String Theory

+ Дорогая Джулия, Прошло несколько недель с тех пор, как я последний раз писала тебе. В моё оправдание скажу, что переезд — это чертовски большой стресс. Но я здесь. Калифорния, мягкая погода, солнце, и тот самый белый дом на холме, о котором мы всегда мечтали. И да, я первым делом поставила книжные полки. Остальное уже почти готово. Гостиная, спальня, кабинет для моей учебы, настоящая библиотека (!!!). Но есть еще три пустые спальни. Одну, наверное, сделаю тренажерным залом? Или гостевой, если бы я знала, кого пригласить. Все наши друзья уже уехали в неизвестном направлении. Видимо. Посмотрим. У меня есть еще неделя, прежде чем вернусь к работе. Вчера я познакомилась с соседями. То есть, ты всегда была права, а я ошибалась — у меня нет гей-радара. Совсем. Ты всегда говорила, что мы бы никуда не продвинулись, если бы ты не представилась как «супер-лесбиянка» сразу, а я никогда не верила тебе. Но вот. Доказательства на твоей стороне. Нет у меня гей-радара. Мои соседи — милые. Немного шумные, у них трое детей, но дружелюбные. Они принесли мне капкейки на приветствие. Там Питер и его племянник с племянницами, которые живут вместе: Лора, Дерек и Кора. А еще есть Стайлз, который выглядит лет на десять младше Питера, и Эллисон, примерно моего возраста, с самыми красивыми волосами. Они напоминают мне тебя. И я просто предположила, потому что это пригород, а у Стайлза татуировки и пирсинг, а Питер — юрист, что Питер должен встречаться с Эллисон, а Стайлз, не знаю, помогать с детьми? Быть другом, который живет с ними? Оказалось, что я была на 100% не права. У них был барбекю на днях, с кучей красивых, громких людей и детьми. Они буквально вытащили меня, несмотря на моё сопротивление, под предлогом, чтобы я не могла подать жалобу на шум, если буду среди них. Ты бы посмеялась, Джулс. В общем, я была не права. Это Питер и Стайлз, а Эллисон — друг по дому/няня/мучительница. Не то чтобы они так думали. Она представилась как местная бомжиха, и они оба сразу же её отшили. Всё равно. У меня нет гей-радара. Ты была права, а я ошибалась. Так стыдно, хотя они не заметили, что я ошиблась. Или если заметили, то, наверное, привыкли? Не знаю. Они такие интенсивные. Стайлз владеет магазином рукоделия, и он очень увлечен этим. Он сказал мне, что если мне понадобятся материалы для занятий, я получу соседскую преподавательскую скидку, что бы это ни было. Я пыталась объяснить, что школьный английский не особо связан с рукоделием, но он просто настаивал, что блестки и скрапбукинг делают все лучше, особенно мертвых белых чуваков. (Он большой фанат литературы, кстати. У него на руке татуировка с цитатой из Франкенштейна.) Помимо него, была Лидия, которая пришла похитить меня. Она преподает математику в колледже и также работает в каком-то исследовательском центре. Очень умная. Эми, которая также участвовала в моем похищении, работает с Питером. Она только помощница юриста, как она сказала, это очень огорчает её маму. Она из Пакистана, первое поколение иммигрантов, и она хотела, чтобы ее единственный ребенок стал крутым американским адвокатом, или хотя бы врачом. Но Эми провела свои студенческие годы в пьянках и исследовании своей сексуальности, так что она немного не дотянула. Она также любит долгие прогулки, мартини и пляжи. Теперь, оглядываясь, думаю, она, наверное, флиртовала со мной? Айзек, о, Айзек интересный. Он работает несколько часов в неделю в школе, где я буду работать. Он говорит, что он как карьерный консультант, социальный работник, школьный психолог и анти-наркотическая программа в одном лице. Он работает в социальной службе. В основном с детьми из неблагополучных семей, с низким доходом и повышенными рисками. Он предложил мне провести экскурсию по кампусу на этой неделе, если я