Реституция

      Он оставил голосовое сообщение… Ничего особенного, лишь напоминание о встрече и адрес заведения. Ги Хун ответил довольно сухо. Чаще всего он справлялся именно текстом. Собственный записанный голос Ги Хун недолюбливал: в нем отсутствовали низкие частоты, а без них и так травмированный голос звучал прямо хреново.       Ограничился Ги Хун коротким «Ок». Было бы странно писать в смс целое сочинение о том, что он думает по поводу их встреч. Он не какая-то истеричная малолетка с поруганными чувствами. Ги Хун в состоянии дождаться физического разговора и тогда внесет окончательную ясность.       Наконец, ближе к вечеру раздался звонок. После дежурных приветствий Ин Хо перешел к главному:       — Наши планы на вечер не изменились? Я выполнил свою часть уговора и надеюсь, ничто не помешает тебе выполнить свою.       Вот же закрутил! Вроде и напомнил, что он благодеяет не задаром, а вроде и оставил лазейку отказаться, но так, чтобы та стала совсем уж некрасивым поступком со стороны Ги Хуна.       — Приехать за тобой или хочешь добраться сам?       Ги Хун устало потер переносицу, мысленно взвешивая слова.       — Послушай, Ён Иль…       — Я не Ён Иль.       Внезапно Ги Хун онемел. Едва подобранные фразы разбежались врассыпную под черепной коробкой.       — Разве наша договоренность еще в силе?       — А что должно было ей помешать?       — Некоторые вскрывшиеся обстоятельства.       — Это какие?       — Какие? — слегка повысил голос Ги Хун. — Наши разные взгляды на дружбу.       — Ах, вот оно что. Я и понятия не имел, что дело в этом. А разве мы не уладили вопрос еще вчера?       — Не знаю, — в глубочайшем замешательстве Ги Хун снова умолк. Ведь стоило ему произнести это вслух, как стало ясно, что озвученные слова — сущая правда. Он не знал. — Мне важно, чтобы ты понимал: я очень благодарен, но у каждой благодарности есть границы.       — Я и не ожидал благодарности. Но ожидал, что твое желание оказать мне ответную услугу действительно такое сильное, как ты заверял.       Ги Хун ощутил себя пойманным в собственную ловушку. «Я бы очень хотел сделать что-то взамен» — это были сказанные им обещания, и никто его за язык не тянул. Более того, Ги Хуна даже убеждали, что взамен ничего не нужно, но он, не привыкший к безвозмездному добру, настоял на своем. То, что его долг сведут к единственному возможному исходу, Ги Хуну стоило заблаговременно учесть.       — Так и есть, — согласился он. Исполненный чувством ответственности перед данным словом, он добавил: — Мне действительно важно тебе отплатить. Но мне так до конца и не ясно, чем тебе так могут быть полезны наши встречи.       — На самом деле все куда проще, чем кажется… Ты подходишь к этому с неверной стороны. Ги Хун, я заеду через час, все верно?       — Я приеду сам.       — Исключено. Прошлое предложение аннулировано в связи со вскрывшимися обстоятельствами. Вдруг ты найдешь уловку не прийти.       — Я знаю, где это, — отрубил Ги Хун. — Буду через час.              

