне медленно закипал гнев, и я понимала, что ещё немного, и я наговорю ему тех вещей, о которых долго буду сожалеть. Видит Бог, я долго удерживалась от этого разговора, но его реакция стала последней каплей, и я больше не могла сдерживаться, – Какой, папа? Скажи, чего ты боишься? Того, что я уже не маленький ребёнок, которого можно звать Сашкой и брать с собой на охоту? Ты боишься того, что я выросла и у меня появились мои собственные желания? Когда в последний раз ты спрашивал, чего я хочу? С кем дружу? Почему я живу взаперти и не могу выйти куда-то дальше нашего сада? Хоть раз ты спросил, что со мной происходит?       Я резко замолчала, переводя дыхание. Я ненавидела даже мысль о том, чтобы показать ему свою слабость, но предательские слёзы уже щипали глаза, и я понимала, что ещё немного и я расплачусь. Но злость, самая настоящая дикая злоба в моей груди буквально жгла меня изнутри, и я ничего кроме неё я не чувствовала.       Отец тоже встал на ноги. Он не казался злым, взбешённым или удивлённым, нет, но он смотрел меня с каким-то странным выражением на лице, не то сочувствием, не то брезгливостью, как будто перед ним корчилось в муках больное животное.       - Александра, - тихо, но твёрдо сказал он, глядя прямо мне в глаза, - Я должен исполнить долг перед твоей…перед Русланой. Единственное, чего она хотела, так это того, чтобы ты была счастлива, и находилась в надёжных руках. Мне противна даже мысль о том, что ты можешь общаться с подобными людьми, и тем более, стать одной из них. К тому же, тебе уже девятнадцать, и ты взрослая женщина. Ты сама понимаешь, что это значит, ведь так? Я не думаю, что должен объяснять тебе такие вещи. Ты должна думать о будущем, о том, какую жизнь ты должна прожить, чтобы мама гордилась тобой, а не о мимолётных развлечениях и радостях, которые, как вспышка, проносятся, и ты остаёшься ни с чем.       Я открыла было рот, чтобы возразить, сказать ему, как это низко и подло впутывать сюда маму, которая никогда не навязывала мне замужество, скорее, наоборот, говорила, что передо мной был весь мир, и как современная женщина я сама могла выбрать свой путь. Но отец лишь покачал головой и сделал жест ладонью, чтобы я замолчала.       - Саша, - вдруг сказал он спокойно и тихо, к моей полной неожиданности. Я внутренне была готова к нападению, но его голос звучал слишком миролюбиво, – Это не только твоё будущее, но и моё тоже…Наша жизнь зависит от этого, понимаешь?       - Что ты имеешь в виду? – я подозрительно смотрела на него, не в силах шелохнуться. Сзади дождь продолжал стучать в окна, и мне приходилось повышать голос, чтобы заглушить этот шум.       - Твой брак…Это не только твоя жизнь, но это ещё и то, что сохранит наш дом, понимаешь? Это то, что спасет меня. Я уже долгое время не могу… Фабрика перестала приносить нам прежний доход, и, ты взрослая, ты ведь всё видишь, во что превращается моя…наша жизнь? Боже, Саша, я не хотел, я не хотел впутывать тебя в эти проблемы, но ты должна помочь мне! Ты сама затеяла этот разговор, и теперь я должен просить тебя о помощи! Мы должна сохранить дом, должны сохранить память о маме! Кредиторы, они как дикие звери, почуявшие запах крови…Они пустят меня по миру, если я не найду денег, но где, скажи, где мне их взять?       Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Эти странные ужины, на которые постоянно кто-то приходил, эти неловкие попытки познакомить меня с кем-то, теперь сложились в единую мозаику. На самом деле, я давно это подозревала, но у меня не хватило духу признаться себе в этом.       - Папа, ведь ещё даже год не прошёл с тех пор, как…       - У меня больше нет времени ждать, Сашенька, ты не понимаешь. Я уверен, мама поддержит нас даже с неба, я уверен, она даже оттуда благословит тебя, - он порывисто взял меня за руки, чего не делал с того момента, наверное, как мне исполнилось десять лет. Я опустила заплаканные глаза вниз, и посмотрела на его руки, такие же сильные, уверенно державшие меня, как и много лет назад. Он держал меня также, как и когда-то в детстве, словно ничего не изменилось. Но изменилась наша жизнь. Изменились мы. По крайней мере, мой отец, и я чувствовала это наверняка.       Я не могла этого выдержать и мягко убрала свои руки, которые тут же безвольно повисли вдоль туловища. От былой злости не оставалось и следа, она таяла буквально на глазах. Внутри меня было пусто и тоскливо. Я посмотрела мимо отца в окно, где по-прежнему лил дождь. В чём-то он был прав. Я была слишком хорошей дочерью, и ему не нужно было играть на моих чувствах, пытаясь затронуть самые уязвимые места. Я бы всё равно сделала что угодно, лишь бы он был мной доволен. Лишь бы не разочаровать маму. Даже сейчас, когда я увидела своего отца в совершенно ином свете, я по-прежнему, в глубине души любила его. По крайней мере, тот образ любящего папы, за которым я всё время ходила, как хвостик, когда была совсем ребёнком. Этот образ прочно засел в моей голове. Я знала, что его дела шли плохо, я догадывалась, что он запутался в долгах, и те люди, которые часами сидели в его кабинете, были отнюдь не друзьями.       - О чём ты думаешь, милая? – мягко спросил отец, заглядывая мне в глаза. Почувствовав перемену моего настроения, он изменился в лице. От былого раздражения не осталось и следа, а в голосе звучало искреннее беспокойство, если мне это только не казалось. Он напряжённо вглядывался в моё лицо, в надежде прочитать там что-то, но я не хотела отвечать ему, не хотела смотреть на его, находиться с ним в одной комнате.       - Думаю, я могу согласиться, если это поможет тебе и спасёт наш дом, - еле слышно пробормотала я, не отрывая взгляд от окна.       Отец порывисто обнял меня, но в этих объятиях я больше не чувствовала себя защищённой, как это бывало, когда меня обнимал Лёша. Я стояла, как вкопанная, и смотрела в потолок, в надежде на то, что слёзы не польются из глаз. Наконец, отец отпустил меня, быстро поцеловал в лоб, и вышел из гостиной. Он немного замешкался в пороге, бросив на меня странный взгляд, значение которого я не могла понять. Отец будто хотел сказать мне что-то, но в последний момент передумал.       Я вышла следом за ним, буквально взлетев по лестнице на второй этаж, где была мамина спальня. Скрип половиц эхом разносился по пустым холодным коридорам, словно дом уже был нежилым. У дальней стены громко тикали часы. Я немного помедлила перед дверью в мамину спальню, начала было поднимать руку, чтобы постучать, как я обычно делала. Затем одернула себя и просто толкнула дверь. В нос ударил запах пыли. Свет почти не проникал в комнату из-за плотных штор, но я знала, где что находится, поэтому сразу подошла к платяному шкафу. Дверца скрипнула, и я провела рукой по шуршащим вечерним платьям, в которых мама устраивала приёмы. От них сладковато пахло её любимыми духами. Я не знала, зачем это делала, но мне снова хотелось ощутить её присутствие. Её запах. Я сняла своё любимое тёмно-синее платье, и прижала к себе, вдыхая аромат. Мне так отчаянно хотелось ощутить на себе прикосновение мягких рук матери, что я испытала почти физическую боль.       - Зачем он делает это, мама, - пробормотала я, уткнувшись в мягкую ткань платья. Почему, почему жизнь так несправедлива? Почему забрала её, такую добрую, любящую, заботливую, внимательную к каждому слуге в этом доме? Почему она умирала так долго, тяжело и мучительно, вынужденная бороться за каждый вдох? За какие грехи она расплачивалась этими страданиями?       Я скрючилась в её кровати, глотая слёзы и прижимая к груди платье. Даже подушка всё ещё хранила её запах, хотя после похорон здесь всё неоднократно перемыли и перестирали.       Я почувствовала себя настолько одинокой, как никогда раньше. Это чувство было физически ощутимым, доставлявшим мне невыносимую боль. Когда я узнала о том, что мама серьёзно больна, я думала, что худшее, что может случиться – это её смерть. Но, оказалось, самое страшное наступает после. Осознание того, что жизнь теперь будет другой, без любимого человека, которого безжалостно отняла болезнь, изменив его до неузнаваемости. И опустевший дом, где эхо разносится по пустым тёмным коридорам. Непонимание, как дальше жить с тем, что ничем не смог помочь, облегчить страдания. Почему жизнь так жестока? Почему она отняла у меня всех, кого я так любила?                                                            ***       - Александра Николаевна!       Я кое-как разлепила опухшие и покрасневшие глаза. Из темноты на меня смотрело озабоченное лицо горничной Сони. Она всплеснула руками и слегка потормошила меня за плечо, думая, что я ещё сплю. Наверное, я уснула, потому что за это время моя голова успела превратиться в чугунный котёл, в котором медленно разливалась тупая боль. Я грубо отмахнулась от её руки и медленно села, растирая пальцами виски.       - Который час?       - Почти девять. Ужин давно остыл.       - Я пришла сюда, чтобы…чтобы…, - я откашлялась. Действительно, зачем я сюда пришла? И почему оправдываюсь перед своей горничной?       - Вы ничего не должны мне объяснять, - сказала Соня и помогла мне встать на ноги. В её голосе было столько неподдельного добра и понимания, что я мгновенно испытала укол совести за свою грубость. Она распахнула передо мной двери, и я вышла в тёмный коридор, в котором уже успели погасить свечи.       - Где Николай Алексеевич? – вдруг спросила я, вспомнив недавний разговор с отцом. Соня немного замешкалась и искоса взглянула на меня.       - Они велели не жать к ужину. Приказали приготовить лошадей и уехали. Куда-не сказали.       - В такую погоду?       Соня пробормотала что-то неразборчивое, и я прикусила губу. В самом деле, к чему мне знать, куда он уезжает из дома в такой час, словно его гонят отсюда черти. Он получил от меня то, что хотел, поэтому мог продолжить жить своей жизнью, как ни в чём не бывало. Горничная усадила меня на кровать и накинула на плечи тёплый платок. В камине приятно потрескивал огонь и было тепло. Дождь за окном стих, и теперь сквозь тучи робко проглядывали солнечные лучи, но я надеялась, это ненадолго. Я сидела на самом краю постели и пустым взглядом смотрела на то, как языки пламени лижут поленья. Соня суетилась рядом, взбила подушки, закрыла окна, откуда из сана тянуло свежим воздухом после дождя.       - Подать вам ужин сюда?       - Нет, я не голодна. Спасибо.       Соня продолжила суетиться по комнате, как вдруг мой взгляд упал на стопку французских словарей, сложенных в углу стола. В голове вспыхнули строки письма, которое я бережно хранила в одном из них. Париж. Новая жизнь.       - Убери это отсюда, - сказала я хриплым голосом и закашлялась.       Соня рассеянно проследила за моим взглядом и неуверенно посмотрела на меня.       - Вы о книгах?       - Да. Убери их отсюда. Выкини, сожги, можешь сделать всё, что угодно. Мне всё равно.       Она продолжила стоять, как истукан, с сомнением глядя на меня. Наверняка и Соня сейчас задавалась вопросом о том, не сошла ли я с ума, невесело подумала я.       - Ты оглохла?!       Она поджала губы и взяла в руки толстые фолианты в кожаных переплётах. В груди снова болезненно сжалось, и я отвернулась.       - Я скоро вернусь, - тихо сказала она, и я услышала, как скрипнула дверь.       Я легла на кровать и закрыла глаза, почувствовав пульсирующую боль в висках. Мне бы очень хотелось, чтобы я просто могла повернуть рубильник, и этот бесконечный поток мыслей, как рой пчёл, куда-то исчез, и я просто могла заснуть. Мне не хотелось ничего сильнее, чем забыться долгим сном. Я долго ворочалась, кусала подушку, даже попыталась помолиться, но навязчивые мысли отказывались покидать меня. А когда я, наконец, задремала, то услышала стук в окно.       Я не хотела открывать глаза, только лишь лениво подумала о том, что окончательно сошла с ума, потому что моя спальня находилась на втором этаже. Но мне не могло этого показаться, звук был слишком настойчивым. Я села в кровати, пытаясь найти в себе хоть немного искреннего изумления, но затем поняла, что даже окажись за окном сам чёрт, я не слишком этому удивлюсь.       На негнущихся ногах я приблизилась к окну и отодвинула в сторону штору. В грозовом небе, прямо на уровне моих глаз, вырисовывался силуэт огромного чёрного ворона. Он завис в воздухе, изредка взмахивая крыльями и его непроницаемые глаза смотрели прямо на меня. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, и я резко отпрянула от окна.       - Соня? – нервно крикнула я, не отрывая взгляд от птицы.       Она снова взмахнула крыльями и неожиданно, к моему полному ужасу, в каком-то исступлении начала биться о стекло. Её клюв раскрывался, будто она кричала от боли, но звуки до меня не долетали. По стеклу пошла трещина, и я ещё раз крикнула свою горничную. Она вечно бездельничала где-то поблизости, но каждый раз, когда Соня была нужна мне по-настоящему, её никогда не было рядом. Я бросилась к окну, чтобы открыть засов и… Я не до конца понимала, что собиралась сделать, но больше не могла смотреть на то, как эта безумная птица убивает себя на моих глазах.       Засов не поддавался, и я несколько раз ударила по нему тыльной стороной ладони.       Птица продолжала биться о стекло, и я выругалась.       - Что вы делаете?!       Соня подбежала ко мне, и я почувствовала, как её крепкие руки обхватывают меня за талию и тянут назад.       - Пусти меня! – закричала я и попыталась вырваться. Но сильные, натруженные работой руки крепки держали меня. – Я должна открыть чёртово окно, я должна…       Мы вдруг обе упали на пол. Я ударилась затылком, и на несколько секунд всё в глазах потемнело, но я тут же заставила себя подняться на ноги и бросилась к окну, где ничего, кроме треснутого стекла и бескрайнего грозового неба не смогла разглядеть. Я почти прижалась к стеклу, напряжённо вглядываясь в ночь, но ничего, кроме колышущихся от ветра деревьев и далёких огоньков деревни там не было.       - Я даже спрашивать не буду, - с обидой сказала откуда-то из-за спины Соня, - что это только что было. P.S. Если вы тот самый человек, который дочитал мой опус до этих строк, и вам всё ещё интересно, что будет дальше, нажмите на "жду продолжения", так я буду знать, что кому-то это всё ещё нужно :)