захочу. Неофициальная экскурсия. Он, похоже, знает все любимые места наркоманов. Кто еще? Эрика — тату-мастер, Хелен — риелтор, и Пейдж, её дочь, Скотт — ветеринар, Кира, его жена (что-то связанное с компьютерами?), беременна. Парень Эрики — Бойд, и их дочь не были там, но они показали мне фотографии. Скотт готовит отличные стейки, было слишком много разных гарниров, чтобы попробовать все, плюс вино, пиво, газировка и вода, и самое смешное, что это все было спонтанно. Насколько я поняла, они все пообедали вместе в городе (жаль тот ресторан, в который они пошли), а потом разошлись. Полчаса спустя большинство решило, что хочет жарить мясо, потому что день был хороший, и вторглись в дом Стайлза и Питера с едой, напитками и барбекю. Скотт даже привез свой гриль, потому что утверждает, что гриль Питера — это не то. Дети не могли не слышать, как они разговаривают о всякой ерунде. Так что все просто собрались на заднем дворе, каждый принес что-то, Стайлз кричал на всех насчет паразитов и вторжений, и никто не моргнул глазом. Джулия, я думаю, мои соседи сумасшедшие. Ты бы их обожала. Они громкие, яркие, счастливые и сплоченные, и можно было бы написать пятнадцатистраничную работу о социальных динамиках среди них, а ты бы присоединилась и осталась до трех утра, рассказывая истории и обмениваясь рецептами сальсы. Я продержалась целый час. Я пообещала им только полчаса, так что я на 100% лучше, чем думала, но через какое-то время это стало слишком. Ты знаешь, как я отношусь к незнакомым людям. И толпе. И странным толпам. Стайлз сжалился и вытащил меня через переднюю дверь обратно во двор. Он сказал, что я могу приходить в любое время, чтобы поговорить или не поговорить. Он также спросил, есть ли у меня достаточно теплых одеял в доме, что было странно, потому что сейчас раннее лето в Калифорнии, но в целом всё, что происходило тем вечером, было странным. В любом случае. Я пошла с ними. Я поговорила с ними. Я не сидела внутри и не смотрела. Я… думаю, ты будешь гордиться мной. Надеюсь, что будешь. Я все еще скучаю по тебе. Всегда, Твоя Джен + Эллисон нуждается в перерыве. Настоящем, подальше от этого стола, этого стула и этого ноутбука. Она переводит сборник любовных стихов с французского на английский последние два дня, а стихи — это сложно, она всегда застревает на самых мелких вещах, потому что они должны быть идеальными, передавать столько смысла в таком маленьком количестве слов, не разрушая изображения, которые создал автор, или ритм, интонацию. Все это. Между делом, когда ямбический пентаметр начинал звучать у нее в ушах, она переписывалась с несколькими друзьями, которых она завела в Греции, и не заметила, как это ее сбило, пока не написала Лидии пять минут назад. Ответ, который она получила, был: «Я говорю на двух из трех языков в твоем тексте, но все равно это не имеет смысла. Сделай перерыв, Семирамида.» Элли понадобилось две минуты тупого созерцания, чтобы понять, что Семирамида = царица Вавилона; Вавилон = языковая путаница; языковая путаница = сделай перерыв! Что буквально и было сказано в сообщении Лидии, и тот факт, что Элли понадобилось несколько минут, чтобы понять шутку, означает, что настало время выбраться из этой комнаты. Она рада за Стайлза, действительно, но ей не хватает тех дней, когда он был ее женушкой, а не Питера. В те времена она всегда могла рассчитывать на то, что он придет через двадцать четыре часа, максимум, и вытащит ее из страны Вавилонской путаницы. (Его выражение. Конечно, оно прижилось.) Но у Стайлза теперь есть Питер, есть что-то — кто-то — другой, вокруг чего он вращается. И это хорошо, потому что Элли пару раз желала, чтобы она и ее лучший друг были хоть как-то совместимы романтически, но это не так. Стайлз... Стайлз любит комфортные отношения. Ему