…

             Ин Хо высмотрел его еще на входе и двинулся навстречу. К вечеру похолодало и зарядил дождь, поэтому Ги Хун надел черную толстовку и пальто. Ин Хо помог ему снять верхнюю одежду. Ги Хун был в состоянии сделать это сам, но позволил поухаживать за собой только потому, что Ин Хо явно этого хотелось. Не впервые он обращался с Ги Хуном так, будто тот доводился ему ребенком. Пора было прояснить эту затянувшуюся нелепую ситуацию. Осталось только подобрать правильные деликатные возражения.       Едва Ги Хун сел и сделал заказ, знакомые мелкие покалывания тронули его конечности, затылок, даже боковые стороны языка.       — Когда следующий визит к врачу, напомни.       — Не то чтобы это имело значение, — неопределенно ответил Ги Хун.       С минуту Ин Хо удерживал чужой взгляд, затем все же переспросил:       — Поясни.       Ги Хун догадывался, что причина его прозвучит по-ослиному упрямо и даже глупо. Но другой лазейки соскочить со своих слов он так и не нашел.       — Хочу напомнить: я лишь обещал подумать, а не соглашался окончательно на помощь.       — А нам с господином Муном предлагаешь подождать, пока ты определишься? — Ин Хо издал тяжелый дребезжащий вздох. — Ги Хун, ты теряешь время, которое мог бы потратить на лечение. Через несколько лет ты пожалеешь, что выбрал гордость, а не заботу о себе. И закончиться это может очень плохо.       Ги Хун сделал глоток из своего бокала. Джин оказался просто великолепным. Мягкий можжевеловый вкус приятно щипал за язык и согревал горло с желудком. Пожалуй, в этом алкоголе Ги Хун наконец-то обрел свой напиток.       — Прием завтра, — ответил он только для того, чтобы нарушить молчание, которым они уже начали обрастать со всех сторон, как сорняком.       — Сообщат что-то важное?       — Скажут, нужна ли операция или обойдемся терапией.       — Независимо от результата, позвони мне после, хорошо? — с мягкой настойчивостью попросил Ин Хо.       Официант подал еду.       — А как тебе удалось договориться с фондом? — осторожным прощупывающим тоном уточнил Ги Хун.       — Связи.       — Это не посчитают за взятку?       — Разумеется нет. Я не давал никому никаких денег, а лишь пообещал услугу за услугу.       — А она тебе не доставит лишних проблем? Не придется не перед кем выстилаться?       — Это не столь важно, ведь мне взамен тоже пообещали ответную услугу.       — Кто?       — Ты, Ги Хун, — взгляд и улыбка Ин Хо таинственно замерцали, заставив Ги Хуна поерзать.       Пояснение особой ясности не внесло. Звучало все таким образом, словно дорогостоящая медицинская помощь и возможность просто поговорить с Ги Хуном — это одолжения одного порядка. Что, впрочем, совершенно не так.       — Что ж. О чем бы ты хотел поговорить со мной?       — Позже, — обозначил Ин Хо великолепно поставленным светским тоном и взял вилку. — Сначала поедим.       — Я не очень-то голоден, — это была правда. Блюдо Ги Хун заказал исключительно ради того, чтобы его тарелка не осталась на столе единственным белым пятном. — Чаще всего я пропускаю ужины.       — Оно и видно. Ешь!       Интуиция подсказывала: все отговорки сейчас бессмысленны. Ги Хун поковырял вилкой сырого тунца и начал есть маленькими кусочками.       Из-за случившегося между ними накануне Ги Хун слабо понимал, как сложится их дальнейшее общение. У него были размытые представления о сегодняшней встрече. В очередной раз случай напомнил Ги Хуну, как, порой, ожидания влияют на восприятие. В каждом слове и жесте Ин Хо он угадывал подвох, мысли были заняты единственно тем, чтобы не упустить очередной умысел со стороны приятеля.       Заметив на краю стола крупное насекомое, Ги Хун вздрогнул от испуга. Ему показалось, зелено-бурый урод повернул к нему свою башку и с отвращением уставился в ответ.       — Боишься насекомых? — спросил Ин Хо.       — Нет, просто не ожидал его здесь и сейчас увидеть, — в доказательство своих слов Ги Хун с деланным любопытством рассмотрел эту тварь. — Похож на палочника, скрещенного с кузнечиком и крабом.       — Это богомол, — Ин Хо бесстрашно подсунул палец уроду и тот тут же взобрался на него. — Один из животных одиночек. В животном мире все спешат спариться с большим количеством особей, особенно насекомые, чей век очень короток. А он… он сам по себе.       