нравятся мягкие и легкие вещи. Его представление о любви — это забрать детей из школы вместе и заснуть на диване вместе, не обращая внимания, когда твой партнер съедает весь оставшийся куриный карри. Эллисон хочет розы и драмы, хочет маниакального блаженства тогда, когда только влюбилась, и скорбь, когда это заканчивается, хочет, чтобы ее сердце выскакивало из груди, а легкие болели от того, как сильно ей хочется поцеловать кого-то. Также она действительно, правда любит секс. Очень. Это было бы несправедливо для обоих, если бы они оказались вместе. Так что, что Стайлз с Питером — это хорошо, это блестяще, и она обожает этого мужчину, правда. Но ей все равно не хватает своей женушки. Она тянется, стонет и чуть не опрокидывает тарелку, стоящую на краю стола рядом с двумя пустыми банками энергетика. Ни одну из которых она не помнит, чтобы выпила. Она хватает свой телефон. «Ты меня заженатил?» «Лора хотела покормить тебя перед школой. Она сделала тебе сэндвичи.» — моментальный ответ, — «Я добавил напиток для взрослых.» «Твои дети вырастут и будут думать, что кофеин хуже выпивки.» «Так и есть.» После этого Стайлз больше не отвечает, наверное, занят на работе, и Элли в итоге убирает тарелку, много крошек и пустые банки, раздумывая, как она чувствует себя, когда её женатит её псевдоплемянница. (С участием Стайлза, да, но.) Она не привыкла, чтобы кто-то, кроме Стайлза, заботился о ней. Остальные её друзья либо не такие, либо не в состоянии сделать это в большинстве случаев. Её мама никогда не была особенно заботливой, а отец... Он пытался. Но его представление о заботе в основном заключалось в том, чтобы всегда проверять, есть ли у нее газовый баллончик, когда она покидает дом, и запасные деньги на бензин. Она слишком устала и слишком запуталась, чтобы прийти к какому-либо выводу. Ей нужно просто очистить голову. На улице. На солнце. С каким-то отвлечением. Так уж вышло, что она знает отличный способ отвлечься. Она быстро принимает душ, переодевается и садится в машину, чтобы за десять минут доехать до детского сада Коры. Мей-Лин, их новая сотрудница, поднимает брови, удивленная. — Тетя Коры, верно? Что-то случилось? — Эллисон Арджент, — представляется Эллисон, уже привыкшая к процедуре забирания ребёнка, который ей даже не принадлежит. Дети — крошечные узники, запертые за решёткой ради собственной безопасности, и пару раз, когда она только начинала этим заниматься, она делала ошибки и едва избегала тотального досмотра, а возможно, и вызова полиции. — И нет, я просто подумала, что Кора захочет сходить на площадку. Погода сегодня отличная. Через несколько недель станет слишком жарко, чтобы даже двигаться, но пока стоит приятная, тёплая погода. Идеальная, чтобы проводить время на улице, особенно для светлокожих малышей. Мэй-Линн пожимает плечами: — Верно. Сейчас приведу её. Последний раз она была в углу для рисования. С этими словами женщина отбрасывает через плечо гриву плохо окрашенных волос и исчезает. + Пятнадцать минут спустя Кора уже крепко пристёгнута в своём детском кресле и без остановки болтает про львов, ручки и, возможно, космические корабли. (Элли не совсем уверена, говорит ли она про «Львооов» или всё же про «Инопланетяаан».) Эллисон время от времени издаёт одобрительные звуки, набирая короткое сообщение для Питера и Стайлза о том, что она «крадёт» их ребёнка, а затем заводит машину. В их районе есть хорошая игровая площадка, а рядом с ней — несколько ещё более хороших скамеек. Это вымотает Кору (что, если подумать, просто отличная идея, потому что сегодня вечером у Питера и Стайлза свидание, а Эллисон согласилась присмотреть за малышкой) и даст ей возможность отключить свой мозг и перезагрузить его. На английском. Только на английском. Конечно же, Кора довольно быстро понимает, куда они направляются, и начинает визжать на весь салон: — Горка! Горка! Но надо отдать должное Питеру и Стайлзу. Несмотря на то, что они избаловали своих детей до невозможности (и да, остальные им в этом помогали), у них есть несколько жёстких правил, которые они буквально вбили в подкорку. Например: Кора терпеливо ждёт, пока двигатель полностью заглохнет, прежде чем расстегнуть ремень, а потом остаётся сидеть на месте, не шевелясь, пока Эллисон не откроет дверь, чтобы вынести её. Честно говоря, Элли уверена, что малышка даже не касается дверной ручки. Как сказал Питер: — Хейлы — вымирающий вид. Мы не собираемся терять их под колёсами. Как только Кора оказывается на твёрдой земле, она сразу же хватает Эллисон за руку. Как вообще родители выдерживают это часами? У Элли начинает болеть спина уже через пару минут, пока она идёт, согнувшись, чтобы держать эту крошечную, низко висящую ладошку. Они без происшествий добираются до площадки, и Кора тут же мчится играть. Каждую минуту-другую она зовёт Эллисон посмотреть на что-то, но в целом прекрасно справляется сама. Что, конечно, удобно, потому что кроме них здесь только папа, читающий книгу на солнце рядом с коляской, где спит младенец, и угрюмый подросток, вынужденный присматривать за своими младшими братьями-близнецами. Эллисон наблюдает, как мальчишки снова и снова скатываются с горки, пока у неё самой не начинает кружиться голова. А Кора тем временем выкапывает яму в песочнице… и засыпает её обратно. Если её не остановить, она будет делать это часами: копать, закапывать, начинать заново. Тоддлеры. Ну что с них взять. Но в целом здесь тихо, спокойно. Эллисон уже полчаса не думает ни на одном иностранном языке, когда замечает Дженнифер, неторопливо проходящую мимо. Похоже, она просто вышла на прогулку. Возможно, осваивает район. Элли колеблется. Она может просто позволить женщине пройти мимо. Может перекинуться с ней парой слов. Может даже предложить присесть. Первый раз, когда Дженнифер пришла в дом Питера и Стайлза, Стайлз потом всю ночь был на взводе. Во второй раз он попросил их быть с ней помягче. А Стайлз никогда ни у кого не просит быть мягче. Он, конечно, думал, что ведёт себя незаметно, но Элли знает его уже больше половины своей жизни и прекрасно понимает, что заставляет Стайлза волноваться, а что — проявлять заботу. И где-то на пересечении этих двух понятий всегда, всегда находится горе. Стайлз притягивает к себе сломленных людей так же, как Лидия привлекает покорных придурков, а шарфы — Айзека. Он просто не может видеть чужую боль и не пытаться её утопить в объятиях и вязании. (Кстати, Айзек, помимо любви к шарфам, вообще-то очень хорош в психологии, особенно в области детской травмы. Он говорит, что Стайлз справляется со своими собственными шрамами, исцеляя других. Скотт же утверждает, что Стайлз не был таким гиперопекающим, пока его мама, Клаудия Стилински, не покончила с собой.) И будь он проклят за то, что повлиял на неё, потому что, прежде чем она успевает обдумать своё решение, она уже машет Дженнифер рукой, подзывая её. + Дженнифер вздрагивает, как испуганный олень, когда Эллисон неожиданно появляется перед ней, машет ей и предлагает присесть. Вообще-то, всё, что она хотела — просто осмотреть район и проложить себе маршрут до будущего места работы. Она не любит ездить на машине на короткие расстояния. Предпочитает ходить пешком. Конечно же, это всё из-за Джулии. Но из всех людей, которых она встречала у Питера и Стайлза, Эллисон была одной из самых… не шумных. Не агрессивно дружелюбных. И к тому же, после того как она уже целых десять секунд стояла на месте и тупо таращилась на Эллисон, притворяться, что не заметила её, было бы глупо. Поэтому она подходит, обходит песочницу — и, ах вот, в чём