По спине Ги Хуна побежали мурашки: он знал наверняка, что всем этим ему пытаются сказать. Но опять же, существовал шанс, что из-за обострившейся подозрительности он видел удвоенный смысл там, куда его не вкладывали.       — Разве ему не пора спать?       — Да, странно. Для него уже довольно прохладно. Эй, парень, тебе давно следовало уйти на зимовку, — Ин Хо пересадил урода в ближайший от них цветник.       Музыка, хоть и играла только внутри заведения, была слишком басистая. Для чувствительного слуха Ги Хуна временами она казалась пистолетными выстрелами. Ему хотелось уйти. Словно прочитав его мысли, Ин Хо вдруг предложил:       — Как ты смотришь на то, чтобы продолжить разговор у меня дома?       — Нет.       — Просто нет? Причины не озвучишь?       — Причина в том, Ён Иль…       — Не называй меня так.       Ах ты ж черт! Видит бог, он это не специально.       — Причина в том, что я совершенно не представляю, что такого могу тебе рассказать. А даже если таковая тема и найдется, я все равно останусь с чувством невыполненного долга.       — Почему ты все время переспрашиваешь, что ты мне будешь должен? Мы же это уже обсуждали.       — Потому что я понимаю, что предлагаю тебе взамен какое-то дерьмо.       — Во-первых, не дерьмо. Во-вторых, ты думаешь, что не достоин помощи просто так?       Ги Хун растерянно моргнул.       — Но зачем это тебе? Какие-то странные разговоры, кому это вообще интересно?       — Мне нравится устройство людей. Они то все разные, то совершенно одинаковые.       Заявление это напрашивалось на психический диагноз.       — Мне нравится узнавать то, как люди думают. Нравятся они с этой точки зрения.       — Но почему я?       — Ты кажешься искренним. Ты именно такой, каким выглядишь. Мне нравится то, как ты рассуждаешь, нравится твой человеческий опыт. Хочется раскачать тебя. В тебе есть потенциал, не такой как у других — сильнее.       Ги Хуну с трудом верилось, что он может быть Ин Хо идейно близким человеком.       — Ты меня даже не знаешь.       — Больше, чем кто-либо.       — В каком смысле? — его накрыло странное нелепое беспокойство.       — Не бери в голову, это просто форма речи. К тому же, — продолжил Ин Хо, смотря на Ги Хуна пристально и испытующе. — Ты обезоруживающе приятен мне.       Теперь от Ин Хо веяло каким-то фанатичным обожанием, из-за которого моментально стало неловко.       — Это прозвучит чудаковато и даже жутко, но рядом с тобой я вспоминаю дом своего детства. У нас был яблоневый сад, и в сезон запах зеленых яблок заполнял весь двор. Когда ты рядом, ко мне приходит этот запах.       — Ну, — хмыкнул Ги Хун, — очевидно, что раз он приходит к тебе, когда я рядом, то он идет от меня.       — Позволишь? — пальцем Ин Хо поманил его ближе, а сам склонился к Ги Хуну и принюхался. Ги Хун дал ему пару секунд, затем отстранился.       — Оно?       — Не разобрал. Не против?       Ги Хун кивнул, и на этот раз нос Ин Хо почти уткнулся ему в висок. Совсем как в прошлую их встречу. Наконец, он отклонился назад и вынес вердикт:       — Да, это определенно оно.       В замешательстве Ги Хун почесал руки. Он пользовался этим мылом уже много лет. Такое домой покупала еще его мать, а после ее смерти Ги Хун по привычке просто брал с полок магазина то, что уже хорошо знал. Он многое делал по старым привычкам матери, у него так и не вышло до конца с ней развязаться. Он продал ее квартиру в Ссангмун-доне, но это оказалось для Ги Хуна пределом сепарации. Впрочем, он мало об этом печалился. Жить по накатанной — это следование своеобразному порядку.       — Значит, тебе хочется встреч ради, м, запаха?       — В том числе, — Ин Хо медленно и как бы случайно провел ладонью от локтя до предплечья Ги Хуна и сразу же отнял руку. Неосознанно Ги Хун положил свою кисть на все еще теплое место, где его только что касались. — Мне понравилась тема условностей. На досуге я поразмыслил над ней… Помнишь же, есть собака-собака и собака-человек? Все как у людей: солнце светит всем одинаково, но кто-то попадает в высшую касту, а кто-то становится их прислугой.       — Ты сам когда-то нуждался в деньгах, почему же рассуждаешь об этом настолько свысока?       — Кстати, мне придется с этим разобраться, — легко парировал Ин Хо. — У меня дома есть одна книга с сюжетом о том, как желание человека определяет развитие его личности, ценности, стратегии, ориентиры. Мне бы хотелось, чтобы ты прочел ее. Тогда у нас появится большая тема для обсуждения…       — Я не стану ничего читать сейчас, — твердо припечатал Ги Хун. — У меня концентрация внимания снижена, память дырявая, какие мне книги, я иногда забываю, зачем в комнату вошел.       — Справедливо, — быстро согласился Ин Хо. — Тогда я сам растолкую свою мысль. В начале десятых годов в Америке промышляла одна мошенница. Много лет она вертелась в кругах богатых людей, удачно выдавая себя за наследницу крупного состояния. Как ей удавалось всех водить за нос — вопрос сугубо риторический. Куда важнее для нас — ее представление о себе. Она не считала себя аферисткой, а действительно думала, что богата. Просто ее деньги по какой-то неведомой ошибке лежали на счетах других людей. В целом, желание быть в высшей касте уже наполовину определяет тебя как представителя этой касты. Это пока сложно понять так сразу, но мы никуда не торопимся. Читать длинные монологи о силе аффирмации не стану, со временем ты сам придешь к верному выводу.       — Почему ты считаешь, что я все это пойму?       — Хороший вопрос, — вновь уклончиво ответил Ин Хо.       К столику подошла официантка, чтобы убрать грязные тарелки. Ги Хун попросил повторить джин.       — К сожалению, этой марки больше нет, порекомендовать вам что-либо еще?       — Нет, спасибо, тогда достаточно.       — У меня дома есть такой джин, — сообщил Ин Хо, как только девушка ушла.       Ги Хун с насмешкой вздохнул.       — Особенная книга, особенный джин… Все-то у вас есть. Я почему-то уверен, что, если понадобилось, у вас оказались бы Сокровища Лимы, Меч «Хонджо Масамунэ» и даже сам Иисус Христос вот прямо сейчас сидит у вас дома.       Ин Хо широко улыбнулся.       — Почему мы снова на «вы»? — заметил он. — Ты от меня дистанцируешься? — лицо его осталось нечитаемым, так что о мыслях Ин Хо Ги Хун только догадывался. — Чего ты такого боишься у меня дома?       — Я ничего не боюсь.       — Но опасаешься. Что я сорвусь, как только у меня появится повод снова тебя поцеловать?       По небольшому опыту общения с Ин Хо Ги Хун сообразил: имея дело с этим человеком, будет не лишним уточнить:       — Нет. Ты ведь извинился.       — Тогда в чем состоят твои опасения?       — Я просто не хочу.       — Это не причина, это следствие. А причина — страх?       — Я не боюсь, — Ги Хун помедлили, взвешивая мысль, что должен донести. Не стать бы ему посмешищем. — Просто я не думаю, что нам это нужно.       Почему для него так сложно выражать свои настоящие чувства? Внутри своей головы он звучал достаточно красноречиво. Однако мысли не рождали слова.       — Если не боишься, тогда едем?       Он в полной мере понимал, что это ребячество, что его просто берут на слабо. Но еще Ги Хун знал о себе неоспоримую вещь: в силу собственной порядочности он готов был сдохнуть за вызов, который ему бросали.       

…

             Дом Ин Хо оказался воплощением сдержанной гармонии. Здесь не царствовал попсовый минимализм или вычурный безвкусный ампир. Это была с любовью сохраненная классика. Такие дома претворяли в жизнь сам термин «дом», от которого сразу теплело на сердце. Ведь настоящий дом — это не крутой цвет стен или новомодная автоматизация. Это редкий коллекционный ковер, что достался от бабушки, любимое и немного мятое кресло, семейный сервиз и самое главное — люди, которые когда-то жили под этой крышей. Создавалось впечатление, что дом достался Ин Хо в наследство и с тех пор здесь ничего кардинально не меняли: только реставрировали и кое-где осовременивали новыми технологиями для удобства. Это был хорошо сохраненный дом зажиточного человека, который позже он передал своему сыну. Ничего резко не бросалось в глаза, не выбивалось из общей картины. Все кусочки, из которых состояло это место, соединялись в цельное полотно, единую сквозную историю его хозяев.       Однако что-то в этом образе не сходилось с реальностью. Да хотя бы тот факт, что Ин Хо не могли оставить такое наследство. Иначе бы он не попал на игры.       Ги Хун прошелся по главной комнате, изучая ее особенно любопытные уголки. Ин Хо проводил его фигуру глазами, оценивая, приглядываясь к новому человеку в привычной ему обстановке своего жилища.       — У тебя славно тут. Всё на своих местах, — Ги Хун даже купил бы себе точно такой же дом, если бы ему было не насрать, где жить.       По всем внешним признакам Ин Хо остался очень доволен комментарием, как если бы похвалили не дом, а его самого. Хотя недалеко ушло от правды. Сам Ин Хо тоже был сдержанным, классическим и прятал в себе много тайн и нестыковок.       — Там еще спальня есть, — он указал куда-то себе за спину, но следом впал в явно притворный ступор. Рот его в шоке открылся, глаза зажмурились. — О черт! Я не хотел, чтобы это так прозвучало.       Ги Хун с недоверием покосился на него. О, конечно же этот тип хотел, чтобы так оно и прозвучало. Он подошел к одному из комодов и присмотрелся к статуэтке, изображающей обнаженные тела мужчины и женщины. Сидя у ног женщины, мужчина приклонялся к ее протянутой ступне. Если статуэтка и хранила в себе глубокий смысл, то его перебивал внешний прямолинейный эротизм.       — Это гипс, — сказал Ин Хо. — Незамысловатый и очень простой материал, но мне нравится. Зрительно он кажется твердым. С другой стороны, стоит ему только упасть, и все разобьется вдребезги. Символично, надо думать.       Ги Хун всем своим нутряным существом чуял: ему пытались что-то донести, но он так и не поддался этому сигналу.       — Я в этом не разбираюсь, — откомментировал он и, двинувшись дальше, остановился у стеклянной двери на французский балкон.       — Не обязательно разбираться в чем-либо, чтобы почувствовать. Искусство — это еще и про эмоции.       Ги Хуну стало смешно. Может быть Ин Хо и вырос в культурной семье, где детей водят по филармониям да выставкам, и потому он на уровне ощущений угадывал посыл всяких духовных вещей. Вот только Ги Хун рос совершенно на другой идеологической пище. Книга, обсуждение статуэтки и беседы в обмен на лечение… Забавно, как Ин Хо пытался его культурно обогатить.       Почувствовав, как к нему заходят со спины, Ги Хун усилием воли задвинул беспокойные мысли подальше.       — Выпьешь?       — Давай.       — Чего сейчас хочется?       — А что есть?       — Всё.       — Тогда я буду то же, что и ты.       — Я почти не пью, прости, компанию не составлю.       Свободной от трости рукой Ги Хун согласно махнул: принято.       — Ты обещал джин.       — Точно. Минуту.       На этот раз он не услышал, как к нему подошли. Ин Хо передвигался бесшумно, по-кошачьи. О том, что он близко, Ги Хуну подсказало обоняние. Он услышал чужой парфюм: это был запах кристальной чистоты, от которой, казалось, даже на зубах хрустит.       Ги Хун крутанулся на пятках, неаккуратно зацепив бедром стену. Поняв, что оказался буквально загнан в угол, он зачем-то выставил впереди свою трость, как если бы хотел создать из нее ограду.       Как ни странно, именно Ин Хо пришел ему на помощь.       — Присядешь? — предложил он, указав на диван.       Нога Ги Хуна к тому моменту уже порядком устала, поэтому он согласился. Ин Хо устроился рядом и протянул ему бокал с напитком. Ги Хун сделал глоток. Это был тот самый джин, немного тоника и капелька лаймового сока.       — Тут все такое, — заговорил Ги Хун, стараясь не наткнуться на направленный в него взгляд, — будто все здесь мне уже знакомо…       — Будто ты тут уже бывал? — подсказал Ин Хо.       — Нет, точно не был. Просто я… — в голове путалось. Ги Хун не помнил даже смазанных событий, которые бы могли происходить в этом месте. Нет, это что-то другое. Здесь его несовершенная память не ошибалась. В ее опустошенном резервуаре нет даже намека на какие-то сцены. А даже если и есть, то они словно бы стерты мягким ластиком, а не вырваны грубо, как события после бунта. — Знаешь ощущение, когда тебе хочется попасть туда, где ты никогда не был?       — Нет, честно, не знаю.       — Здесь именно так… словно это место мне… — Ги Хун вгляделся в лицо Ин Хо. Нестерпимо хотелось, чтобы его поняли чуть больше. Но ускользающие образы окончательно вытеснялись мыслительным процессом, и Ги Хун, вздохнув, сдался. — Проехали. Я не сумею это объяснить. Наверное, мне просто очень понравился твой дом, вот и всё.       Ин Хо обратился к нему всем корпусом. Невольно Ги Хун тоже повернулся к нему.       — Что тебя сейчас больше всего беспокоит? — очевидно, он начал то, ради чего они сюда приехали. — Мы договорились, что я буду задавать вопросы, а ты постараешься отвечать на них честно. И не волнуйся, я гарантирую, разговор останется только между нами.       Ногтями Ги Хун поскреб сначала внутреннюю часть ладони, затем внешнюю.       — Не возражаешь? — интонация вышла двоякой. Вроде и вопрос, а вроде и утверждение. Не дожидаясь сигнала согласия, Ин Хо забрал бокал. Отставил его в сторону и взял Ги Хуна за руки, не дав ему начать себя расчесывать. — Что больше тебя беспокоит сейчас? — повторил он. — Перечисли в порядке возрастания.       — Голос, — Ги Хун всего секунду подумал над тем, в какой последовательности расположить оставшиеся проблемы: — Нога, память.       Развернув его руки ладонями кверху, Ин Хо принялся гладить их в середине круговыми движениями больших пальцев. Прикосновения попеременно посылали в тело Ги Хуна то нервозность, то приятную слабость. Эти странно разные ощущения накатывали приливами и отливами.       — Ты уже когда-нибудь забывал что-то очень важное тебе?       — Я… — Ги Хун замер, давясь запинающимся дыханием, — я не понимаю…       — Прежде у тебя случались провалы в памяти? — конкретизировал Ин Хо.       — Я далеко не самый внимательный человек, но даже если что-то забываю, то на месте воспоминаний остаются что-то вроде ощущений о случившемся.       — Хорошо, дыши. Пока отложим эту тему. Какой период жизни ты помнишь лучше всего?       — Ён Иль, у меня не получится, — с дрожащим вздохом сказал Ги Хун.       — Получится. И я не Ён Иль. Скажи мое настоящее имя.       Рот Ги Хуна несколько раз открылся и закрылся. Поглаживания сделались чуть настойчивее. В условиях их странно протекающих взаимоотношений эта близость представлялась неуместной, но предъявить Ги Хуну было нечего. Ин Хо не проявлял навязчивости. Эта контактность являлась частью его характера, средством коммуницировать с людьми.       — Ги Хун. Чем сложнее задание, тем интереснее, разве нет? Посмотри на меня. Ответь на мой вопрос. Какие периоды жизни ты помнишь лучше всего?       — Детство.       — Детство. Много впечатлений, да? Там жизнь только познается, дни не похожи друг на друга. Все такое новое, большое и интересное, а вся жизнь впереди.       — Да.       — А во взрослом возрасте есть такой период?       — Наверное, все, что связано с моим браком.       — Секс, значит.       — Не только, — неуверенно возразил Ги Хун.       — Сексуальный аспект, отношения, если выражаться точнее. А еще?       Разговор нравился Ги Хуну все меньше. Ин Хо не прекращал легонько гладить его ладони. Из его узловатых пальцев струились нежность и опыт. Ин Хо слушал внимательно, словно впитывал в себя все происходящее. Притаившись, он следил за губами Ги Хуна: как они двигаются, как раскрываются при речи, как сжимаются или как язык облизывает их. Не то чтобы Ги Хун много говорил. Но Ин Хо вознамерился не упустить даже слова.       — Игры, — произнес Ги Хун с тихой уверенностью.       — Как думаешь, почему именно эти периоды ты помнишь особенно хорошо?       Вопросы сыпались один за другим — Ги Хуна начали изучать слишком подробно. Немного кислым выражением физиономии он обозначил свой протест в отношении скорости развития событий.       — Не сиди с таким лицом, словно от твоего ответа зависит будущее корейской нации. Мы просто разговариваем. Озвучивай то, что приходит на ум.       — Я не знаю, почему именно эти периоды особенные для меня.       — Мы всё о себе знаем. Ги Хун.       — А?       — Будь со мной, — поймав взгляд его блуждающих глаз, Ин Хо повторил вопрос: — Почему именно эти периоды ты помнишь лучше всего?       Он терпеливо подождал, пока Ги Хун покопается в своих замороченных мозгах.       — Они… они самые яркие?       — Ты это у меня спрашиваешь? Ги Хун, ты мог бы стараться лучше! Это не магия, раз — и всё. Нужно докопаться до сути. Забудь, кем являешься в реальном мире. Погрузись в себя, увидь себя настоящего, а затем выйди за пределы.       Восстановив, наконец, такую нужную ему сейчас трезвость ума, Ги Хун вырвал руки из чужих пальцев.       — Чего ты вдруг полез ко мне с советами, о которых тебя не просили?       — Это поможет тебе наладить связь с собственными чувствами. И как только организм поймет, что ты в гармонии с собой, он приоткроет то, что однажды закрыл — твои воспоминания. Но если ты не поможешь себе сам, никто не поможет. Это на 90% твоя работа. В моих силах лишь направить тебя, но… Человека, который спит, можно разбудить. Человека, который притворяется, что спит, разбудить нельзя.       Это умозаключение в отрыве от озвучившей его личности было здравым. Вот только Ин Хо слишком много возомнил о себе и своей исключительной всесильности. С выражением полного скепсиса Ги Хун уставился на него. У Ин Хо мания величия, однозначно. С таким-то отношением ко всему, с таким уверением, что именно он вытащит Ги Хуна из ямы под названием собственное сознание… Чего уж говорить, он даже себе фальшивое имя выбрал под стать: «Я — номер один».       — Мне не нравится копаться в себе настолько глубоко.       — Почему? Там слишком много всего? В пустоте бы тебе понравилось копаться больше? — Ин Хо покачал головой, как бы сам отвечая на свой же вопрос. — Поверь, хуже, когда внутри нечему умирать, нечему мучиться.       — Мы так не договаривались.       — Именно об этом мы и договаривались. Я обещал не трясти из тебя тайны, но не обещал, что не буду втягивать тебя в неприятные темы, — он снова покачал головой. — Ги Хун, все очень плохо. Тебе следует отложить свое эго. Я не твой психотерапевт, но знаю, какими ключами пользоваться и как. Мы сами в состоянии помочь себе, если знаем, куда двигаться.       Мысль о том, что этот разговор мог быть не безнадежной болтологией, а терапией, кипятком растеклась где-то в животе. Все это выглядело так, словно Ги Хун наконец получил шанс подобраться к ответам на свои вопросы. Часы спустя он не сумеет ответить себе, почему в тот момент все же отступил. Вероятно, внезапная правда показалась ему очень страшной.       — Я не сомневаюсь, что ты умеешь все эти штучки, Ён Иль, но также знаю свои способности…       — Не называй меня этим дурацким именем! — перебил он не грубо, но настойчиво.       Ги Хун запнулся, не поверив своим ушам.       — Ты придумал это дурацкое имя!       — А ты в него поверил!       — Хах? Мне теперь подозревать людей в том, что они называются вымышленными именами? Спасибо, твоими стараниями начну.       — Я холодею от одной мысли, что люди могут вообще доверять хоть кому-то, — Ин Хо подал ему недопитый бокал. — И хватит уже страдать по Ён Илю! Он сердобольный тюфяк, и я ревную.       Глоток джина едва ли не застрял у Ги Хуна в глотке.       — Голова разболелась, — он отставил стакан на журнальный стол. — Я больше не в состоянии ни о чем говорить.       — Не сказал бы, но если ты так хочешь, то закончим. В следующий раз продолжим с того места, на котором остановились, — Ин Хо подвинулся к нему практически вплотную. От резкой и внезапной близости чужого тела Ги Хун задышал чаще, зашарил по сторонам взглядом в поисках пути отступления. — Видишь, с тобой ничего не случилось. Зря только наводил панику.       Ги Хуну стало стыдно. Он подумал плохо о человеке, который хотел ему помочь. Подумал не единожды за сегодняшний вечер.       — Или ты так спешишь закончить, потому что наоборот разочарован? Что, если тебе просто подсознательно хотелось, чтобы что-то случилось? — Ин Хо ответ был не нужен. Черные расширенные зрачки пробежались от правого глаза Ги Хуна к левому. Ги Хуна повело, когда он поймал себя на мысли, что еще никогда этот человек не подходил к нему так близко. И выводы из этого напрашивались весьма тревожные. — Скажи мое настоящее имя.       — Черт, да что на тебя опять нашло? — выгибаясь в спине, Ги Хун отклонялся дальше, но Ин Хо все напирал.       — Скажи. Мое. Имя. — Черты его лица остались вроде и прежними, но знакомые линии казались Ги Хуну чем-то иным и делали Ин Хо опаснее и строже.       — Блядь! Хорошо. Ин Хо. Ин-Хо! Слышишь?       — Еще скажи.       Заминка Ин Хо с толку не сбила. Снова взяв Ги Хуна за руки, он вернулся к прерванному занятию с еще большей отдачей. Только теперь его пальцы казались обжигающими, а взгляд стал каким-то сыто восторженным. Затем он поднялся на одном колене, нависая над Ги Хуном скалой, и настойчиво приложил его ладони к своей груди.       — Иди ко мне.       Ги Хун в панике замотал головой.       — Давай не будем портить наши отношения вот этой вот всей пид…       — Вдруг им наоборот суждено стать только лучше?       — Это вряд ли…       Без особого труда Ин Хо аккуратно повалил его на диван. Стоящая рядом трость соскользнула с подлокотника и звонко ударилась о пол. Шум прозвучал для Ги Хуна сродни сирене. Где только была его голова? О чем он думал, когда ехал сюда?       Ги Хун едва ли не заверещал, но изменившийся голос спас его от позора и смягчил возглас. Шок вытянул из Ги Хуна по-настоящему красочные восклицания и ругательства. Он не представлял прежде, что способен так голосить!       Ин Хо натурально растерялся.       — Ги Хун, ну хватит уже… Вот дурной! И откуда только голос прорезался?       — А-а! А-а!       — Ги Хун!       — А-А-А!       Ин Хо попытался закрыть ему ладонью рот, но наткнулся на сильное сопротивление. Внешне слабый, но гордый, Ги Хун был готов отбиваться до последнего.       — Да что происходит?       — А-а-а-а-а!       — Бога ради, Ги Хун, соседи вызовут полицию!       Выпрямившись, Ин Хо уставился на резко заткнувшегося Ги Хуна. Секунда, и его разобрало смехом. Он хохотал и хохотал, открыто и смело, откидывая назад голову.       — Спасибо тебе, — успокоившись, сказал Ин Хо, — я давно так не смеялся.       Сев, Ги Хун лихорадочно поправил на себе одежду, пригладил волосы и попытался дышать ровнее и свободнее. Он заозирался по сторонам в поисках трости. Ин Хо поднял ее и протянул ему прямо в руки.       — Не смей ее касаться больше!       — Ги Хун, ну перестань, — необычайно ласково заворковал Ин Хо. Подавшись к Ги Хуну корпусом, он помешал ему встать. — Да что я такого сделал-то?       — Ты унижаешь меня!       — Никогда.       От обиды хотелось рвать и метать. Почему стоит ему найти что-то хорошее, как оно тут же оборачивается дерьмом? Стоит ему захотеть чего-то, даже самого простого, как в тот же миг становится ясно, что он никогда не получит этого, как бы ни старался? Ему сделалось противно из-за того, что он так ошибался в этом человеке. Лучшем человеке, которого Ги Хун когда-либо встречал.       Заметив, какими потухшими сделались глаза Ги Хуна, Ин Хо продолжил:       — Я бы никогда тебя не унизил.       Он смотрел на него озадаченно, силясь понять, в чем же его вина. Ги Хун не хотел ничего доказывать. Бесполезно. Он был не в состоянии говорить об этом вообще.       Не желая оказаться в центре разворачивающейся драмы, Ги Хун встал. Его лицо выглядело жалко, уж наверняка. О каком унижении он только говорил? Ин Хо даже не нужно было пытаться унизить его. Он мог просто наблюдать со стороны, как Ги Хун сам лишает себя всякого уважения.       — Я уезжаю.       — Хорошо, едем прямо сейчас.       — Я доберусь сам.       — Не хочу, чтобы ты уходил от меня в таком неопределенном настроении.       Ги Хун торопливо зашагал к выходу. «Цок-цок-цок» — трость выдавала его ритм и желание поскорее уйти.       Ин Хо догнал его уже на пороге, подал пальто.       — Я все-таки объяснюсь по поводу случившегося. Хочу, чтобы ты знал: ты первый человек, с которым я так быстро иду на сближение. Для меня это не характерно, я совершенно не такой. Да, ты не обязан мне верить, поэтому и не понимаю, как себя теперь вести.       Ги Хун замер, выпрямился и, не оборачиваясь к Ин Хо, тяжело вздохнул.       — Даже не знаю, что на это ответить.       — Мне просто хотелось тебя расшевелить. У тебя всегда такое лицо… Ты будто сидишь глубоко внутри себя, и только когда что-то сильное и тревожное извне тебя задевает, ты наконец возвращаешься в реальный мир. Ты мне не безразличен, Ги Хун, я хочу, чтобы у тебя все наладилось. Поэтому я позволил себе действовать импульсивно, не обдумав последствия тщательнее. Скорее всего такая стремительность тебя и смутила. Пожалуйста, пойми, я позволил себе это только потому, что очень хотел стать ближе к тебе. Давай обсудим в другой раз все, что тебя беспокоит, чтобы мы разобрали это и в дальнейшем лучше понимали друг друга?       С минуту Ги Хун простоял, молча глядя перед собой. Наконец, кивнул и потянулся к дверной ручке. Он хотел верить Ин Хо. По совершенно необъяснимым дичайшим причинам он хотел, мать его, поверить ему вновь! В душе отчего-то снова теплилась маленькая упрямая надежда, что они еще могут подружиться. Ги Хун не имел ни малейшего понятия, что толкало его к Ин Хо. И как этот человек умудрялся одновременно вызывать у него и болезненное отторжение, и безусловный интерес к своей личности.