дело. Кора. Сосредоточенно копает яму и при этом что-то ей рассказывает. — Привет, — улыбается Эллисон, машет рукой. Её ямочки становятся чуть заметнее. — Присаживайся. Как ты? Дженнифер садится. Пожимает плечами. — Нормально. В понедельник выхожу на работу, так что просто… — она неопределённо машет рукой. Отец в таких случаях называл её «неуклюжей черепахой» — и всегда с улыбкой. Это до сих пор правда. — Это здорово, — тут же отвечает Эллисон, не давая тишине затянуться. — Я украла Кору из детского сада просто ради того, чтобы не сидеть дома. Дженнифер хотелось бы иметь такой же хороший предлог. Вместо этого она хватается за любую тему, чтобы сменить разговор: — Кто-то говорил, что ты работаешь из дома? Наверное, это был Стайлз. Стайлз очень много говорит. — Да. Я переводчик. Сейчас работаю над сборником стихов, и когда я сильно погружаюсь в процесс, у меня в голове начинается настоящий полиглотский хаос. Вот и пришлось сделать перерыв. — Элли, смотри! — требует Кора в этот момент. Эллисон оборачивается, кивает, показывает девочке большой палец: — Отличная яма, малышка. Продолжай копать, пока не найдешь кенгуру! — Нет, кроликов! — возражает Кора. Эллисон серьёзно кивает. Дженнифер едва сдерживает улыбку. — Должно быть, потрясающе — быть частью писательского процесса. Она — книжный ботаник, подайте на неё в суд. Эллисон пожимает плечами: — Да, это правда круто. На самом деле, я пытаюсь издать собственный роман. Оказывается, это гораздо сложнее, чем просто написать книгу. — О чём он? У Стайлза на руке вытатуирован «Франкенштейн», и Дженнифер интересно, о чём могла бы писать его лучшая подруга. Эллисон краснеет. — О, ничего особенного. Просто фэнтези. Там есть оборотни, охотники, обречённая любовь и всё такое. Агент, который рассматривает мой текст, говорит, что это подходит для раздела подростковой литературы, так что это не какое-то там «высокое искусство». Она смеётся коротко, так, как смеются люди, когда говорят о своём творчестве. В её голосе слышно, что она любит то, чем занимается, но ещё слышно, что она уверена — другие этого не оценят. Дженнифер считает, что нет ничего печальнее, чем любить что-то и стыдиться этого. (Посмотрите на неё, просто посмотрите.) Поэтому она тут же возражает: — Ничего подобного! Она подаётся вперёд, вся в своей учительской стихии. — Я преподаю английский в старшей школе, и, поверь мне, нет ничего более гибкого, чем подростковый мозг. Книги, которые они читают, формируют их, меняют взгляды, мечты, буквально на всю жизнь. Литература для подростков важна, потому что плохая книга в этом возрасте может нанести огромный вред. Так что не смей говорить, что твоя книга ничего не стоит только потому, что она для подростков. Подростковая литература значима, и если агент рассматривает твою рукопись, значит, она действительно заслуживает публикации. Эллисон мгновенно краснеет ещё сильнее и отводит взгляд. Дженнифер уже начинает сомневаться, не сказала ли она что-то не так, когда та наконец снова смотрит на неё — и улыбается. — Спасибо. Это жутко выматывает. Я уже исчерпала весь запас терпеливых слушателей и утешительных объятий среди друзей, так что… спасибо. Иногда действительно помогает, когда посторонний человек говорит тебе не сдаваться. Это… не совсем то, что хотела сказать Дженнифер, но ладно. Или не совсем ладно, но она решает не зацикливаться. Эллисон отмахивается от темы и спрашивает: — Так, английский, да? Тебе нравится? Ну, преподавать, я имею в виду? Дженнифер снова пожимает плечами: — Мне нравится показывать детям, насколько удивительными могут быть слова, книги, творчество. Не нравится то, что большинству плевать, они просто хотят получить зачёт и считают книги скучными. Она старается сделать занятия современными: включает цифровые медиа, даёт детям интересные задания — превращать книги в блог-посты, создавать страницы персонажей в фейсбуке, писать эссе о мемах и Джастине Бибере или о чём там сейчас модно. Некоторых это увлекает. Она пытается концентрироваться на них и не воспринимать равнодушие остальных слишком лично. Эллисон улыбается: — Это круто. Я преподавала французский в колледже, ну, в рамках вечерних курсов. Думала, может, пойти в образование, но потом как-то внезапно оказалась в переводах. И, наверное, это даже хорошо. Она кокетливо взмахивает волосами и картинно вздёргивает подбородок: — Я не самый терпеливый человек. Дженнифер смеётся: — О, я понимаю. В некоторые дни мне хочется ткнуть их палкой. — Вот видишь, а я бы, наверное, попыталась их убить. Серьёзно, я помню свои уроки французского в школе, и… Боже, я бы убила там всех. Включая себя, если бы была преподавателем. Это был факультатив, и никто его не воспринимал всерьёз. — Кроме тебя? — догадывается Дженнифер. Эллисон качает головой: — Да ни за что. У меня в семье есть французы. Я взяла этот предмет ради халявной пятёрки, потому что уже говорила на языке, а учебник смотрела, наверное, только с десяти метров. Участвовала в уроках? Ну уж нет. Дженнифер морщится — ей задним числом становится жалко учителей Эллисон. Та это замечает, пожимает плечами, ухмыляется: — Да-да. Именно так. А потом спрашивает: — Ну, и? Какая твоя любимая книга? Дженнифер прикусывает губу, размышляя, и, наконец, отвечает: — Не книга. Автор. Хэл Данкан. Его книги сложные, многослойные и очень злые, но слог… То, что он делает с языком, это… Она осекается, потому что если продолжит, то точно выставит себя сумасшедшей фанаткой. (Но это были её главные книги в подростковом возрасте, и она никогда от них не откажется.) Эллисон приподнимает бровь. — Звучит интересно. Надо будет посмотреть. Я вообще люблю что-то лёгкое, но иногда мне заходят и более сложные вещи. Самое лучшее в том, что мы снова живём со Стайлзом — это то, что теперь все наши книги снова в одном месте. На секунду Дженнифер накрывает волной воспоминаний: общее пространство, общие книги, совместные вечера, когда можно просто лениво читать на диване. Но в этот раз она не даёт себе утонуть в этих мыслях, а просто смотрит на Кору, играющую на солнце — яркую, счастливую, с громким смехом, стучащую лопаткой по земле. — Я могу одолжить тебе пару книг, если хочешь, — вдруг выпаливает она. И как средство отвлечения это работает на ура, потому что… она только что пригласила Эллисон. Ну, не к себе домой, конечно, но… предложила контакт? Одолжить книгу — значит, потом её вернуть, а это уже ещё один контакт. Возможно, потом они даже обсудят прочитанное… Эта мысль её не пугает. Она даёт себе время осознать это, прочувствовать. Не больно. Не неприятно. Она поворачивается к Эллисон — слишком поздно, чтобы притвориться, что это было спонтанное и непринуждённое предложение. Видит, как та смотрит на неё своими тёмными, внимательными глазами. В них читается… доброта. — Я была бы рада, — говорит Эллисон. — Я вообще редко выбираюсь из дома. Кстати, тебе стоит как-нибудь зайти ко мне, когда будет время. Я могла бы немного показать тебе город. Все самые интересные места — в стороне от туристических маршрутов. — Ох… Спасибо. Но я с понедельника выхожу на работу, так что, наверное, времени будет не так много. Эллисон пожимает плечами. — До понедельника ещё есть пару дней. Да и предложение без срока давности. Как только захочешь. Я же говорю — мне самой надо чаще выбираться, так что можешь стать моим оправданием. Она подмигивает, озорно прикусывая кончик языка. И вот теперь Дженнифер ясно видит, почему они со Стайлзом друзья. У них одинаковая… нет, не мягкость, но какая-то открытость. Добродушие. К чёрту сомнения. Она кивает и повторяет: — Я была бы рада. +